Неразрывные.

Утро пятого дня после сна началось не с рассвета, а с ощущения, будто кто-то положил ей на грудь камень и забыл убрать. Астера открыла глаза задолго до того, как Ханна пошевелилась в своей постели, и просто лежала, глядя в балдахин над кроватью, который казался ей не жёлтым, а серым, выцветшим, лишённым всякого цвета. Она больше не могла убеждать себя, что всё образуется, что тревога рассосётся сама собой, что её страхи — всего лишь игра воображения, разыгравшегося после дуэли. Те образы, что явились ей во сне, не были просто кошмаром, потому что кошмары забываются, а эти лица — женщина с кочергой, мальчики со сложенными на груди руками, старуха со спицами — оставались с ней, когда она бодрствовала, когда она ела, когда она пыталась читать учебник и не могла связать двух слов. Она села на кровати и обхватила плечи руками, чувствуя, как холод, который шёл не из окна, а откуда-то изнутри, пробирает её до костей. Решение пришло не внезапно — оно зрело все эти дни, пробиваясь сквозь слои страха, сомнений и того липкого, парализующего ужаса, который внушал ей Регулус Блэк одним своим существованием. Она больше не могла молчать, потому что молчание означало соучастие, а соучастие означало, что когда это случится — что бы ни случилось, — она будет нести ответственность наравне с теми, кто это затеял. И пусть она не знала деталей, пусть не могла назвать точную дату или план, но она знала достаточно: шкаф, Выручай-комната, приказы Лорда, трое слизеринцев, которые что-то готовят. И ещё она знала, что человек, с которым она связана древней магией, убивал, и убивал много, и будет убивать снова. Она оделась быстро, не заботясь о том, как выглядит, и вышла из гостиной, пока Ханна ещё спала. Коридоры Хогвартса в этот ранний час были пусты и холодны, факелы ещё не зажгли, и только тусклый серый свет сочился сквозь высокие окна, ложась на каменный пол бледными полосами. Её шаги звучали слишком громко в этой тишине, и каждый раз, когда она сворачивала за угол, ей казалось, что за спиной кто-то стоит, но она заставляла себя не оборачиваться. Она дошла до каменной горгульи, которая охраняла вход в кабинет директора, и остановилась, потому что не знала пароля. Горгулья смотрела на неё пустыми каменными глазами, и Астера почувствовала, как её решимость начинает трещать по швам. «Лимонные дольки», — попробовала она наугад, но горгулья не двинулась. «Кислотные леденцы. Сахарные перья. Шоколадные лягушки». Горгулья оставалась неподвижной, и Астера прислонилась лбом к холодному камню, чувствуя, как к горлу подступает отчаяние. Она пришла сюда, готовая выложить всё, что знала, а её не пускала какая-то статуя. — Мисс Картер? Голос раздался у неё за спиной, и она резко обернулась, прижимая руку к груди, где бешено колотилось сердце. Альбус Дамблдор стоял в нескольких шагах от неё, в своём неизменном тёмно-синем одеянии, с длинной бородой, в которой запуталась серебряная заколка. Он смотрел на неё поверх очков-половинок, и в его глазах, голубых и проницательных, читалось не удивление — скорее, понимание, смешанное с мягкой, почти отеческой тревогой. — Вы хотели меня видеть, я полагаю, — сказал он, и это был не вопрос. — Что ж, прошу. Он произнёс пароль, и горгулья отступила в сторону, открывая винтовую лестницу. Астера поднялась за ним, чувствуя, как её сердце колотится где-то в горле, а ладони стали влажными, несмотря на холод. Кабинет директора встретил её запахом старых книг, лимонного печенья и чего-то ещё — может быть, феникса, который сидел на своём насесте у окна и смотрел на неё немигающим золотым глазом. Портреты бывших директоров на стенах делали вид, что спят, но Астера знала, что они слушают — они всегда слушали. Дамблдор указал ей на стул перед своим столом и сел напротив, сложив пальцы домиком. — Вы выглядите так, будто не спали несколько