Неразрывные.

Поздняя ночь. Кухня поместья Малфоев. Темно, только луна светит сквозь высокое окно. Регулус сидит за столом с книгой, но не читает. Забини входит бесшумно, босой, с бутылкой огневиски. Он не пьян — только начал. Садится напротив. Долго молчит, потом говорит: — Сегодня я спускался в подвал. К пленному. Регулус не отвечает. Забини продолжает: — Его зовут Генри. Генри Бэкстер. Ему сорок два. У него жена и две дочери. Младшая — ровесница моей сестры. Он магглорожденный. Никогда не держал палочку до одиннадцати лет. Когда ему пришло письмо из Хогвартса, его родители плакали от гордости. Они думали, что их сын станет кем-то великим. Забини делает глоток. — А теперь он лежит в подвале на каменном полу. У него сломаны четыре пальца на правой руке — я видел, как они вывернуты под неестественным углом, белые кости торчат сквозь кожу. Сухожилия натянуты, как струны, которые вот-вот лопнут. Эд постарался. Левое колено распухло в два раза — Гойл наступил на него, когда пленный пытался подняться. Коленная чашечка сломана, я слышал этот хруст, и теперь нога вывернута вбок, как у сломанной куклы. Ногти на ногах сорваны — это Теодор, он даже не хотел, просто заклинание пошло не туда. Пальцы ног — сплошное кровавое месиво, ногтевые ложа обнажены. Один глаз заплыл так, что веко не закрывается, и я видел, как по щеке течёт не то гной, не то сукровица. Глазное яблоко внутри лопнуло — оно теперь тёмно-красное, как сгусток, и я не уверен, видит ли он им вообще. Из уха сочится кровь — Яксли вчера применил какое-то новое заклинание, я не разобрал. Барабанная перепонка, наверное, разорвана — кровь идёт сгустками, смешанная с какой-то жёлтой жидкостью. Губы разбиты так, что зубов не видно, только месиво. Он обмочился, когда Эд в пятый раз применил Круцио. Лужа так и стоит под ним. И запах. Ты не представляешь, какой там запах. Моча. Кровь. Пот. Гниль. Забини замолкает. Делает ещё глоток. — А крики... знаешь, первые дни он кричал. По-настоящему. Так, что стены дрожали. Я слышал его даже в своей комнате, на втором этаже. Он звал жену. Детей. Бога, в которого, наверное, не верил. А потом он перестал звать. Просто кричал — животный, нечеловеческий вой. Без слов. Без смысла. Только боль. Он снова глотает. — А потом и это прекратилось. Теперь он не кричит. Вообще. Лежит и смотрит в потолок. Даже когда Эд снова поднимает палочку, он не кричит. Только дрожит. Мелко-мелко. Как собака, которую слишком долго били. Голосовые связки, наверное, порваны от крика. Или он просто решил, что больше не доставит нам этого удовольствия. Не знаю. Я не знаю, сколько он ещё протянет. Может, день. Может, два. Яксли сказал, что когда он сдохнет, нам привезут нового. Тишина. Регулус смотрит на свои руки. — Зачем ты спускался? — Не знаю. Хотел понять, кто он такой. Может, думал, что если узнаю его имя, будет легче. А стало только хуже. Потому что теперь я знаю, что его дочь зовут Лили. Что она хочет стать колдомедиком. Что она ждёт папу домой. И что этот папа лежит в нашем подвале с костями наружу и больше не кричит. Не может. Не хочет. Не важно. Забини ставит бутылку на стол. — Мы даже не воюем, Блэк. Мы просто пытаем людей. Зачем? Чтобы Лорд был доволен? Чтобы Яксли похвалил? Чтобы Эд мог почувствовать себя сильным? Какая это нахуй война? Это мясорубка. И мы в ней — мясники. Регулус молчит. Забини встаёт, забирает бутылку и идёт к двери. У порога оборачивается: — Знаешь, что самое мерзкое? Что я ничего не сделаю. Завтра я снова выйду в зал, и если Яксли прикажет, я буду пытать Генри Бэкстера. Потому что я трус. Потому что я боюсь. Потому что если я откажусь, следующим в подвале буду я. Или моя мать. Или моя сестра. И вот это — самое страшное. Не то, что мы делаем. А то, что мы знаем, что это неправильно, и всё равно делаем. Он уходит. Регулус остаётся один. Книга лежит перед ним неоткрытая. Он смотрит на неё и думает о том, что имя пленного — Генри. Генри Бэкстер. Что у него дочь Лили. Что она хочет стать колдомедиком. Что пальцы на его правой руке вывернуты так, что кости