Неразрывные.

С первого курса они поняли главное правило Слизерина: по одиночке здесь не выживают. Их было пятеро — не друзей в привычном смысле этого слова, а союзников. Они не клялись в верности, не давали обещаний, не говорили громких слов. Они просто заняли дальний угол гостиной, тот, что у окна, выходящего в тёмную воду Чёрного озера, и сделали его своим. Никто не садился в эти кресла, кроме них. Никто не лез в их разговоры. Они ели вместе за одним концом стола, вместе ходили на уроки, вместе отбивались от нападок гриффиндорцев. Их дружба была странной — без нежности, без откровенных разговоров за полночь, без того, что обычно называют братством. Они не нуждались в словах. Не были теми, кого любили учителя или на кого равнялись младшие. Но они были своими. До мозга костей. Филипп Забини — или просто Фил — был душой их компании. Высокий, темнокожий, с гладкой кожей цвета темного янтаря и улыбкой, от которой девушки теряли дар речи, он прибыл в Хогвартс из Италии, и южное солнце, казалось, навсегда поселилось в его крови. Его мать владела виноградниками в Тоскане и виллой на побережье — и Фил унаследовал от нее любовь ко всему прекрасному. Вино. Женщины. Музыка. Он мог устроить вечеринку из ничего — просто потому, что вторник, или потому, что кто-то сдал экзамен, или потому, что шел дождь. Повод не имел значения. Имел значение процесс. — Жизнь — это праздник, Блэк, — говорил он, разливая по бокалам что-то, добытое контрабандой через тайные ходы Хогвартса. — И те, кто забывает об этом, заслуживают только скуки и ранней смерти. На четвертом и пятом курсах Фил устраивал вечеринки в гостиной Слизерина с завидной регулярностью. Он знал, где раздобыть огневиски, знал, как отвлечь старост, пока его сообщники проносят запрещенное, и знал, как сделать так, чтобы даже самые угрюмые слизеринцы пускались в пляс. Но главное — он знал толк в девушках. Вернее, девушки знали толк в нем. К шестому курсу его репутация окончательно оформилась: Фил Забини просыпался не один практически каждое утро. Он не хвастался этим — просто принимал как должное. Девушки сами находили дорогу в его постель, и он никогда им не отказывал. Он был щедрым любовником — внимательным, страстным, но никогда не привязывался. На все вопросы о чувствах он отвечал одинаково: «Мое сердце принадлежит только матери и итальянскому футболу». Учился он на «Выше ожидаемого» — не потому, что был гением, а потому, что умел схватывать главное и не тратить время на лишнее. Теодор Нотт был, пожалуй, самым противоречивым в их компании. Со стороны могло показаться, что он вообще несерьёзно относится к жизни. Вечно с улыбкой, вечно с шуткой наготове, он мог рассмешить даже хмурого Эйвери и заставить Фила признать, что сегодня вечеринка удалась во многом благодаря ему. Но те, кто знал Теодора ближе, понимали: этот смех — не легкомыслие. Это стратегия. В гостиной Слизерина его знали как главного заводилу после Фила. Если Забини устраивал вечеринку, то Теодор был её сердцем. Он не просто пил и танцевал — он фланировал между гостями, отпускал остроты, рассказывал истории так, что даже старшекурсники забывали про свои дела и слушали. Его юмор был тоньше, чем у Эйвери, и добрее, чем у Фила. Он никогда не унижал — он подкалывал так, что даже жертва начинала смеяться. — Нотт, ты сегодня опоздал на Зелья, — заметил как-то Слагхорн. — Профессор, я просто ждал, пока зелье само за меня сварится. Увы, оно оказалось ленивым. Класс засмеялся. Даже Слагхорн хмыкнул в усы. При этом Теодор никогда не забивал на учёбу. Это было его железное правило: сначала дело, потом веселье. После шумной ночи он мог встать в шесть утра и сидеть над конспектами, пока другие отсыпались. Его успеваемость колебалась между «Превосходно» и «Выше ожидаемого» — не потому, что он был гением (хотя способности у него были отличные), а потому, что он вкалывал. Он считал, что настоящий чистокровный маг должен быть образован. Не просто богат. Не просто влиятелен. А умён. Потому что деньги можно потерять, влияние — упустить, а знания останутся с тобой навсегда. Единственным предметом, который не давался ему, была Трансфигурация. Макгонагалл невзлюбила его с первого курса — за «легкомысленный вид», как она выразилась. На самом деле он просто не мог заставить себя относиться к превращению спичек в иголки с той же серьёзностью, с какой относился к Зельям или Рунам. Но даже здесь