ночей, — заметил он, и его голос был мягким, но в нём слышался серьёзный подтекст. — Расскажите мне, что вас тревожит. Астера открыла рот — и слова, которые она репетировала всю дорогу, вдруг показались ей жалкими, неубедительными, бессвязными. Она сжала пальцы на коленях так, что костяшки побелели, и заставила себя начать. —— Я... я не знаю точно, как это объяснить, профессор. Я не знаю всего. Но я знаю, что в замке происходит что-то плохое. Что-то, что готовится прямо сейчас, пока мы здесь сидим. Дамблдор чуть склонил голову, но не перебил. Она продолжила: — В Выручай-комнате. Там стоит старый шкаф, очень старый, с тёмной резьбой. Я видела его своими глазами. Регулус Блэк, Эдгар Эйвери и Филипп Забини — они его чинят. Они проводят там часы, по ночам, втайне от всех. Я слышала их разговор — они говорили, что выполняют приказ. Приказ Того-Кого-Нельзя-Называть. Она произнесла это имя и почувствовала, как холод пробежал по спине, но Дамблдор даже не вздрогнул. Он слушал её очень внимательно, и его лицо оставалось спокойным, но что-то в его глазах изменилось — что-то стало более острым, более сосредоточенным. — Продолжайте, — сказал он. — Я не знаю, что именно делает этот шкаф. Я не знаю, когда они закончат. Но я знаю, что эти трое... они уже не просто студенты. Я не могу объяснить, откуда я это знаю, но я знаю, что они убили людей. Они убили много людей, профессор. Я чувствую это. Это не догадка, не подозрение. Это знание. И я боюсь, что они принесли в Хогвартс что-то страшное. Что-то, что убьёт ещё больше людей, если их не остановить. Она замолчала, и тишина в кабинете стала такой глубокой, что она слышала, как бьётся её собственное сердце — быстро, неровно, испуганно. Дамблдор несколько секунд смотрел на неё, потом снял очки и медленно, очень медленно протёр их краем рукава. — То, что вы рассказали, мисс Картер, чрезвычайно серьёзно, — произнёс он наконец. — Я не буду скрывать от вас, что ваши слова подтверждают определённые сведения, которые уже есть у меня. Вы проявили незаурядную смелость, придя сюда, и я благодарен вам за это. — Вы знали? — спросила она, и её голос дрогнул. — Вы уже знали? — Я знал, что в замке зреет угроза, — ответил он. — Я знал, что некоторые студенты могут быть вовлечены в дела, далеко выходящие за пределы школьных стен. Но детали, которые вы мне сообщили, очень важны. Очень. Он поднялся и подошёл к окну. Феникс на насесте повернул голову, следя за ним золотым глазом. — Я понимаю, что вы напуганы, — сказал Дамблдор, глядя на замок за окном. — Вы имеете на это полное право. Но я хочу, чтобы вы знали: Хогвартс — это не просто школа. Это крепость, и она защищена лучше, чем любое другое место в Британии. Я делаю всё, что в моих силах, чтобы эта защита оставалась нерушимой. И я не позволю тьме, которая собирается за этими стенами, проникнуть внутрь и причинить вред тем, кто находится здесь. Он повернулся к ней, и его лицо смягчилось. — Вы сделали правильный выбор, мисс Картер. Вы пришли ко мне, и это говорит о вашем мужестве и о вашей вере в то, что добро может победить. Я обещаю вам, что приму все необходимые меры. А вас я прошу позаботиться о себе. Поспите. Поешьте. Вы нужны своим друзьям. И, возможно, не только им. Астера кивнула. Она не знала, что ещё сказать. Дамблдор проводил её до двери и на прощание добавил: — И запомните: нет места безопаснее, чем Хогвартс. Эти стены стояли веками и выдержали атаки гораздо более страшные, чем та, что может готовиться сейчас. Верьте в это. И верьте в себя. Она вышла из кабинета и спустилась по лестнице, чувствуя, как тяжесть, давившая на грудь, стала чуть меньше. Не исчезла — но стала меньше. И впервые за долгое время она подумала, что, возможно, всё ещё может закончиться хорошо. Астера вышла из кабинета директора, и тяжёлая дверь закрылась за ней с глухим, низким звуком, который отозвался