не со мной, но в моем сердце

Глеб сидел на холодном подоконнике, закрыв глаза на мгновение, позволяя каплям дождя стучать в ритме повторяющихся мыслей. С каждой затяжкой он чувствовал, как кусок серого настроения растворяется в тумане курительного дыма, но на его место тут же приходил новый, более тяжелый. В такие моменты ему казалось, что весь мир за окном — это всего лишь отражение его внутреннего состояния: серые улицы, мокрые тротуары, безразличные прохожие, укрывшиеся под зонтами. Дверь открылась и в квартиру вошел он. Кудрявые волосы, намокшие от дождя, темная куртка - на улице ноябрь как-никак, джинсы с маленькими точками грязи, видимо, наступил в лужу. Вразвалку шагал по коридору, оставляя за собой капли воды, как напоминание о том, что мир за пределами стен продолжает метаться в танце холодного ветра и дождя. Он остановился на пороге кухни, глядя в окно, где тускло горело теплое освещение. Внутри было уютно и спокойно, и, хотя во всей квартире царила тишина, он чувствовал его. Серафим, его вроде как парень, обычно возвращался домой позже, а иногда и не появлялся сутками – работа заглатывала с костями. Глеб верил, что работа. Викторов тушит сигарету об подоконник, бросая бычек в банку из под огурцов, полную таких же окурков. Встал на пол и потянулся к шкафу. Заварив чай в милой кружке с котами, что никак не сочеталась с витающей в воздухе атмосферой, он поставил её перед Серафимом, что не удосужился даже поздароваться и начал ворошить свои мысли, вспоминая те моменты, когда ноябрь казался не таким мрачным. Они с Серафимом часто прогуливались под дождем, смеясь и шутя, не обращая внимания на промокшие одежду и обувь. Теплота его голоса до сих пор звучала в ушах, вызывая улыбку. Сейчас все... координально по другому. Глебу не то, чтобы нравится. Нет, ему совсем не нравится, но по другому нельзя. Другого выхода нет. Или он не искал?

***

Серафим жмется ближе, проводит носом по скулам, вдыхая, казалось бы, знакомый, но такой чуждый запах. Успокаивает, одновременно с этим будоража. Напоминает о чем-то, что было когда-то важным, но все становится размытым, словно старый снимок. Грубая рука ложится на шею, сжимая, стараясь не передушить. Между ними так мало расстояния, что Глеб слышит, как Сидорин размеренно дышит, вскрывая чужое лично, как будто его и нет. Его и правда нет, ни личности, ни личного. Пустышка. Уебать, нагнуть, выбросить. От собственной жалости хочется смеятся. Глебу всегда смешно. Смешно было и когда Серафим впервые на него сорвался, когда впервые поднял руку, когда от него впервые пахло чужими духами. Женскими. Глеб как та самая влюблённая девчонка, что прибежит по первому зову, даст себя выебать а потом уйдет, без слов понимая, что большего от нее не хотят. Собственная жизнь кажется вселенной шуткой. Викторов пропускает момент, когда они меняются местами - теперь Серафим жмется спиной в стену, но четко помнит теплые руки, что опустились на его плечи, не надавливая вовсе - не сдвинули бы и осиновый лист, но Глеба сдвигает. Тянет вниз, послушно, где ему самое место. Смотрит на Серафима снизу вверх, как он любит. С правильного ракурса. С ракурса, который нравится Серафиму. В теплоту рта проталкивается два пальца, давят на корень языка, до предела, до тошноты. Пальцы в слюне, она стекает и тянется меж подушечек, а потом остается на одежде Викторова. Глеб облизывает потрескавшиеся от бесконечного количества сигарет губы. Член касается губ, обмазывая в смазке, а после входит в полость рта, сначала на половину, чтобы Виторов привык и не дал рвотным позывам перейти во что то большее, а после, запуская пальцы в темные кудри, начал насаживать Глеба. Грубо, не церемонясь. С ним так и надо. Никаких нежностей. Глеб смеется. Истерически, пуская вибрации, от чего Сидорину становится даже приятней. Смех - защитная реакция. Ему смешно всегда, в любых ситуация. Грусть, радость - без разницы. Чистое вдохновение, думает Серафим, сжимая пальцы на горле Викторова, на кадык до боли, превращая смех в хрип. Крыша едет не останавливаясь, он уже давно из своей черепной коробки смотрит на звёзды на прямую. Осознание собственной жизни догоняет и стучит по голове молоточком, напоминая, что это сделал он. Сам довел себя до такого состояния, сам лишил себя любой радости - какой самостоятельный. Во рту растекается что-то теплое, вязкое, горькое. Хочется сплюнуть, но подбородок сжали чужие пальцы. — Ты же хочешь меня порадовать, куколка? — улыбается. Самоуверенно улыбается, знает, что Глеб все сделает. Все, что попросят. А это " куколка" так врезается в память. Что-то нежное, но опошленное до тошноты, до головокружения. Серафим отвлекается на звонок, выходит из комнаты, в ванную, а Глеб остаётся собираться с мыслями. Встает на дрожащих ногах - колени болят, дрожат. Взбирается на подоконник, осматривая двор, однотипные серые многоэтажки и вновь зажигает сигарету. — Куколка, мне уехать нужно. По работе, — чеканит быстро, заученно Шебуршание в коридоре, звон ключей, хлопок. И все? Глеб привык. Глеб привык, но израненное сердце продолжает ныть от этого равнодушного тона. Спустя пару минут в соседней многоэтажке, в одной из квартир загорается свет. Окно не зашторенно, рассмотреть происходящее можно легко. Вот только от одной мысли противно. Противно, что его пальцы трогали другую, косались ее, перебирали чужие волосы, что раньше Серафим любил делать с его кудряшками. С ней он добрый, улыбчивый Её он любит и действительно ценит, а Викторов так, нагнуть и бросить. Ахахах, сука Смеется, смеется. Сигарета за сигаретой, некоторые даже тушатся о собственную кожу - ничего не чувствует. Глоток за глотком горькой спиртной жидкости. Хочется влить в себя все, чтоб потом выворачивало, душило. Курение губит, но он губит быстрее