my anxiety is a perpetual motion machine

***

В голове и теле у меня пустота Завывание морозных ветров Ничего не может появиться так Хоть и ждать я долго долго готов В состоянии холода мое нутро И делу этому не видно конца А опасность в том что от этого Заражаются другие тела

Лениво, неспешно купол тьмы накрывал город, словно раскатавшийся гудящий чёрный паразит, оседая на крыши, придавливая окна, вдавливая в асфальт дыхание всего живого. Ночь поджидала на холодных бетонных ступенях, дыша грязным, никотиновым воздухом прямо в лица прохожим. Он чувствовал тяжесть в груди. Нет. Он совсем не хотел быть здесь. Был здесь, как гость на собственных поминках. Выкуривая одну сигарету за другой, он ждал Берта у запасного выхода. По правде говоря, его уже мутило от едкого дыма. Кончик языка онемел ещё на третьей, а где-то глубже отдавало горечью — противной, лекарственной, как у рецептурных таблеток, которые принимают не по желанию, а из необходимости. Он нервно тормошил стопой по асфальту, будто отбивая ритм чечётки, слышимый только ему — и тёмно-зелёным мусорным бакам, в которых шуршали крысы. Те, будто вежливо, отвечали ему. Время тянулось мерзотно долго. И, если честно, хотелось развернуться и убежать домой. Оно липло к телу, растекалось между пальцами, как густая, вязкая слюна, которую хочется вытереть о грубую ткань брюк. Он был недоволен — в той вязкой, медленной, почти физической форме, как если бы внутри что-то гнило, но ещё не прорвалось наружу. Но он ждал. И знал — Берт всё ещё там, за дверью. Его присутствие чувствовалось, как запах бензина перед пожаром — едкий, обещающий катастрофу, но ещё не охваченный пламенем. Уже курит вторую или третью, с тоской ковыряя подошвой бетон. Он специально не выходит. Потому что знает: выйти — значит увидеть. А увидеть Джерарда после всего — это нечто, к чему он пока не готов. И Джерард это чувствовал. Тишина между ними была не просто звуковой. Она была выстраданной, натянутой, как ржавый трос, что режет ладони, если его тянуть. Будто время между их встречей плавилось, как расплавленный пластик, и чем дальше, тем больнее было держаться. Он даже не злился. Просто сидел, сжав зубы, и в каждой сигарете, тлеющей за стеной, слышал не «я иду», а: прости, я не знаю, как. Звук открывающейся двери разорвал ночь. Холодный, скрипящий, как нож по стеклу, он прорезал барабанные перепонки. Не спасение — приговор. Приговор, отражённый в серо-голубых глазах напротив. Приговор — в читающейся надежде на то, что Джерард уже ушёл. Что его нет. Что он не увидит. Они встретились взглядами. И всё остановилось. Время, будто наткнувшись на них, застыло на месте. Даже сигаретный дым больше не полз по воздуху, словно и он боялся пошевелиться. Даже крысы в баках затаились. Только они двое — напротив. Оцепеневшие. Замерзшие. Джерард стоял, как вкопанный, с непослушными пальцами, которые так и не отпустили мятую пачку сигарет. Губы его были плотно сжаты, будто даже дыхание внутри тела стало нарушением слабо работающих правил. Он боялся, что если сделает хоть движение — всё рассыплется. Или наоборот: начнёт заново. Берт выглядел так, будто сейчас побежит. Плечи подняты, лицо напряжено, будто сдерживает что-то куда более дикое, чем страх. Он и правда не был готов. Но и Джерард — тоже. Их взгляды держались друг за друга, как раненые — за край пропасти. И никто не говорил. Ни слова. В этой паузе было всё: глупая надежда, разочарование, непроизнесённое «ты в порядке?» и едва сдержанное «прости». Но ни один из них не знал, с чего начать. И кому первому позволено начать. Всё между ними казалось таким хрупким, что даже слово "привет" могло бы звучать, как удар. Они застыли в этом нелепом, вывернутом танце молчания — словно двое, давно забывшие, как быть вместе.

Этот холод как гниение внутри меня И силы нету что-то изменить Я вижу этот холод уж вселился в тебя И тебе его не перебить

