my anxiety is a perpetual motion machine

***

Дни ползли дождевыми червями, сменяясь на недели. Джерард не замечал их. Эти недели. Не было ни одной, что ощущалась бы иначе. Все они были одинаковые: пахнущие затхлым воздухом, чужим грязным потом и тем особым типом одиночества, который можно почувствовать только днём — среди людей, среди света, среди нормальности. Одиночество не как тишина. Одиночество как момент, когда говоришь, а тебя не слышат. Когда ты не один — и от этого хуже. Мир давно перестал быть интересным. Он не был плохим, просто никаким. Просто — фоновым шумом. Его дни стали, как обои — тусклые, грязно-жёлтые, облезшие. Никто не смотрит на обои, когда уже давно живёт внутри. Он не помнил, ел ли сегодня. Он не знал, в какой футболке спал. Существование стало очень тихим, но не мирным — как в ванных комнатах моргов, где всё стерильно, но хочется выть. Он перестал ждать сообщений. Даже от Фрэнка. Особенно от Фрэнка. По правде говоря, он даже не хотел их. Он больше не считал эти дни. Но Майки считал. — Я больше не могу смотреть на это. На то, как ты тухнешь, — выдыхает он, будто это сигаретный дым. — Пошли. Хотя бы раз. Хоть на час. Я прошу тебя… Джерард молчит. Он не отвечает. Но он моет волосы. И это уже ответ. Уже было тепло. Достаточно тепло. На улице. Близился апрель. Хах. Его день рождения… Он ведь совсем забыл. Воздушные шары, подарки, поздравления, да? Совсем скоро ему стукнет восемнадцать. А он всё ещё девственник. Он даже не помнил, как звучит его собственный голос. Да кому он вообще нужен? «Восемнадцать лет — и ты ни разу не трахался. Зато напоролся на проблемы». Звучит как обвинение, а не как факт. Как будто кто-то раздавал по клубным входам шанс быть нормальным — а он забыл паспорт. А может, Эдди и был его шансом? Ну же, кто клюнет на такого, как он? Для чего? Чтобы что? Спросить: «а ты точно живой?» Проверить, как он кричит? Дышит ли он? Джерард вздрогнул от этой мысли, пытаясь сбросить её с себя. Но та крепко держала его за волосы на затылке — и не думала отпускать. Он сушил волосы в надежде почувствовать себя чистым. Подводил глаза чёрным, но не потому что красиво. Не потому что он хотел. Просто… потому что так было надо. Натягивал скользкую ткань футболки через голову. Холодная. Недостаточно, чтобы пустить мурашки по коже, но свербящая, отдающая мерзким зудом. Всё так, как должно было быть. Но его не было. Джерард брёл за Майки. Тот был словно яркий поплавок в этом безумном мире. Он шёл, не чувствуя ног. Почти автоматически, не раздумывая. Поворот. Ещё поворот. Мимо чей-то машины. Мимо клумбы, что пока больше напоминала могилу. Мимо чей-то лающей собаки. Он даже особо не знал, куда они шли. Где-то на затворках сознания понимал, что они идут «развеяться». Наверное, что-то вроде тусовки у какого-то типа из школы, о котором все услышали только тогда, когда его несчастные родители оставили дом на его попечение, да? Джерард предпочитал не думать об этом. Обо всём. Сейчас он предпочитал не думать вообще. Неприметный домик. Серый, чуть светящийся, яркий в свете ночи. Достаточно большой, чтобы устроить тот шабаш, что здесь собирался. Милые лавочки во дворе, где, скорее всего, сегодня кто-то будет обмениваться слюной, а наутро жалеть — оправдываясь количеством выпитого. Огромные, оформленные в камень клумбы, в которые неминуемо кто-то выблюет сегодня полведра садового удобрения. У двери их встретил парень. Наверное, он был из их школы, но Джерард точно не знал — да и было плевать. Он был такой же неприметный, как и дом его родителей снаружи. Видать, их воспитание. Паренёк был слегка взволнован, нервно улыбаясь и заламывая руки. Пытался встретить каждого гостя — большей части которых, скорее всего, было плевать на него. В какой-то момент Джерарду даже стало немного жаль парня. — Хэй-хэй! Майки, привет! А это твой брат? Джерард, да? — слова летели из него потоком. Чуть дрожащие, почти испуганные под маской дружелюбия. Он протянул руку, чтобы пожать чужую, но быстро сообразил, что ответа не последует. Джерард лишь кивнул. — Я… Меня зовут Барри! — не теряя энтузиазма, чуть не вскрикнул парень. — Майки… много рассказывал о тебе. Джерард усмехнулся. В этой усмешке проскочила болезненная тень. Рассказывал… А что его брату было рассказывать? Что он сраный наркоман, сбегающий среди ночи за дозой? Или, может, о том, какая он бедняжка, попавший под руки такого же наркоши — зная, куда он, блядь, шёл? Просто смешно… Майки что-то увлечённо отвечал. А Джи не следил за происходящим. Он тупился в какую-то точку на стене. В маленькую трещинку на отделке фасада, что с годами расползётся по всей стене. И его в целом устроила бы даже такая участь, но Майки слегка пнул его по плечу, намекая, что пора идти внутрь. Дом уже пульсировал в ритме музыки. Джи почувствовал это ещё стоя снаружи. Это почти можно было проследить визуально — эту