Неразрывные.

Четыре дня. Четыре дня, которые стали самыми жестокими с тех пор, как Печать активировалась. Не потому, что она болела. Она не болела. Она сводила с ума. Астера держалась первые сутки. Потом перестала. Она просыпалась среди ночи от того, что левая рука горела — не огнём, а чем-то другим. Зудом. Жаждой. Печать пульсировала под кожей, как второе сердце, и каждое биение отдавалось в голове одним и тем же: «Он. Он. Он». Она не хотела думать о нём. Она злилась на него. Она ненавидела его за те слова в коридоре. Но Печати было плевать. Печать требовала. Печать хотела, чтобы она встала, пошла, нашла его — и что дальше? Она не знала. Может, просто увидеть. Может, коснуться. Может, вдохнуть этот проклятый запах мяты и хвои, который засел в её лёгких и не выветривался. Она пробовала зелья. Сначала — успокоительное, слабое, то, что давала мадам Помфри студентам перед экзаменами. Не помогло. Потом — настойку на корне валерианы, которую прислала бабушка. Три капли на стакан воды. Не помогло. Она мазала руку охлаждающим бальзамом, прикладывала лёд, заматывала запястье мокрой тканью. Ничего не работало. Потому что боль была не в руке. Она была глубже. В подсознании. В том месте, куда не дотянуться ни зельем, ни льдом, ни заклинанием. На третий день Астера сидела на уроке Чар и не слышала ни слова из того, что говорил Флитвик. Перед глазами стояло его лицо. Его голос. То, как он сказал: «У меня нет времени на тебя». Она сжимала перо так, что оно треснуло. Кай спросил, всё ли в порядке. Она ответила: «Нет». Он спросил, что случилось. Она не ответила. На четвёртый день она поняла, что это не прекратится. Печать стала инстинктом. Как дышать. Как моргать. Она думала о нём постоянно. Не хотела — но думала. Она представляла, где он сейчас. В подземельях? В библиотеке? В тренировочном зале? С ней ли он тоже сходит с ума? Или ему всё равно? Или он, как всегда, задавил всё внутри и ходит с каменным лицом, пока она тут разваливается на куски? Она не знала. И от этого было хуже всего. Регулус сходил с ума иначе. Он не метался. Не пил зелья. Не мазал руку. Он просто стиснул челюсть и продолжил. Первые сутки он держался. Вторые — держался. Третьи — Печать добралась до него. Она не болела. Она требовала. Она кричала в его голове одно и то же: «Она. Она. Она». Её лицо. Её запах. То, как она смотрела на него в библиотеке — снизу вверх, с приоткрытыми губами. То, как она кричала в коридоре: «Я навсегда привязана к тебе». Это слово — «навсегда» — звенело в его черепе, как проклятие. Он не мог думать о миссии. Он пытался. Заставлял себя. Карта проходов лежала на столе перед ним — он смотрел на неё и не видел. Отметки расплывались перед глазами. Он думал о ней. О том, где она сейчас. В башне Пуффендуя? В библиотеке? С ней ли он тоже сходит с ума? Или она ненавидит его так сильно, что Печать отступила? Он не знал. На тренировках он стал жёстче. Эдгар заметил это первым. Они отрабатывали дуэли, и Регулус бил так, будто хотел убить. Не Эдгара — себя. Свою слабость. Свою боль. Свою проклятую Печать, которая не давала ему покоя ни днём, ни ночью. Эдгар отлетел к стене и выругался. Теодор спросил: «Блэк, ты в порядке?» Регулус ответил: «Да». Солгал. На четвёртую ночь он стоял у окна в гостиной Слизерина и смотрел на Чёрное озеро. Вода была тёмной, холодной, мёртвой. Как он сам. Он прижал ладонь к левому предплечью. Печать гудела. Он чувствовал её. Чувствовал, что она где-то там, наверху, и тоже не спит. Может, тоже стоит у окна. Может, тоже сходит с ума. Он закрыл глаза. И