он не сдавался. Сидел над учебниками до полуночи, тренировался перед зеркалом, ругался сквозь зубы — и в итоге вытягивал на твёрдое «Выше ожидаемого». Не из любви к предмету. Из принципа. Но настоящей страстью Теодора — помимо учёбы и вечеринок — были девушки. Вернее, одна девушка. Будущая. Та самая. Миссис Нотт. Он начал эти поиски на пятом курсе и с тех пор не прекращал. В отличие от Фила, который коллекционировал романы, и от Эйвери, которого интересовали только драки, Теодор подходил к вопросу с методичностью, достойной дипломата. У него был список критериев. Не буквальный, на пергаменте, но в голове — очень чёткий. Во-первых, чистокровность. Это не обсуждалось. Во-вторых, ум. Будущая миссис Нотт должна была поддерживать разговор о политике, магии и бизнесе. В-третьих, красота — но не броская, а благородная. Та, что с годами не увядает. В-четвёртых, характер. Не истеричка. Не тихоня. Женщина с чувством юмора и чувством собственного достоинства. — Ты ищешь жену или составляешь брачный контракт с иностранным государством? — шутил Фил. — Одно другому не мешает, — отвечал Теодор. Он ходил на свидания. Много. С когтевранками, обсуждая древние руны. Со слизеринками, танцуя на балах. С одной гриффиндоркой — правда, тайно, чтобы не компрометировать её перед своими. Но каждый раз что-то было не так. Одна слишком много болтала. Другая — слишком мало. Третья не понимала его шуток. Четвёртая понимала, но смеялась слишком громко. — Она была почти идеальна, — вздыхал он после очередного свидания, поправляя воротник. — Но когда я рассказал ей о перспективах расширения нашего бизнеса на Восточную Европу, она зевнула. — Может, ты просто скучный? — предположил Эйвери. — Я не скучный. Я основательный. Это разные вещи. К седьмому курсу он всё ещё был в поиске. Но не отчаивался. Где-то там, за стенами Хогвартса, его ждала она — идеальная миссис Нотт. А пока что он учился, смеялся, танцевал на вечеринках Фила и ждал. Потому что Теодор Нотт был не из тех, кто соглашается на меньшее. И друзья уважали его за это. Даже когда подшучивали. Потому что он был, пожалуй, единственным среди них, кто точно знал, чего хочет от жизни. И шёл к этому — с улыбкой, с бокалом в руке и с учебником под мышкой. Эдгар Эйвери — темноволосый парень с густыми бровями , которые постоянно сводились к переносице. Его острые скулы в ярости всегда трещали одновременно. Он был старшим ребенком в семье и единственным сыном, и это многое объясняло. Его отец, Освальд Эйвери, служил в Министерстве магии — в отделе магического правопорядка, — и с детства вбивал сыну в голову три вещи. Первое: чистота крови — это единственное, что имеет значение. Второе: Эйвери никогда не извиняются. Третье: если ты прав — дерись. Если не прав — все равно дерись, потому что Эйвери всегда правы. Эдгар усвоил эти уроки на отлично. Невысокий — чуть ниже Регулуса и Теодора, — но кряжистый, как шкаф. Его мантия вечно была помята, галстук сбит набок, а на костяшках пальцев почти всегда красовались свежие ссадины. Он не следил за внешностью так, как Люциус, и не обладал обаянием Фила или Теодора. Его обаяние было другого рода — грубое, прямолинейное, почти животное. Он ненавидел грязнокровок. Не так, как Люциус — холодно и презрительно. Не так, как Теодор — с теоретическим обоснованием. Эд ненавидел их яростно, почти лично, будто каждый магглорожденный студент был оскорблением, нанесенным лично ему. Никто не знал, откуда это взялось. Возможно, от отца, который за ужином пересказывал рабочие будни и не стеснялся в выражениях. Возможно, от матери, которая поджимала губы при одном упоминании магглов. А возможно, это просто сидело в нем самом — темное, горячее, не требующее объяснений. Первая драка случилась еще на втором курсе. Какой-то гриффиндорец — кажется, магглорожденный — толкнул его в коридоре. Эд развернулся и врезал ему в челюсть так, что парень отлетел к стене. С тех пор понеслось. На третьем курсе он дрался раз в месяц. На четвертом — раз в неделю. На пятом — почти каждый день. Его врагами были в основном гриффиндорцы. Они были шумными, наглыми и часто первыми лезли в драку — что было Эду только на руку. Он никогда не начинал первым. По крайней мере, технически. Он умел спровоцировать так, что противник бросался на него, а потом — «самооборона, профессор, я просто защищался». Макгонагалл не верила ему ни на секунду. — Мистер Эйвери, снова