Неразрывные.

Теодору Нотту было тяжелее всех. Но он никогда бы этого не показал. Внешне — всё тот же весельчак. Улыбается. Шутит. Пишет письма француженке, выводя идеальные буквы. Но внутри у него шла война — тихая, без свидетелей, без криков. Он не был трусом и не был мягкотелым. Он понимал, зачем всё это. Он знал, что чистокровные семьи должны защищать свои интересы, что Лорд — сила, с которой нельзя не считаться, что война неизбежна, и нужно быть на правильной стороне. Но он принял это решение не сам. Его приняли за него. Отец Теодора, Нотт-старший, был одним из первых Пожирателей смерти. Он примкнул к Лорду ещё в первые годы возвышения, когда многие чистокровные семьи колебались. И когда Теодору исполнилось пятнадцать, отец вызвал его в кабинет и сказал: «Ты будешь служить Лорду. Это честь. Это долг. И это не обсуждается». Теодор не спорил. Спорить с отцом было всё равно что спорить с грозой — бессмысленно и опасно. Он просто кивнул и вышел. А потом долго сидел в своей комнате, глядя на фамильный герб над камином, и думал о том, что его жизнь больше ему не принадлежит. После сцены с пленным он не спал две ночи. Лежал, смотрел в потолок, прокручивал в голове одно и то же: крик. Седые виски. Дрожащие руки. Он не жалел его — по крайней мере, так он себе говорил. Но что-то внутри него надломилось. Что-то, что он считал прочным. Не совесть — совесть ему прижгли ещё в детстве. Скорее, это была тоска. Глухая, необъяснимая тоска по чему-то, чего у него никогда не было. По жизни, которую он не выбирал. По миру, который можно было бы разделить с кем-то другим. Не с отцом. Не с Лордом. С кем-то, кто посмотрел бы на него и сказал: «Ты не обязан быть таким. Ты можешь быть просто собой». Но такого человека не существовало. И Теодор знал, что не появится. Фил заметил его состояние. Не потому, что Теодор подавал вид — наоборот, он стал ещё более отстранённым, ещё более вежливым, ещё более безупречным. Но Фил знал людей. Он видел, как Теодор задерживает взгляд на пустой стене, как забывает допить чай, как отвечает невпопад, а потом спохватывается и снова надевает маску. Однажды вечером, когда все разошлись, Фил просто сел рядом с ним у камина, плеснул себе огневиски и уставился на огонь. — Знаешь, Нотт, — сказал он, не глядя на него, — я вот смотрю на тебя и думаю: ты же сдохнешь раньше всех. Теодор моргнул: — В каком смысле? — В прямом. Ты держишь всё в себе, как сраная скорлупа, которая вот-вот треснет. Только изнутри её распирает не дерьмо, а тоска. А тоска, знаешь ли, убивает вернее Круцио. Та же боль, только без палочки. — Тебе-то что? — А мне ничего. — Фил глотнул из бокала. — Просто будет обидно, если ты загнёшься раньше, чем найдёшь свою дуру-француженку. Хоть какая-то причина для тебя жить дальше, кроме папочкиных приказов и этого ебучего Лорда. Теодор хотел возразить — но не нашёлся. Потому что Фил был прав. И от этого было ещё тошнее. — Я не могу просто взять и послать всё к хуям, — сказал он наконец. — У меня нет этой роскоши. Мой отец... — Да насрать на твоего отца! — перебил Фил. — Ты думаешь, ему есть дело до того, что ты там чувствуешь? Ему нужно, чтобы ты выполнял. Ты выполняешь. А внутри ты можешь хоть сдохнуть — он не заметит. Так на кой хер ты продолжаешь себя мучить? — А какой у меня выбор? — Выбор есть всегда. Просто иногда он хуёвый. — Фил снова глотнул. — Ты можешь продолжать изводить себя, а можешь решить, что ты будешь играть по их правилам, но жить — по своим. Найти себе то, ради чего ты встаёшь по утрам. Не ради отца. Не ради Лорда. Ради себя. Хоть какую-то мелочь. Теодор долго молчал. Огонь в камине потрескивал. Потом он спросил: — У тебя есть такая мелочь? Фил усмехнулся — криво, горько: — У меня есть бутылка. И надежда, что когда-нибудь всё это закончится, а я всё ещё буду жив. Немного. Но мне хватает. Теодор кивнул. И больше они к этому разговору не возвращались. С тех пор он перестал мучиться бессонницей. Не потому, что привык к жестокости. А потому, что понял: выбора нет. Отец ждал от него службы. Лорд ждал верности. Друзья ждали, что он будет рядом. И он будет. Будет делать, что должен. Будет пытать, убивать, выполнять приказы. Будет носить маску до тех пор, пока она не прирастёт к лицу. Но оставалось кое-что, что он решил оставить для себя. Поиск миссис Нотт. Это не было бунтом. Это не было попыткой сбежать. Это было личное. Маленький островок свободы в море обязательств. Он продолжал писать письма своей француженке. Он продолжал мечтать о доме с камином и тремя детьми. И никто — ни отец, ни Лорд, ни сама война — не могли отнять у него это. Потому что Теодор Нотт не умел бунтовать. Но он умел ждать. И он ждал. Сам не зная чего. Может быть, конца войны. Может быть, чуда. А может быть, просто кого-то, кто возьмёт его за руку и скажет то, чего он никогда не слышал от отца. Но пока такого человека не было. Поэтому он улыбался, шутил и выводил идеальным почерком строчки на французском — единственные слова, которые принадлежали только ему. Письма Теодора к француженке были единственным, что он делал не по приказу. Он садился за стол поздно вечером, когда поместье затихало, зажигал свечу и доставал из ящика плотную бумагу кремового оттенка — такую, какую использовал его отец для дипломатической переписки. Теодор считал, что для писем будущей миссис Нотт нужна только лучшая бумага. Её звали Эмили. Эмили Д'Экарт. Она была из старинного французского рода — не такой знаменитый, как Малфои или Блэки, но достаточно древний, чтобы считаться ровней. Её семья владела поместьем в Провансе и небольшой коллекцией редких магических манускриптов. Сама Эмили училась в Шармбатоне, на факультете Папільон — для тех, кто склонен к искусствам и дипломатии. Она говорила на четырёх языках, играла на арфе и, судя по фотографии, которую она прислала после третьего письма, была обладательницей светлых волос и глаз цвета лаванды. Теодор хранил эту фотографию под подушкой. Их переписка завязалась случайно. Тётка Теодора по материнской линии дружила с кем-то из Д'Экартов, и однажды за чаем обмолвилась: «Мальчик ищет невесту. Чистокровную. Серьёзную». Эмили согласилась на первое письмо из вежливости — и неожиданно для себя увлеклась. Теодор писал ей на французском. Он знал язык в совершенстве — отец настоял на изучении ещё в детстве, — но в письмах его французский становился другим. Не сухим, не деловым, а каким-то... тёплым. Он рассказывал о книгах, которые читал. О погоде. О том, как устроена библиотека в поместье Малфоев. Он никогда — никогда — не упоминал тренировки. Не упоминал Лорда. Не упоминал пленного. Это была его вторая жизнь. Чистая. Не запятнанная. Эмили отвечала с той же сдержанной теплотой. Она описывала сады Шармбатона, рассказывала о своих занятиях по истории магии, жаловалась на преподавателя трансфигурации, который был слишком строг. Иногда она вкладывала в конверт засушенный цветок лаванды. Теодор хранил их все — в отдельной шкатулке, которую запирал на ключ. Однажды она написала: «Вы пишете так, будто живёте в двух мирах. В одном — книги, библиотеки, тишина. В другом — что-то, о чём Вы молчите. Мне хотелось бы узнать оба. Когда-нибудь». Теодор перечитал это письмо трижды. Потом сжёг его в камине — не потому, что хотел забыть, а потому, что боялся, что кто-то найдёт. Но строчку про «оба мира» он запомнил наизусть. И впервые за долгое время почувствовал что-то, отдалённо похожее на надежду.