в её груди странной, почти физической болью. Она постояла несколько секунд на площадке перед горгульей, прижав ладонь к холодной каменной стене, и попыталась восстановить дыхание, которое сбилось где-то в середине разговора и до сих пор не вернулось к норме. Разговор с Дамблдором не принёс ей того облегчения, на которое она втайне надеялась, — да, он выслушал, да, он обещал защиту, но в его глазах она видела то, что он пытался скрыть за мягкими словами и мудрыми сентенциями: он тоже не знал, как это остановить. Он тоже ждал. И от этого осознания ей стало только хуже. Она спустилась по винтовой лестнице и вышла в коридор, который в этот ранний час был пуст и тих. За окнами всё ещё висела серость — то ли поздний рассвет, то ли ранние сумерки, она уже не разбирала. Её тело требовало хоть какого-то тепла, и она решила пойти в Большой зал, надеясь, что там уже накрыли столы и можно будет выпить чашку горячего чая, просто чтобы почувствовать что-то, кроме этого липкого, всепроникающего холода, который, казалось, поселился в ней навсегда. Она не знала, что в тот самый момент, когда она вышла от директора и направилась к лестнице, за колонной в нескольких ярдах от горгульи стоял человек, который не должен был там находиться. Эдгар Эйвери застыл в тени, вжавшись спиной в холодный камень, и не дышал. Он оказался здесь не случайно — хотя и не планировал этого. Полчаса назад он шёл к библиотеке, потому что знал: по утрам Ханна Эббот всегда сидит там перед занятиями, и ему нужно было её увидеть. Не поговорить, нет, — он не собирался с ней разговаривать, не после того, что случилось в восточном крыле, не после того, как она посмотрела на него с таким ужасом, когда он всего лишь пытался извиниться. Ему просто нужно было знать, что она в порядке. Что она жива. Что она ещё здесь. Он уже подходил к библиотеке, когда услышал шаги — быстрые, неровные, какие-то отчаянные. Он инстинктивно отступил в тень, и в следующую секунду мимо него прошла Картер. Она не заметила его — она вообще, казалось, ничего не замечала вокруг, настолько была погружена в себя. Она была бледна, как покойница, и её глаза, обычно тёплые и живые, сейчас выглядели так, будто из них выкачали весь свет. Эдгар проводил её взглядом, и что-то внутри него напряглось — не предчувствие, а скорее инстинкт, выработанный годами в обществе Пожирателей смерти: когда кто-то выглядит так, будто не спал несколько суток и при этом идёт к кабинету директора, это не сулит ничего хорошего. Он двинулся за ней — бесшумно, как его учили, держась в тени. Он видел, как она остановилась перед горгульей, как попыталась угадать пароль, как её плечи дрогнули в отчаянии. Он видел, как появился Дамблдор и как они вместе поднялись в кабинет. И он остался. Вжался в тень за колонной и ждал, хотя каждая секунда этого ожидания была пыткой, потому что он понимал: она там, наверху, рассказывает директору о них. О нём. О Блэке. О Забини. О шкафе. Он не слышал всего разговора — только обрывки, доносившиеся сквозь толщу камня и дерева, — но он услышал достаточно. Своё имя. Имя Блэка. Слово «шкаф». И он понял. Когда Астера спустилась обратно и пошла к Большому залу, такая же бледная и измученная, как раньше, Эдгар всё ещё стоял за колонной. Он не вышел. Не окликнул её. Он просто смотрел ей вслед, и его лицо было абсолютно спокойным, а в голове уже крутились варианты: что теперь делать, кому сообщить, как защитить операцию. Она стала угрозой. Серьёзной угрозой. И он должен был что-то с этим сделать. Астера тем временем вошла в Большой зал, где за длинными столами уже сидели редкие студенты, и налила себе чашку горячего чая из большого серебряного чайника. Она села за стол Пуффендуя, обхватила чашку обеими руками и сделала первый глоток, чувствуя, как тепло медленно разливается по телу. Она не знала, что в коридоре за колонной стоит