Неразрывные.

Часть первая. Девон Море в Девоне было серым. Не синим, не зеленым — серым, как старая жесть, и таким же холодным. Астера смотрела на него из окна бабушкиной кухни, обхватив ладонями кружку с остывшим чаем, и думала о том, что зима в этом году слишком затянулась. Март уже, а снег всё лежит на холмах, и ветер с моря режет лицо, как осколки стекла. Бабушка возилась у плиты. Нет, не возилась. Она стояла, упершись руками в столешницу, и смотрела на внучку. Смотрела долго. Пристально. Так, как смотрят на тех, кого боятся потерять. — Ты почти не ешь, — сказала она. — Я ем. — Две ложки супа за обедом — это не еда. Это птичья порция. — Бабушка поджала губы. — Ты бледная. Под глазами круги. Ты вздрагиваешь по ночам. Я слышу. Астера оторвала взгляд от окна и попыталась улыбнуться. Улыбка вышла слабой, как зимнее солнце. — Это просто погода, ба. И нервы. ЖАБА через несколько месяцев. — При чём здесь ЖАБА? Ты сдавала СОВ и не выглядела так, будто тебя по ночам душат. Астера промолчала. Она не могла объяснить. Не могла сказать: «Ба, меня по ночам не душат. Просто где-то далеко человек, с которым я связана древней магией, проходит через ад, и я чувствую это своей кожей». Она не могла сказать это, потому что тогда пришлось бы рассказать всё. Про Печать. Про Регулуса. Про то, что она не знает, как разорвать эту связь, и что это сводит её с ума. Бабушка села напротив. Её морщинистые руки легли поверх ладоней Астеры. Теплые. Шершавые. Пахнущие травами. — Твоя мать была такой же, — тихо сказала она. — Когда её что-то мучило, она замыкалась. Говорила: «Я справлюсь, мама. Я найду выход». И находила. Но я всё равно волновалась. Каждую минуту. Каждую секунду. Потому что видела: она горит изнутри, а я не могу помочь. Астера сжала бабушкины пальцы. — Со мной всё будет хорошо. Правда. Я найду выход. — Какой выход? О чём ты вообще? — О Печати. — Астера глубоко вздохнула. — Я почти разгадала её. Ещё немного — и я пойму, как её разорвать. Бабушка долго смотрела на неё. Потом вздохнула и отпустила её руки. — Ты упрямая, как твоя мать. И такая же скрытная. Но запомни: если тебе станет совсем плохо — ты скажешь мне. Обещай. — Обещаю. Астера лгала. Она не могла обещать. Потому что если станет совсем плохо, она не сможет сказать никому. Даже бабушке. Даже Каю. Никому. В ту ночь она снова проснулась от боли в левой руке. Печать горела. Под кожей что-то пульсировало, билось, как второе сердце. Астера села на кровати, закатала рукав — ничего. Чистая кожа. Но боль была настоящей. И вместе с ней пришла волна измождения — такой сильная, будто она не спала трое суток. Она откинулась на подушку и закрыла глаза. «Это просто нервы», — прошептала она в темноту. Но это были не нервы. --- Часть вторая. Возвращение Хогвартс встретил их тишиной. Не той, уютной, какая бывает после каникул, когда все лениво делятся новостями. Другой. Настороженной. Пятеро слизеринцев вошли в Большой зал, и разговоры стихли. Не сразу. Сначала замолчал крайний стол, потом соседний, потом волна тишины прокатилась по всему залу, как круги по воде. Кто-то опустил вилку. Кто-то перестал жевать. Первокурсник с Гриффиндора толкнул соседа локтем и прошептал: «Ты видел их лица?» Они действительно изменились. Не внешне — внешне всё было то же: те же мантии, те же галстуки, те же фамильные перстни. Но что-то в том, как они двигались. Как держали плечи. Как смотрели — или не смотрели — по сторонам. Регулус шёл первым. Его лицо — красивое, аристократичное, с острыми скулами и серыми глазами — было спокойным. Но это спокойствие пугало больше, чем любая эмоция. Он не смотрел на слизеринский стол. Он не смотрел ни на кого. Он шёл к своему месту, и студенты расступались перед ним, хотя он не просил и не требовал. Они просто чувствовали: лучше не стоять на пути. За ним — Эдгар. Его кулаки были сжаты, челюсть — тоже. Он обвёл зал взглядом, и в этом взгляде была не заносчивость, а что-то другое. Оценка. Как будто он прикидывал, кто из здесь сидящих сможет