торчат наружу. Что его колено раздроблено. Что его глаз лопнул. Что он больше не кричит. И что завтра он, Регулус Блэк, снова пойдёт в тренировочный зал и будет делать вид, что не знает этого. Забини вышел с кухни и замер. Ноги вросли в каменный пол, будто плита под ним разверзлась и держала его за щиколотки. Он стоял в тёмном коридоре, прижавшись плечом к холодной кладке, и чувствовал, как внутри всё осыпается. Медленно. Как песок сквозь пальцы. Как будто кто-то вынул из него стержень, на котором всё держалось, и теперь тело стало пустым, гулким, чужим. Воздух застрял в горле. Он попытался вдохнуть — получился только короткий, рваный всхлип. Горло сдавило спазмом, и его передёрнуло — от диафрагмы до кончиков пальцев, как будто через всё тело пропустили слабый разряд Круцио. Бутылка в руке задрожала, и он инстинктивно прижал её к груди, потому что это был единственный твёрдый предмет, за который можно ухватиться в этом расползающемся мире. Перед глазами стоял Генри Бэкстер. Его кости. Его лопнувшее глазное яблоко. Его разбитые губы. Забини зачем-то представил, как эти губы улыбались дочери, когда она сказала, что хочет стать колдомедиком. Как он гладил её по голове уцелевшей рукой. И его скрутило снова — он согнулся пополам, и на каменный пол выплеснулась желчь, смешанная с остатками огневиски. Рядом с какой-то антикварной вазой, которая стоила, наверное, больше, чем всё имущество семьи Бэкстеров. Он сплёвывал, давился, вытирал рот рукавом, но легче не становилось. Это был первый пленный. Всего лишь первый. Яксли сказал: «Когда он сдохнет, привезут нового». И это значило, что впереди их ждут ещё десятки таких. Десятки Генри. Десятки вывернутых пальцев, раздробленных коленей, лопнувших глаз. Десятки людей, которые перестанут кричать, потому что порвут голосовые связки. И каждый из них будет чьим-то отцом. Чьим-то мужем. Чьим-то сыном. Забини стоял в темноте, прижимая бутылку к груди, и его трясло. От осознания, что это — только начало. Что дальше будет хуже. Что он будет спускаться в подвал снова и снова, и однажды перестанет замечать запах. Однажды перестанет блевать после. Однажды, может быть, начнёт спать по ночам. Вот что пугало его больше всего. Не то, что он видел. А то, кем он станет, когда привыкнет это видеть. Он двинулся дальше по коридору. Шаги были медленными, шаркающими, как у старика. В голове — только обрывки мыслей, и все они сводились к одному: он хочет, чтобы это закончилось. Не завтра. Не через месяц. Сейчас. Он представил, как было бы легко — просто выйти за ворота, аппарировать куда-нибудь далеко, где нет ни Лорда, ни Яксли, ни тренировок, ни подвалов. Где можно сидеть на берегу моря, пить вино и не думать о том, чьи кости хрустят под чьей палочкой. Но он знал, что не сделает этого. Потому что у него есть мать. И сестра. И друзья. И если он сбежит — первыми, кого найдут, будут они. Он зашёл в пустой зал, сел на пол у стены и обхватил колени руками. Бутылку поставил рядом. Пить больше не хотелось. Вообще ничего не хотелось. Он сидел и смотрел в темноту, и в голове крутилась одна и та же фраза: «Готов откинуть концы. Прямо сейчас. Лишь бы это прекратилось». Но это не прекратится. Потому что первый пленный — это только начало. И он, Филипп Забини, семнадцатилетний наследник виноградников, любитель вина и женщин, станет частью этой машины. Будет пытать. Будет смотреть, как пытают другие. Будет просыпаться по утрам и делать вид, что всё в порядке. Будет шутить, пить по вечерам и трахать девок, чтобы заглушить то, что невозможно заглушить. Он поднял бутылку, посмотрел на неё в лунном свете и отставил в сторону. Потом лёг на холодный пол, подложив под голову согнутую руку, и уставился в потолок. В гулкой пустоте зала его дыхание звучало громко, как удары метронома. Он не знал, сколько ещё выдержит. Может, месяц. Может, год. Может, до конца войны, если она вообще закончится. Но прямо сейчас, в эту самую минуту, он лежал на полу в поместье Малфоев и думал только о том, что завтра снова наступит утро. И с ним придётся как-то жить.