пульсацию, вибрации. Но казалось, как только они зашли, даже музыка — испугавшись — забилась в угол. Они смотрели. Эти взгляды… Они были вязкими и противными — как парафиновый воск, стекающий по плечам. Дешёвый. С запахом дегтярного мыла и дрянной химии. Тот, что должен был возбуждать, расслаблять — но вызывал лишь подташнивающее отвращение. Это был не воск. Это была жалость. Прилипшие взгляды. Словно жирные пальцы на коже: — Осуждение. — Мерзость. — Жалость. — Скорбь. Он чувствовал их. И не мог отмыться. Тонкие, грубые полосы воска так и остались на руках. Жирные, липкие. Пахнущие не сопереживанием — а подделкой под него. Его тошнило. Но он улыбался. Потому что иначе — нельзя. Пальцы дрожали в попытке собраться, но никто не смотрел на пальцы. Они смотрели ему в лицо, на глаза. А в глазах давно было туманно, почти пусто. И он понял — это идеальное место, идеальный час, чтобы просто исчезнуть. Они смотрели на него, но ничего не видели. Это было место, чтобы быть никем. Он сделал шаг. Тяжёлый. Его грохот отозвался в висках, словно шагали в сапогах из свинца. Ещё шаг и время начало идти своим чередом. Будто кто-то дал незримую команду. Вольно. Он прошёл мимо сосущейся парочки у стены. Мимо девочки с рыжеватыми хвостиками, которая уже пыталась ловить равновесие, раскинув свои тонкие ручки. Мимо сгустившегося шума и прямо на кухню. Где уже стояли надпитые красные пластиковые стаканчики с белым дном. Со следами помады, со следами разломов. Он взял один, не интересуясь чей он. Содержание спирта в жидкости на дне было явно слишком высоким, чтобы сейчас стоило париться о чьём-то герпесе неудачно вскочившем перед тусовкой. Кто-то сидел между чьих-то колен, прямо на кухонном столе. Кто-то в поисках новой «что полегче» примыкался к каждому углу, стыдливо почухивая затылок. А Джи лишь лил новую партию прямиком в горло. Рука дрогнула, чуть пролилось, и это почему-то было… приятно. Он чувствовал. Хоть что-то. Пластиковый стакан обжёг пальцы своей липкой холодностью. Горло — горячестью. Желудок — тоской. Он выпил ещё. Он не планировал становиться частью всего этого. Ему это было не нужно. Он хотел раствориться. Хотелось выключиться, или быть может отключиться. Захлебнуться в этом шуме. Он продолжал пить пока не почувствовал, как музыка стала терпимее. Пока щёки не покраснели. Пока не почувствовал тяжесть собственных век. Только тогда он решил, что можно налить до краёв и выдвинуться ближе к гостинной. Походка его уже слегка подводила. Ему казалось будто он идёт по тропе из сахарной ваты. Такой мягкой и лёгкой, но неустойчивой для верного шага. Он шатался. Немного. Достаточно, чтобы чашка в его желудке перекатывалась с плеском. Но он ещё держался. Почти. Он почти не замечал лиц. Только музыку, чьи басы гудели внутри груди, как аритмия, и мягкую обивку стены, в которую он уже пару раз неловко ткнулся плечом. Джи шагнул к дверному проёму, ведущему в гостиную — и врезался во что-то большое. Нет. В кого-то. Жёстко. Лбом в грудь. — Ух ты ж, блядь… — выдохнул он, отшатнувшись. — Это что, шкаф? — Не, но можешь об меня развесить остатки гордости. — голос тёплый, высокий, почти нелепо добродушный. Не вяжется с телосложением. Вообще. Он был высок. Кудрявый. Широкоплечий. Он будто выглядел каким-то цельным. Из тех, кто несёт себя так, будто у него внутри есть компас. Джерард моргнул. Ах да. Он его видел. Тип из параллели. Не знакомы, но лицо знакомое. Вот чёрт. Я влип. Парень поднял руки, будто сдавался. — Всё окей? Не хотел сбивать с ног. Вообще не то, чего ждёшь от человека, в которого врезался как в бронеплиту. — Да… вроде, — Джерард сглотнул. — Я просто… я не смотрел. — Бывает, — кивнул тот. — Здесь вообще как-то всё на ощупь. Молчание. Музыка за спиной взрывается басами. Джерард сделал глоток. Потом второй — зачем-то. Чтобы что-то делать. Странное молчание. Оно ему не нравилось. — Прости, — снова сказал Джерард, почему-то тише, чувствуя что давно опоздал. — Всё хорошо, — проговорил незнакомец. — Ты Джерард, да? Он вздрогнул. — …Ага. А ты? — Рэй. Мы в параллелях, думаю. — Ага. Думаю, да. Рэй взглянул на его стакан. — Ты… с кем-то? — спросил он, скорее из вежливости, чем интереса. — С собой, — хмыкнул Джерард, немного косо. — Но вроде как по приглашению брата. — Если что, я не всегда такой… пьяный. — Ну, я не всегда такой… в дверях. — Рэй чуть улыбнулся. Улыбка вышла мягкая, по-настоящему. — Ты выглядишь так, будто тебе не весело. — А ты — так, будто пришёл сюда собирать показания, — сказал Джерард и сам удивился, откуда в нём нашёлся этот яд. Рэй не обиделся. — Тут никому нет дела, кто с кем и зачем. — чуть грустно вымолвил он. Молчание. Джерард уже почти миновал его плечо, когда вдруг услышал: — Если будешь тонуть — скажи. Я умею плавать. Он остановился. Не обернулся. Просто усмехнулся — почти незаметно. Даже для себя. И шагнул дальше, обратно в пульсирующий хаос.