Неразрывные.

Она открыла глаза на вершине холма и не сразу поняла, где находится. Потребовалось несколько секунд, чтобы ветер, бьющий в лицо, и запах сырой травы убедили её в том, что это снова сон, — тот самый, который Печать навязывала ей с упрямством, достойным лучшего применения. Хогвартс лежал внизу, как и в прошлые разы, — тёмный, спокойный, с редкими огоньками в окнах. Он выглядел точно так же, как всегда, и это успокаивало. Дамблдор сказал, что замок защищён. Дамблдор сказал, что нет места безопаснее. И она верила ему — потому что если не верить директору, то кому тогда вообще верить. Регулус уже был здесь. Стоял на краю обрыва, как обычно, спиной к ней, и смотрел на замок. Она не стала спрашивать, зачем они снова здесь. Печать делала что хотела, и ни он, ни она не могли это контролировать. — Снова ты, — сказала она без особого интереса. — Снова я, — ответил он, не оборачиваясь. Она подошла ближе, но не к нему — к краю обрыва, чтобы тоже видеть замок, — и встала на расстоянии, которое они оба соблюдали теперь по умолчанию. Три метра. Четыре шага. Она уже привыкла. — Я думала, после прошлого раза Печать успокоится, — сказала она. — Но ей, видимо, нравится устраивать эти встречи. — Ей нравится мучить, — поправил он. — Это не одно и то же. — Возможно. Они замолчали, и тишина, повисшая между ними, была почти уютной — настолько, насколько уютной может быть тишина с человеком, которого ты не переносишь. Ветер трепал её волосы и платье, но она не мёрзла — во сне холод ощущался иначе, отстранённо, как через стекло. — Ты сегодня спокойная, — заметил он. — А мне незачем волноваться, — ответила она. — Я поговорила с Дамблдором. Он знает о том, что вы что-то затеваете. Он сказал, что Хогвартс под защитой. Так что что бы вы там ни планировали, у вас ничего не выйдет. Он не ответил. Она восприняла это как подтверждение — да, не выйдет, да, мы зря старались, да, твой Дамблдор всё предусмотрел. Она уже собиралась сказать что-то ещё, может быть, даже что-то снисходительное, но он заговорил раньше. — В северном крыле, в подземельях, есть картина с чёрным морем и сиренами. Она моргнула. — И что? — Ничего. Просто запомни. Она хотела переспросить, хотела понять, зачем он говорит ей о какой-то картине посреди ночи, но слова застряли в горле. Потому что он не стал бы упоминать это просто так — не в их последнем разговоре перед тем, как что-то случится. Он вообще ничего не говорил просто так. И от осознания этого по её спине пробежал холодок. — Что это значит? — спросила она, и её голос прозвучал тише, чем она хотела. Он не ответил. Продолжал смотреть на замок, на его башни, на Чёрное озеро, которое отсюда казалось просто тёмным пятном. Ветер трепал его волосы, но он не двигался. Просто стоял и молчал, и в этом молчании было больше, чем в любых словах. — Блэк, — позвала она. — Что ты знаешь? — Тебе пора просыпаться, — сказал он. — Нет, подожди. Что это за картина? Почему ты... — Просто запомни. Она почувствовала, как сон начинает таять, как холм уходит из-под ног, как его силуэт на фоне замка становится всё более размытым. Она хотела спросить ещё, хотела потребовать ответа, но уже не могла — реальность тянула её обратно, в постель, в башню Пуффендуя, в последнюю спокойную ночь перед тем, как всё изменится. Она проснулась от того, что сердце колотилось слишком быстро, и несколько секунд просто лежала, глядя в потолок и пытаясь понять, что именно её разбудило. Сон уже ускользал, расползался по краям сознания, оставляя после себя только обрывки — ветер, холм, его спина и какие-то странные слова про картину. Про какую-то картину с сиренами. Она поморщилась в темноте. Глупость какая. Приснится же такое. Она перевернулась на бок и попыталась снова заснуть, но тело отказывалось подчиняться. Слишком душно. Слишком неудобно. Слишком много мыслей, которые не имели отношения к тому, что действительно важно. Дамблдор сказал, что всё под контролем. Дамблдор сказал, что Хогвартс — самое безопасное место в мире. А она лежит тут и прокручивает в голове слова человека, который, возможно, просто хотел её запутать. Или, что более вероятно, Печать снова устроила свой дурацкий спектакль, подсунув ей какие-то бессмысленные образы. Она села на кровати и посмотрела на часы. 4:20. Отлично. Просто отлично. Теперь она будет ходить весь день разбитая, и всё из-за какого-то дурацкого сна, в котором Блэк опять изображал загадочного незнакомца. Она фыркнула про себя. Ему бы в театре выступать. Спать больше не хотелось. Она откинула одеяло, накинула халат и вышла в коридор. В ванной комнате она долго стояла под горячей водой, смывая с себя остатки сна и раздражения. К тому моменту, как она вытерлась и вернулась в спальню, от ночного разговора осталось только смутное, почти забавное воспоминание. Картина с сиренами. В северном крыле. Ну да, конечно. Она