вы. И снова разбитый нос у студента Гриффиндора. — Он первый начал, профессор. — Пятый раз за семестр? — Мне просто не везет с агрессивными гриффиндорцами. — Отработка. Сегодня. С Филчем. — Как скажете, профессор. Он никогда не спорил с наказаниями. Принимал их с той же мрачной покорностью, с какой принимал удары в драке. Боль была частью игры. Синяки заживали. Кровь смывалась. А репутация оставалась. К пятому курсу его боялись. Не только гриффиндорцы — вообще все. Младшие студенты шарахались от него в коридорах. Старшие — уважали. Даже некоторые профессора предпочитали не связываться. Отец прикрывал его — связи в Министерстве работали как щит. Сколько бы жалоб ни поступало, они исчезали где-то в недрах бюрократической машины. Эд был неприкасаемым. И он это знал. Но у этого страха была и другая сторона. Одиночество. За пределами их компании у Эда не было друзей. Да и внутри компании он держался особняком. Не потому, что его не любили. А потому, что он сам не умел сближаться. Его уважали за силу, за преданность, за готовность в любой момент встать на защиту своих. Но по-настоящему близок он был только с одним человеком. С Регулусом. Почему — он и сам не мог объяснить. Может, потому, что Регулус никогда не смотрел на него как на громилу. Может, потому, что в его молчании было что-то такое, что позволяло Эду самому молчать и не чувствовать себя неловко. А может, просто потому, что Регулус был Блэком — а Блэков Эд уважал безоговорочно. На шестом курсе характер Эда стал еще жестче. Война уже не была абстрактной угрозой — она дышала в затылок. Отец все чаще говорил о Темном Лорде. О том, что скоро начнется настоящая чистка. О том, что Эдгар должен быть готов. И он был готов. Его кулаки сжимались сами собой при одном упоминании магглорожденных. Его ненависть стала холоднее. Опаснее. Теперь он не просто бил — он запоминал. Лица. Имена. Факультеты. Тех, кто смел выступать против чистокровных. Тех, кто защищал грязнокровок. Тех, кто улыбался не тем людям. На седьмом курсе он был уже не студентом. Он был солдатом. Еще без Метки, но с душой, которая уже принадлежала войне. Фил шутил, что Эд — единственный человек, который родился Пожирателем смерти, просто еще не знал об этом. Теодор пытался иногда остужать его пыл — не из симпатии к врагам, а из практических соображений. Люциус одобрял его рвение, но советовал быть тоньше. Нарцисса смотрела с легкой тревогой. Беллатриса — с гордостью. А Регулус просто был рядом. И Эд знал: когда придет час, он пойдет за Блэком. Куда угодно. Хоть в ад. Потому что Эдгар Эйвери не умел любить. Но умел быть верным. И этой верности хватало на всех. Беллатриса Блэк, старшая кузина Регулуса, появлялась редко. Она официально училась в Дурмстранге - по обмену, как говорили, хотя все понимали: на самом деле ее отправили туда за тем, чего не давали в Хогвартсе. Темные искусства. Настоящие. Без оглядки на Министерство. Она была высокой, с копной черных волос и глазами, которые горели даже в темноте. Ее смех был похож на карканье ворона. Ее голос - на скрежет металла. Она приезжала на каникулы и всегда становилась центром внимания. Врывалась в гостиную Слизерина, как ураган, хватала Регулуса за плечи, вглядывалась в его лицо и говорила: - Ты вырос, маленький кузен. Но все еще прячешь свой пыл. Зря. Огонь должен гореть. Он должен жечь. Беллатриса не просто изучала темную магию - она жила ею. В Дурмстранге она была лучшей на курсе, и ее имя уже знали в кругах будущих Пожирателей смерти. Она говорила о Темном Лорде с таким обожанием, что даже Эд иног-замолкал. Фил относился к ней с иронией.Но Регулус слушал ее иначе. Не как кузину. Как пророчицу. В ее словах был огонь, и этот огонь завораживал его. Он еще не знал, что через несколько лет именно этот огонь будет пытать его Круциатусом. Пока что он просто смотрел и впитывал. Много слов о Гойле не скажешь, как и он сам бы не смог. Его простота и до чертиков низкий уровень эмоционального развития говорили больше. Но преданность и братство с однокурсниками хорошо держали его на плаву со всеми остальными. На пятом курсе они стали настоящей силой. Не просто компанией — фракцией. Младшие студенты боялись их. Старшие - уважали. Профессора — смотрели с опаской. Слагхорн обожал их. «Рыцари магического общества!» - восклицал он на своих вечеринках, и его усы дрожали от гордости. Регулус посещал эти встречи без энтузиазма.