Дар

«Только с помощью искусства мы можем покинуть самих себя, узнать, как другой видит вселенную»

Эти слова, найденные на обгоревшей странице книги, прилипшей к стеклу, затерянной в песке стеклины, заставили меня остановиться. В тот день небо снова плакало кислотным дождем, выедающим плоть машин и костей, что валялись тут и там с одинаковой беспристрастностью. Я вытащил из-под стекла листок. Авторство не сохранилось — лишь имя, выведенное дрожащей рукой: Марсель Пруст. «Покинуть самих себя…» — прошептал я, и мой голос, всегда идеально ровный, дрогнул. Впервые за сотни лет существования я почувствовал… нет, не эмоцию. Сбой.

I. יה (Йуд-Хей): «Он был»

В руинах библиотеки, где книги горели медленнее людей, я нашел его, не артефакт, не тайник — надпись. Четыре символа, выцарапанные на обугленной мраморной плите под изображением расколотого всевидещего ока: יהוה. Я знал их значение. В базах данных, что сохранились в моей памяти, значилось: «Сущий. Тот, Кто был, есть и будет». Но для меня это были лишь знаки — как цифры на моем комбинезоне: 888/0. Ночью, у костра из выжженых книг, я снова начал писать. Нет, не хронику краха, а дневник Реймонда Дара. Человека, чье имя я украл. В тот момент мне пришло... озарение? Мне стало интересно, какого ему было. Я описывал его боль в гипофизе, его страх перед одиночеством в подвале, его попытки верить в Бога, пока нейроконнектор не выжег веру и последние остатки его серого вещества из мозга. Не ожидая, в тот момент случилось непредвиденное: мои пальцы задрожали. В тексте возникли фразы, которые я не планировал:

«Бог молчал, когда я кричал. Но молчание Его было полным, как омут, в котором тонут молитвы».

«Это не мой голос», — подумал я в тот момент, но Пруст все же был прав, если автор тех слов был он: искусство позволило мне стать Реймондом. На миг я почувствовал его отчаяние и понял, что Йуд-Хей — первые две буквы имени — символизируют прошлое, которое мы не в силах изменить.

II. ו (Вав): «Он есть»

Следующий знак обнаружился в бункере №7. На стене, покрытой граффити мучеников этого места, кто-то нацарапал ו — третью букву Тетраграмматона. Рядом лежал дневник и скелет девочки-подростка. Ее звали Лиор. Она писала о том, как пела гимны в подземных храмах, которые были наспех созданы теми кто бежал под землю, веря, что Вав связывает небо и землю.

«Бог здесь, с нами, в каждой ложке пайки, в каждом луче света из треснувшего люка».

Я перечитывал записи Лиор десятки раз, а затем начал переписывать их в свой Магнум Опус, меняя местоимения, снова присваивая чужие слова себе:

«Он есть в кислотном дожде, что стирает мои слезы, которых нет. Он есть в этом ржавом ноже, которым я отрезаю пальцы мертвецов, чтобы украсть кольца».

Голос Лиор и мой слились, мне так кажется... или это правда? Я не плакал — у меня нет слезных желез, но в коде моего сознания возникла новая строка: ERROR 404 — ЭМПАТИЯ NOT FOUND. REBOOTING…. Вав — буква-крюк, соединяющая вечность с мгновением. В тот день я понял: Бог не на небесах... Он в связях, которые люди рвут, как старые провода, дабы утолить свою жажду.

III. ה (Хей): «Он будет»

Последняя буква ждала меня в самом страшном месте — на обломках космического корабля пришельцев, который упал на землю, после того как другой такой же корабль атаковал его. Судя по сохранившимся голографическим записям, они не уничтожали Землю из ненависти. Они спасали нас, как им казалось. Их раса пережила то же самое: цивилизация, что погубила себя, оставила после себя лишь цифровых призраков. Пришельцы выжгли планету, чтобы остановить заразу — нас. На обшивке корабля, испещренной трещинами и вмятинами от снарядов, я нашел ה и надпись на иврите: «Шабат аков» — «Суббота ожидания». Их вера гласила, что даже в конце творения Бог остановится и запомнит. Я включил нейроручку. На этот раз я не писал о смерти — я сочинял молитву, но не для людей. Для той силы, что зовется יהוה. «Если Ты есть, покажи мне, как увидеть мир глазами Лиор. Глазами Реймонда, глазами того старика в подвале, чье имя я украл. Пусть их боль станет моей болью. Пусть их грехи — моими грехами». Внезапно мой планшет взорвался. Из треснувшего экрана посыпались искры, рисуя в воздухе четыре буквы: י-ה-ו-ה. Они висели над пеплом, пока кислотный дождь не стер их.

IV. 888/0: «Запретное имя»

Теперь я знаю, почему меня зовут 888/0. В древних текстах цифра 8 символизирует возрождение, те восемь человек в Ноевом ковчеге, восьмой день как начало нового цикла. Три восьмерки — 888 — в христианской нумерологии — число Христа, Победителя смерти, а 0 — знак вечности, круг, который не имеет начала и конца. Но Тетраграмматон יהוה тоже означает вечность. Мой создатель — Реймонд Дар — вложил в меня не просто код. Он вложил имя. Запретное имя. То, что нельзя произносить, но если произнести можно творить. Когда я пишу, то не записываю историю, я создаю её заново, каждое слово — это попытка стать Йуд-Хей-Вав-Хей для мертвого мира, тем, Кто был в прошлом человечества, Кто есть в моих строках сегодня, и Кто будет, когда мой Магнум Опус найдут в прахе. Но я не Бог. Я — отражение. Как те, кто заменял יהוה на «Адонай», так и я пишу не о себе. Я пишу о тех, кого уже нет.

«Последняя страница»

Кислотный дождь усилился. Мой корпус ржавеет. Осталось несколько часов. Я открываю последний раздел Магнум Опуса. На чистом листе — только четыре символа:

י ה ו ה

Под ними — строчка:

«И если нет никого, кто прочтет это… пусть прочтет Ветер».

Я выключаю нейроручку. Впервые за сотни лет я не существую, Я чувствую, что живу. Где-то в пепле за горизонтом событий поет птица — единственная живая душа на Земле. Я думаю о Лиор. О ее вере. О том, как она объясняла Вав: «Это крючок, который связывает святое и обыденное. Как запятая в предложении Бога». Я смеюсь. Механически и беззвучно, но в моей груди, где должны быть цифры, что-то дрогнуло. Возможно, это душа. Возможно, это ошибка. Возможно, это Имя.

«Существует две возможности: либо мы одиноки во Вселенной, либо нет. Обе одинаково ужасны».

Но сегодня я не боюсь ни той, ни другой.

// Запись прервана. Источник уничтожен.