легла обратно в постель, закуталась в одеяло и закрыла глаза. Через десять минут она уже спала. Без снов. Она проснулась ближе к 7 часам, и на этот раз сон не вернулся. За окном было темно — не той предрассветной темнотой, которая обещает скорое утро, а тяжёлой, свинцовой, какая бывает только в самые мрачные дни, когда тучи сгущаются над замком и не расступаются до самого вечера. Двадцать восьмое мая — последний день, когда всё ещё было тихо, хотя никто из них этого не знал. Дождь барабанил по стеклу с размеренностью метронома, и его монотонный стук был единственным звуком в комнате — Ханна ещё спала, завернувшись в одеяло до самого подбородка. Астера села на кровати и посмотрела в окно. Небо над горами было цвета старого синяка — серо-фиолетовое, с рваными краями облаков, которые цеплялись за башни, как клочья ваты. Дождь лил стеной, и двор внизу уже превратился в болото из грязи и опавших листьев, хотя по календарю был конец мая — время, когда обычно распускаются цветы и студенты сидят на траве у озера. Сегодня никто нигде не сидел. Замок промок насквозь. Она мысленно пролистала расписание экзаменов. Травология — сегодня. Чары и Зелья — послезавтра и через три дня. Они не успели сдать всё до конца, и эта незавершённость висела в воздухе, как затянувшаяся пауза перед чем-то, что никто не мог назвать вслух. Она оделась медленно, без суеты, и вышла в коридор. Замок был пропитан сыростью — стены, казалось, впитали в себя влагу из воздуха, и от них веяло холодом, который не могли разогнать даже факелы. Студенты, попадавшиеся ей навстречу, кутались в мантии и выглядели невыспавшимися — экзамены и погода делали своё дело, вытягивая из всех последние силы. В Большом зале было шумно, но как-то приглушённо — дождь барабанил по зачарованному потолку, который сегодня отражал реальную погоду, и звук этот накладывался на гул голосов, создавая странный, тревожный фон. Астера села на своё обычное место за столом Пуффендуя, кивнула Каю, который уже что-то сосредоточенно читал, и потянулась за чайником. Ханна появилась через несколько минут, взлохмаченная и недовольная, и сразу начала жаловаться на то, что дождь испортил ей все планы на день. Астера слушала её вполуха, а сама скользила взглядом по столу Слизерина. Там было людно, как обычно — Забини что-то лениво рассказывал Нотту, Гойл наворачивал овсянку, несколько младших студентов сидели с краю. Но ни Эйвери, ни Блэка среди них не было. Она задержала взгляд на пустых местах. Потом перевела глаза на другие столы — Гриффиндор, Когтевран — всё как всегда. А их нет. Она отпила чай и постаралась убедить себя, что это ничего не значит. Может, они просто решили позавтракать позже. Может, у них какие-то дела. Но где-то глубоко внутри, под слоем здравого смысла, что-то сжалось в тугой, холодный узел. Она вспомнила его слова. Вспомнила, как он стоял на холме и смотрел на замок. И вдруг чай перестал быть горячим. Экзамен по Травологии проходил в теплице номер три, где воздух был влажным и густым от запаха земли, мокрого мха и цветущих магических растений, которые распустились как раз к концу мая. Дождь барабанил по стеклянной крыше теплицы с такой силой, что профессору Стебль приходилось повышать голос, объясняя задания, и её слова тонули в монотонном шуме воды. Семикурсники Пуффендуя заняли рабочие места у восточной стены, и Астера оказалась между Ханной и Эрни Макмилланом, который нервно протирал очки каждые две минуты и бормотал себе под нос названия растений, будто заклинания. Практическая часть экзамена состояла из трёх заданий: пересадить мандрагору, определить по корню ядовитое растение и приготовить настойку из свежих листьев. Астера работала молча и сосредоточенно, но краем глаза то и дело косилась на дальний конец теплицы, где обычно располагались слизеринцы. Сегодня их там не было — Слизерин сдавал экзамен в первой половине дня, и их теплица находилась на другом конце двора. Так что она не видела ни Регулуса, ни Эйвери, ни Забини, ни Нотта — и не могла проверить, явились ли они вообще на экзамен или снова исчезли, как исчезли сегодня за завтраком. Ханна, которая стояла слева, тихо выругалась, когда корень в её руках начал извиваться. Астера помогла ей удержать его и получила благодарный кивок. Эрни справа так нервничал, что опрокинул пузырёк с настойкой, и профессор Стебль укоризненно покачала головой, но ничего не сказала. Остальные работали молча, и в теплице стоял тот особенный, напряжённый шум, какой бывает только на экзаменах, — смесь сосредоточенного дыхания, стука инструментов и редких сдавленных ругательств. Когда экзамен закончился, Астера собрала свои вещи и вышла под дождь, который так и не прекратился. Небо оставалось тёмным и низким. Она постояла несколько секунд под навесом, глядя на замок, который смутно вырисовывался сквозь пелену дождя, и