выдержать минуту против него в бою. И ответ его не радовал. Теодор. Бледный, с тенями под глазами, он держался особняком даже среди своих. Его пальцы нервно теребили край манжеты — единственное, что выдавало напряжение. Остальное было скрыто за маской. Холодной. Непроницаемой. Забини. Вот кто изменился больше всех. Он больше не улыбался. Не балагурил. Не подмигивал девушкам. Его лицо было серым, а глаза — потухшими, как у человека, который видел такое, что не хотел бы помнить, но не может забыть. Гойл плёлся последним. Его левая рука дрожала — последствия Круциатуса ещё не прошли. Он смотрел в пол и ни с кем не встречался глазами. Они сели за стол Слизерина. И тишина в зале держалась ещё несколько секунд, прежде чем разговоры осторожно возобновились. Регулус сидел, сложив руки в замок. Пальцы переплетены, костяшки побелели — так сильно он их сжимал. На этот замок из пальцев он опустил подбородок и застыл так, глядя на тарелку перед собой сверху вниз. К еде он не притронулся. Просто смотрел. Ждал, когда ужин закончится. Ждал, когда можно будет уйти. Астера смотрела на него из-за стола Пуффендуя. Она видела всё. Как он сидит, скованный, будто изнутри его держит невидимая арматура. Как его глаза скользят по тарелке и ничего не видят. Как его руки сжаты так, что дрожат пальцы. Левое предплечье обожгло. Не теплом. Огнём. Таким резким и сильным, что Астера схватилась за руку, едва не опрокинув кубок с тыквенным соком. Кай обернулся: «Ты чего?» Она не ответила. Она смотрела на свою руку, ожидая увидеть там что угодно — ожог, рану, кровь. Но кожа была чистой. Только пульсация под ней. Сильная. Голодная. Жадная. Печать. Она подняла глаза. Регулус не смотрел на неё. Он продолжал сидеть в той же позе — руки в замок, подбородок на пальцы, глаза в тарелку. Но она знала: он почувствовал то же самое. Потому что его пальцы дрогнули. На секунду. И снова сжались. --- Часть третья. Ночная вылазка Первая ночь. Они вышли из гостиной Слизерина в полночь, когда последние огни в спальнях погасли. Регулус вёл. Остальные шли за ним цепочкой, как тени. У них была карта — пока пустая, только с основными коридорами. Им предстояло заполнить её. Каждый проход. Каждая трещина. Каждый камень, который звучит иначе. Они начали с подземелий. Здесь было холодно и сыро, со стен сочилась вода, и факелы горели тусклым зелёным светом. Регулус освещал путь Люмосом, и луч выхватывал из темноты то старую кладку, то ржавую решётку, то кости какого-то мелкого зверька, застрявшего в щели. — Здесь, — тихо сказал Теодор, указывая на стену. — Слышите? Все замерли. За стеной что-то гудело. Не ветер. Не вода. Низкий, вибрирующий гул, как будто где-то далеко работал механизм. — Тайный ход, — произнёс Регулус. — Отмечай. Теодор достал пергамент и начал чертить. Его пальцы дрожали — но не от страха. От напряжения. Он не спал уже которую ночь, и это было заметно. Они двинулись дальше. Час за часом, коридор за коридором. Замок был огромным, и каждый его дюйм хранил свои секреты. Они нашли проход за портретом старой ведьмы, которая шипела на них и грозилась позвать Филча. Нашли дверь, которая открывалась только на парселтанге — здесь пригодился Регулус, который знал несколько фраз. Нашли туннель, ведущий в Запретный лес, и завалили его камнями — пока не нужен. К рассвету карта пополнилась дюжиной отметок. Но они не остановились. Они не могли остановиться. Лорд ждал. И всю эту ночь, пока они шли через темноту, Регулус чувствовал Печать. Она была где-то наверху. В башне Пуффендуя. Она спала — или пыталась спать. И он знал: она тоже чувствует его. Его усталость. Его холод. Его пустоту. Он не думал о ней. Он запретил себе думать. Но когда Теодор спросил: «Куда дальше?», Регулус на секунду замер. Ему показалось, что он слышит её дыхание. Не через стены. Через Печать. — Дальше — третий этаж, — ответил он. — Там есть глухая стена за доспехами. И они пошли дальше. Пять теней. Пять солдат. Пять Пожирателей смерти, которым не было и восемнадцати.