Так стояли, будто в финальной сцене вестерна. Каждый — по одну сторону пустого пространства между ними. Каждый — не в силах пошевелиться. И только не хватало перекати-поле, чтобы подкатилось к их ботинкам и, стесняясь, покатилось дальше. Берт держался так, будто любой жест выстрелит. А Джерард был не уверен, чего боится больше: попасть под огонь или быть первым, кто потянется к кобуре. Первым не выдержал кто-то третий. Палец, или тень, или бог неловких ситуаций. Берт дёрнулся — едва заметно, но резко, как будто собирался что-то сказать, но передумал. Его подошва предательски скользнула по бетону, и звук — неприятный, скребущий — стал сродни той самой пули, которая всё испортила. Джерард вздрогнул. И тут же — уронил пачку сигарет. Она глухо шлёпнулась между ними, распластавшись, как белый флаг. Они оба посмотрели на неё, будто не знали, как быть дальше. Как будто теперь решать, кто победил, должна была мятая «Marlboro Gold». Но ни один из них не наклонился. И это молчание, всё ещё дрожащее, уже не казалось такой тупиковой стеной. Скорее — зыбким, тревожным мостом. Старым, гнилым, но всё ещё мостом. — Берт… Ты стоишь тут, как на краю обрыва, не зная, то ли броситься, то ли звать на помощь. И я это вижу. Тебе от меня тошно, как от запаха кислого молока в тёплой комнате. Он замолк, качнулся вперёд, будто его шатнуло. Руки сжались в кулаки. — Нет… Не так… — он сжал кулаки, будто пытался удержать собственные слова. — Прости. Я… сам не знаю, что сейчас сказал. Джерард молчал. — Мне не нужно твоё сочувствие, — сказал он так тихо, что это прозвучало почти как оскорбление. — Оно царапает изнутри хуже, чем всё, что уже случилось. — Я… я просто не знаю, как тебе теперь помочь. Не понимаю, как рядом с тобой… не бояться дышать. Он наконец поднял глаза. И в них — не злость. Не отвращение. А ужас. Потому что он всё ещё тебя любит. И не может тебя выносить. — Ты… ты идёшь, а я будто тону рядом. И я знаю, что это не твоя вина, не ты, но я всё равно… я ненавижу себя за то, что в глубине… иногда думаю, что… если бы ты просто не был там… Джерард закрыл глаза. — Я не знаю, что сказать, чтобы тебе стало легче. Всё звучит тупо — даже моё молчание. Казалось, он был на грани истерики. Слова вырывались откуда-то из груди. Они шли тяжело, словно закованные в металлические ботинки. — Я не понимаю, как тебе помочь — и это сводит меня с ума, — заплакано, сжато шептал он, почти в безумии. Но Джерард не плакал. Он просто… кивнул. Едва заметно. Потому что что тут сказать? Когда даже любовь боится приблизиться. Берт рыдал, громко, почти уродливо. Он не сдерживался — и, может быть, впервые в жизни, не хотел. А Джерард сидел рядом. На корточках. Без движения. Пустой. Он не пытался утешить. Не обнимал. Не говорил. Он просто смотрел. Словно на человека, который утонул — и теперь его тело выносит на берег. Берт закрыл лицо руками, всхлипы переходили в хриплый кашель. Он пытался что-то сказать, но язык не слушался, губы были дрожащими, как у ребёнка. — Прости… — выдохнул он. — Прости, что я не знаю, как тебя держать. Прости, что я тоже… сломался. Джерард чуть наклонил голову. Посмотрел на него, будто в упор. А потом заговорил впервые за всю эту зарёванную сцену: — У тебя есть что-нибудь? Тон — нейтральный. Ни укора, ни тепла. Просто вопрос. Как будто он просит сигарету. Что-то… банальное. Берт поднял на него глаза — и затих. — Что? — Ну… — Джерард пожал плечами. — Ты же всегда что-то держишь при себе. Пауза. Застывшая. Холодная. Берт всхлипнул, будто удар пришёлся под дых. Он понял. Понял слишком быстро. — Ты… ты из-за этого пришёл? — прошептал он. — Чтобы я… Но Джерард уже смотрел в сторону. Он не хотел слушать. Он не хотел чувствовать. Он не хотел ничего, кроме одной вещи: перестать быть здесь. — Я просто спросил, — голос его был ровный, как остывший металл. — Ты можешь сказать "нет". Мне всё равно. Берт медленно вытер лицо рукавом. Всё внутри него дрожало. Он хотел закричать: «Тебе нельзя! Это убьёт тебя!» Но Джерард выглядел так, будто уже мёртв. И единственное, что мог сделать Берт — полезть в карман. Он продолжал всхлипывать всё тише, судорожно втягивая воздух — как будто его кто-то бил по рёбрам, но только изнутри. А Джерард всё ещё сидел рядом. Не прикасаясь. Не реагируя. Только курил — медленно, спокойно, с видом человека, который давно умер, но так и не нашёл способа лечь в землю. Его лицо было белым, как лист бумаги. Глаза — выгоревшими. Берт иногда краем глаза ловил этот взгляд и не мог понять, почему от него становилось хуже. Почему он, плача, чувствовал не только вину, но и… зависть. Зависть к этой тишине внутри. К этому холодному контролю. — Я не должен был… — пробормотал он, голос сорвался. — Я не должен был плакать. Чёрт, Джи, ты же... Он хотел сказать: «ты же прошёл через ад», но в последний момент прикусил язык. Даже правда могла сейчас звучать, как нож в бок. Джерард докурил, сбросил окурок, медленно раздавил его носком. — Всё нормально, — наконец сказал он. Голос безэмоциональный, ровный. Как будто Берт всего лишь забыл вернуть книгу. — Правда. Мне это даже немного… помогло. Он встал. Медленно. Чуть потянулся — как человек, которому нужно просто завершить ещё один обычный день. Берт всё ещё сидел на асфальте, глядя на него снизу вверх. Слёзы перестали литься, но щеки были мокрыми. Он не знал, что сказать. И потому просто протянул руку. Джерард посмотрел на неё, будто обдумывал. Потом пожал — холодно, механически. И тогда Берт хлопнул его по плечу. Неуверенно. Почти робко. — Спасибо, что пришёл, — сказал он, будто это было свидание. Джерард кивнул. Словно сказал: "не за что". Но ничего не произнёс вслух.

Это холод он захватывает города Тут безразличие основа основ И пытаясь хоть кого-то изменить Ты налетаешь на забытый стыд И замирают руки закрываешь глаза Понимая что он это ты

А потом пошёл. Не спеша. Не убегая. Просто растворяясь в вечернем воздухе. И Берт, всё ещё сидя, смотрел ему вслед. Он чувствовал, как внутри образуется новая пустота. Тот самый холод, который был в Джерарде — он начал проникать и в него.