впервые за четыре дня позволил себе подумать то, что гнал от себя: «Ты нужна мне». Он не хотел признавать это. Он не хотел признавать, что она стала частью его. Что он ищет её в каждом коридоре. Что когда она прошла мимо него с книгами, он задержал дыхание — не чтобы не дышать, а чтобы не сорваться. Не схватить её. Не уткнуться лицом в изгиб её шеи. Он открыл глаза и убрал руку с предплечья. Печать продолжала гудеть. Он продолжал стоять. И ничего не менялось. Эдгар Эйвери метался между двух огней. Он не говорил об этом вслух. Он вообще редко говорил о том, что чувствует. Но внутри у него шла война. Не с аврорами. Не с грязнокровками. С самим собой. С одной стороны — Метка. Она пульсировала на левом предплечье, требуя полного подчинения. Она не просила. Она приказывала. Когда Лорд звал, Метка вспыхивала болью, и эта боль была как голос: «Ты мой. Ты делаешь, что я скажу. Ты не думаешь. Ты исполняешь». И Эдгар исполнял. Он хотел исполнять. Ему нравилось быть частью чего-то большего. Быть нужным. Быть сильным. Метка давала ему эту силу. Она требовала фокуса. Холодного, безжалостного, как лезвие. Он должен был думать только о задаче. Только о Лорде. Только о чистоте крови. Но была и другая сторона. Печать. Не его. Регулуса. Но Эдгар чувствовал её последствия каждый день. Он видел, как Блэк меняется. Как он смотрит в одну точку за ужином. Как сжимает левое предплечье, когда думает, что никто не видит. Как иногда замирает в коридоре, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя. Эдгар знал: это Печать. Та самая, что связала Регулуса с полукровкой. И Печать вела себя не как заклятие. Она вела себя как зверь. Как животное, которое нашло свою пару и не даст никому прикоснуться к ней. Эдгар чувствовал это нутром. Он видел, как Регулус реагирует на неё. Не на Астеру — на саму идею её. На её присутствие где-то в замке. На её запах, который тот упоминал всего раз. На её голос. Однажды Эдгар застал Регулуса в гостиной Слизерина — тот стоял у окна, прижав ладонь к стеклу, и смотрел на башню Пуффендуя. Эдгар ничего не сказал. Просто запомнил. Его это бесило. Не то, что Блэк связан. А то, что эта связь делает его слабее. Отвлекает. Мешает. Метка требовала фокуса, а Печать разрывала этот фокус в клочья. Она кричала: «Найди её. Защити её. Не дай никому прикоснуться к ней». И Эдгар видел, как Регулус борется с этим. Как он запихивает это внутрь. Как он пытается быть холодным, когда его изнутри жрёт пламя. Однажды Эдгар не выдержал. После тренировки, когда они остались вдвоём, он сказал прямо: — Ты всё ещё думаешь о ней. Регулус не ответил. — Я вижу, Блэк. Ты можешь молчать сколько угодно. Но я вижу. Эта твоя Печать... — Это не твоё дело. — Это моё дело, если ты из-за неё проебёшь миссию. Если ты замешкаешься. Если ты дашь слабину. — Эдгар шагнул ближе. — Лорд не простит. Ты знаешь. Регулус посмотрел на него. В серых глазах — холод. Но где-то там, под этим холодом, Эдгар увидел то, что и ожидал. Пламя. Живое. Голодное. — Я не проебу, — сказал Регулус. — Уверен? — Да. Эдгар кивнул. Он не поверил. Но он уважал Блэка достаточно, чтобы не давить. Он развернулся и пошёл к выходу. У двери остановился и бросил через плечо: — Если Печать заставляет тебя защищать её — защищай. Но не дай ей сожрать тебя. Ты нужен нам. Не ей. Нам. Регулус ничего не ответил. Эдгар вышел. Оставшись один, Регулус сжал левое предплечье. Метка пульсировала. Печать пульсировала. Два зверя на одной руке. Один требовал убивать. Второй — защищать. И он не знал, какой из них в итоге победит.