вдруг поймала себя на том, что снова ищет взглядом знакомую фигуру среди студентов, бегущих через двор. Но его не было. Нигде. И она не знала, радоваться этому или бояться. После обеда, когда дождь наконец немного стих и превратился в мелкую, почти невидимую морось, студенты седьмого курса собрались в гостиной Пуффендуя, ожидая результатов. Профессор Стебль всегда выставляла оценки быстро — это была одна из немногих приятных особенностей экзамена по Травологии, — и пергаменты с результатами должны были появиться на тумбочке каждого студента в течение часа после окончания практической части. Астера сидела у камина и рассеянно перебирала страницы учебника, не читая, просто чтобы чем-то занять руки. Ханна нервно мерила шагами комнату. Эрни Макмиллан сидел в углу и что-то беззвучно шептал себе под нос — то ли молился, то ли пересчитывал баллы. Кай стоял у окна с таким лицом, будто результаты его не волновали вовсе, хотя Астера знала, что он волнуется не меньше остальных. Пергамент появился на подлокотнике её кресла с тихим хлопком, и она вздрогнула от неожиданности. Развернула его, пробежала глазами по строчкам — и выдохнула. «Превосходно». Высшая оценка, та самая, которую она надеялась получить, но не была уверена, что заслуживает. Ханна, заглянувшая ей через плечо, издала радостный вопль и тут же схватилась за свой пергамент — «Выше ожидаемого». Эрни, чей пергамент материализовался прямо у него на коленях, издал такой вздох облегчения, будто его только что помиловали. Кай, не меняясь в лице, аккуратно свернул свой пергамент и убрал в карман мантии — по его спокойному виду невозможно было угадать, что там написано, но Ханна всё равно потребовала показать. Астера смотрела на свою оценку и пыталась найти в себе радость. «Превосходно». Она честно готовилась, честно сдавала, и результат был заслуженным. Но внутри, под слоем облегчения, всё равно что-то саднило — то самое чувство, которое не покидало её с самого утра, с того момента, как она не нашла его за столом Слизерина. Она свернула пергамент и сунула в карман, и улыбка, которой она ответила на поздравления Ханны, была почти искренней. Почти. После того как все увидели оценки и пергаменты были убраны в сумки или карманы мантий, Астера почувствовала, что больше не может сидеть в гостиной. Радость Ханны, которая всё ещё перечитывала своё «Выше ожидаемого», и облегчение Эрни, который наконец перестал протирать очки, казались ей далёкими и почти нереальными, как будто она смотрела на них сквозь толщу воды. Она поймала взгляд Ханны и кивнула в сторону двери, и та, сразу поняв её без слов, поднялась с кресла и накинула мантию. — Кофе? — спросила Ханна. — Кофе, — подтвердила Астера. Они вышли в коридор и сразу почувствовали, как изменился воздух. За те несколько часов, что они провели в теплице и в гостиной, Хогвартс словно окутало невидимое покрывало — холодное, влажное, пронизывающее до костей. Тьма сгустилась над замком, хотя до вечера было ещё далеко: тучи, тяжёлые и низкие, висели так близко к башням, что, казалось, до них можно было дотянуться рукой. Они были не просто серыми — они были почти чёрными по краям, с рваными, клубящимися клочьями, которые цеплялись за шпили и флюгеры, как дым от далёкого пожара. Свет, пробивавшийся сквозь них, был тусклым и желтоватым, как старый пергамент, и от него по коридорам разливалось ощущение тревоги, которое невозможно было объяснить словами. Холод просачивался сквозь каменные стены, и от этого воздух в замке стал плотным и сырым, почти осязаемым. Факелы на стенах горели тускло, и их пламя дрожало от сквозняков, которые гуляли по коридорам, завывая в щелях, как голоса невидимых существ. Студенты, встречавшиеся им на пути, шли быстрее обычного, кутаясь в мантии и прижимая к груди учебники, и их лица были такими же серыми, как небо за окнами. — Никогда не видела такого мая, — пробормотала Ханна, когда они вошли в Большой зал. — Такое чувство, будто осень вернулась. Или вообще зима. Астера ничего не ответила. Она нашла взглядом стол с напитками, налила две чашки горячего кофе из высокого серебряного кофейника и протянула одну подруге. Они сели у края длинного стола Пуффендуя, почти пустого в этот час, и Астера обхватила чашку обеими руками, чувствуя, как тепло медленно проникает в окоченевшие пальцы. В Большом зале было тихо — только дождь снова забарабанил по зачарованному потолку, который сегодня показывал реальную погоду, и его монотонный стук отражался от каменных стен. Астера смотрела в свою чашку, но мысли её были далеко. Она вспоминала сегодняшнее утро, пустые места за столом Слизерина, его слова во сне, которые она так старательно пыталась забыть. И где-то глубоко внутри неё росло то самое чувство, которое она отказывалась признавать, — предчувствие, что эта тьма за окнами не имеет никакого отношения к погоде.