человек, который только что решил, что она — проблема. И она не знала, что её время на исходе. Ханна, которая за завтраком заметила, что подруга впервые за долгое время доела свою порцию, просияла так, будто Астера только что выиграла Кубок школы по квиддичу, и немедленно принялась строить планы на вечер: никакой библиотеки, никаких учебников, только они втроём — она, Астера и Кай, — как в старые добрые времена, когда самой большой проблемой было не выучить к экзамену тридцать два вида ядовитых растений. Кай, который подошёл к столу с неизменной стопкой книг под мышкой, посмотрел на Астеру долгим, изучающим взглядом и, кажется, остался доволен увиденным, потому что он ничего не сказал — только кивнул и подвинул к ней тарелку с тостами, что на его языке означало высшую степень одобрения. День покатился дальше, и с каждым часом Астера чувствовала, как что-то внутри неё потихоньку расправляется, — не до конца, не так, как раньше, но достаточно, чтобы она могла дышать, не считая каждый вдох. На Травологии профессор Стебль похвалила её за работу с аконитом, и Астера поймала себя на том, что улыбается — впервые за несколько дней, и эта улыбка была слабой и неуверенной, как первый луч солнца после затяжного дождя, но она была. На Чарах Флитвик поставил её в пару с Эрни Макмилланом, и тот так долго и обстоятельно объяснял ей правильное движение палочкой, что она в конце концов рассмеялась и сказала, что, кажется, поняла ещё на третьем предложении. Эрни обиделся, но не сильно. За ужином они действительно сидели втроём — она, Ханна и Кай, — и это было почти как раньше. Ханна рассказывала что-то смешное про Сьюзен, которая перепутала ингредиенты для зелья и чуть не усыпила половину класса, Кай вставлял свои сухие, но удивительно точные комментарии, а Астера слушала их и думала о том, как сильно она скучала по этому чувству — по нормальности, по обыденности, по тому, что не связано с Печатью, Меткой, шкафами и мёртвыми на берегу. Она смеялась вместе с ними, и смех этот был искренним, хотя где-то на самом дне его дрожала тонкая, едва заметная нотка — как трещина в фарфоровой чашке, которую пока не видно, но которая уже есть. Потому что что-то всё равно не давало ей покоя. Она не могла бы сказать, что именно. Это не было предчувствием — скорее, ощущением неправильности, которое возникало на границе сознания и тут же исчезало, стоило ей попытаться сосредоточиться на нём. Когда она шла по коридору после ужина, ей на мгновение показалось, что она чувствует чей-то взгляд, упёршийся ей в спину, но она обернулась и увидела только пустой проход. Когда Ханна что-то говорила ей, смеясь, Астера вдруг перестала слышать слова — на долю секунды, не больше, — и перед её глазами вспыхнула картинка из сна: мокрый песок, чёрная вода, тени за его спиной. Она моргнула, и картинка исчезла, оставив после себя только холодок в груди и желание потереть левое предплечье, которое вдруг заныло. Она отбрасывала эти моменты. Сознательно. Усилием воли. Она говорила себе: это просто нервы, это просто последствия недосыпа, это просто Печать, которая всё ещё жива и иногда напоминает о себе. Она говорила себе: Дамблдор всё знает, Дамблдор защитит, Хогвартс — самое безопасное место в мире. И почти верила в это. Почти. Вечером, когда они с Ханной сидели у камина в гостиной Пуффендуя, завёрнутые в пледы, и смотрели на огонь, Ханна вдруг сказала: — Ты сегодня другая. Хорошая другая. Я уже боялась, что потеряла тебя. Астера повернулась к ней и увидела в её глазах столько тревоги и любви одновременно, что у неё перехватило горло. — Ты не потеряла, — ответила она. — Просто мне нужно было время. Но теперь всё будет хорошо. Она сказала это и почти поверила. А потом наступила ночь. И вместе с ночью пришло шестое чувство — то самое, что она так старательно отбрасывала весь день, — и зашептало ей на ухо: что-то приближается. Что-то страшное. И оно уже совсем близко. Весь шестой день Ханна ходила с таким лицом, будто проглотила что-то горькое и теперь не знала, то ли выплюнуть, то ли сделать вид, что ничего не случилось. Астера заметила это ещё за завтраком, когда Ханна, обычно готовая обсуждать меню с энтузиазмом ресторанного критика, просто ковыряла вилкой овсянку и отвечала на вопросы невпопад, а Кай несколько раз бросал на неё вопросительные взгляды, которые она упорно игнорировала. Правда выплыла наружу только вечером, когда они вдвоём сидели в спальне у камина и Астера, отложив расчёску, прямо спросила, что произошло. Ханна долго молчала, разглядывая свои руки, сложенные на коленях, а потом заговорила — без слёз, без надрыва, но с той особенной интонацией, которая бывает у людей, пытающихся убедить себя, что им всё равно. Это случилось в коридоре на четвёртом этаже, когда она несла из кабинета Слагхорна колбу с оранжевым зельем — готовый образец для экзаменационной комиссии, который нужно было доставить в целости и сохранности, иначе ей грозила пересдача. Она шла осторожно, глядя под ноги, и всё равно умудрилась не заметить Эдгара, который вышел из бокового прохода ровно в тот момент, когда она проходила мимо. Они столкнулись плечом к плечу — не сильно, но достаточно, чтобы колба в её руках качнулась, и оранжевая жидкость выплеснулась через край, залив рукав его мантии и часть рубашки. Запахло чем-то кислым и резким, и Ханна, замерев от ужаса, увидела, как ткань начинает дымиться. Эдгар замер. Его лицо, обычно надменное или раздражённое, на секунду стало абсолютно пустым — он смотрел на свой дымящийся рукав с таким выражением, будто не мог поверить, что это происходит с ним. А потом он поднял глаза на неё, и в этом взгляде было всё: злость, которую он сдерживал, усталость, которую он не показывал, и что-то ещё — что-то, похожее на окончательное, холодное решение. — Эббот, — произнёс он, и его голос был тихим, но таким, что у неё кровь застыла в жилах. — Ты меня достала. Он стянул с себя мантию одним резким движением, и та с влажным шлепком упала на каменный пол. Под ней оказалась рубашка, на которой расплывалось оранжевое пятно, всё ещё дымящееся по краям. Вокруг уже начали собираться студенты — уроки только что закончились, и коридор был полон народу. — Это была подготовка к экзамену, — пролепетала Ханна, прижимая колбу к груди. — Я не специально, клянусь, я просто... — Мне. Всё. Равно. — Он отчеканил каждое слово так, будто забивал гвозди. — Ты уже которую неделю путаешься у меня под ногами, и я устал. Серьёзно устал. Ты хоть понимаешь, что это зелье могло прожечь мне руку до кости? Нет? Конечно, нет. Ты вообще ни о чём не думаешь. Он наклонился, поднял мантию с пола и перекинул её через руку. Потом посмотрел на неё в последний раз — и в этом взгляде не было ни капли того, что она видела в восточном крыле. Только холод. — В следующий раз, когда захочешь привлечь моё внимание, просто пройди мимо. Это будет лучший подарок, который ты можешь мне сделать. Он развернулся и пошёл прочь, оставляя за собой запах горелой ткани и оранжевого зелья. Ханна осталась стоять в окружении зевак, прижимая к груди полупустую колбу, и чувствовала, как внутри неё что-то обрывается — не громко, не драматично, а тихо и окончательно. — Я не хотела привлекать его внимание, — сказала она Астере, когда они сидели у камина, и её голос был ровным, но каким-то слишком спокойным. — Я просто хотела сдать экзамен. Астера не нашла нужных, подбодряющих слов в которые бы поверила Ханна, поэтому, она обняла подругу и прошептала: — Всё хорошо. Это же Эйвери. Ты его знаешь. Я его знаю. Ханна слабо улыбнулась и опустила голову на плечо Картер. Так закончился их последний, спокойный день , о котором девочки и никто другой кроме юношей в Слизеринском подземелье не знал.