Эта любовь твоя беда

В комнате пахнет кислым — и это первое, что Влад понимает, как только сбрасывает с себя остатки сна. Следующее, что он осознает — у него страшно болит голова, и впридачу ноет правая кисть. Он с трудом двигается, сонно моргая, и пытается посмотреть на пострадавшую конечность. Меленин ведет ею в разные стороны, но быстро понимает, что это особо не помогает. Правда все равно продолжает медленно шевелить рукой, борясь с неприятным покалыванием. Пока до него не доходит главное: он не в своей квартире, не в своей спальне, а рядом совершенно точно лежит не Света. Блять. Он видит торчащую из-под одеяла кудрявую голову, и воспоминания тут же вспыхивают недвусмысленными картинками. Губы Стаса впивающиеся в его. Хватка на затылке, цепляющая короткие волоски. Бедра напротив его бедер движутся в хаотичных прерывистых толчках. Влад еле сдерживает мучительный стон, откидываясь на подушку. Он чувствует, как от кислого, удушливого запаха вкупе с воспоминаниями его начинает штормить. Кажется, не такие должны быть первые впечатления от пробуждения с любимым человеком в одной постели. Меленин боязливо касается горла, ожидая, что почувствует на нем что-то… новое. При том, как Стас вчера впивался в него ртом, оно не могло остаться нетронутым. Но кожа не изменилась, а короткие волоски щетины все так же ощутимо царапают пальцы. Ком в горле никуда не собирается уходить и давит с каждой секундой все сильнее. Влад садится — слишком резко, голову начинает кружить, а в ушах принимается звенеть, — и ему приходится зажмуриться. «Нужно найти одежду и очки», — понимает он, пока пытается обуздать вестибулярный аппарат. Очки обнаруживаются на тумбочке по левую сторону от Влада. С одеждой все получается не сильно сложнее — она валяется перемешанной кучей возле кровати. На его счастье находится все. Влад успевает натянуть брюки, как его перекручивает знакомым спазмом, и он ныряет в сторону ванной комнаты. Он чудом успевает запереться на щеколду и задеть ручку крана, прежде чем рухнуть на колени перед унитазом. Его скручивает — он давится кашлем, чувствуя, как на висках выступает пот. А потом выходят и цветы. Вот тут Влад по-настоящему холодеет, потому что так не должно быть. Не после… всего. Дрожащей рукой он вытирает выступившую испарину, давая себе еще пару секунд передышки. Влад старается не думать об очередном приступе, когда поднимается на нетвердых ногах. То, что он видит в зеркале — самое непривлекательное зрелище из всех возможных. В контурной подсветке он выглядит практически зеленым, с впалыми щеками и темными кругами под глазами. И, конечно же, с налившимися кровью засосами на шее. Он касается одного из них дрожащими пальцами, коротко обводя неровный контур, и все еще не может поверить в реальность происходящего. Это какой-то безумный сон. Это не реально. Но вот они, темные синяки на коже — прямые доказательства того, что все это происходило на самом деле. Стас действительно хотел его вчера. Стас действительно целовал его. Стас действительно… Влад отворачивается, резко опуская голову и пытаясь справится с всколыхнувшимся воспоминаниями. Неловко это признавать, но с ним никогда такого не было. Его никто не целовал так голодно. Его никогда не хотели так сильно. В этом тоже стыдно признаваться, но Влад особо и не целовался — так пару раз. С девочкой в школе, в университете, а потом была лишь Света. И теперь… Стас. От этого все становится более странным. В десятикратном размере. Как будто Влад попал в сон, из которого не может выбраться. Ведь в реальности такого не происходит. Хотя казалось бы: в реальности люди и не должны страдать от цветочных болезней. Но вот они — лепестки, только что были здесь, и ростки акации все еще находятся внутри его легких. Влад не знает, что ему делать. Не только с собственным видом. С произошедшим. С жизнью в целом. И холодная вода совершенно не помогает ему прийти в себя и привести мысли в порядок. Он чувствует себя заложником — заложником своих собственных поступков и ошибок. Влад ерошит волосы на затылке, надеясь, что озарение само снизойдет на него. Но этого не происходит. Ни через минуту, ни через две. «Нужно просто выйти и поговорить», — понимает Влад. Решение такое очевидное и до банальности простое, что он невольно хмыкает. Действительно. Это же так просто. Для кого-то другого — да. Но не для человека, который с трудом связывает слова в стрессовых ситуациях. В груди по ощущениям образовался самый настоящий булыжник. Камень не дает ему сделать полноценного вдоха, не то что начать говорить. А может это просто тревога. Яснее не становится, даже когда Влад касается груди, запоздало понимая, что бросил водолазку там же где и нашел — на полу в спальне. «Будь ты мужиком. Хотя бы раз», — приказывает себе, но такие «разговоры» никогда его особо не бодрили. Скорее наоборот. Доводили до обидных слез. Вот и сейчас эти мысли не дают ему ничего, кроме боли внутри — как будто по расцарапанному горлу вниз к желудку проходит тяжелая волна. Он не может прятаться тут вечно. Хочет — не хочет, а выйти придется. Как бы страшно ему ни было. Влад возвращается в спальню, тихо скрипнув дверью, и тут же хватается за брошенную водолазку. Стоит ему просунуть голову в горловину, как он слышит шорох простыней. Меленин поспешно одевается, нервно поправляя растянутую ткань, понимая, что лучше выглядеть не будет, и смотрит в сторону кровати. Стас возится на постели, трет глаза и замечает его. Но ничего не говорит. Да и Влад не знает, что нужно говорить после спонтанного секса — воспоминания о каждом новом пробуждении со Светой он запихивает в темный угол сознания, иначе совесть просто сожрет его на месте. Так что ему остаются только случайные идеи, возникающие в голове. Банальное «Мне с тобой было хорошо» бьется внутри черепушки, но он не знает стоит ли это произносить вслух. Может ему вообще следует собраться и уйти. — Привет, — сонно бормочет Стас, скользя ладонью по собственному лицу. — Привет, — на гране слышимости отзывается Влад, пряча нервозность за закатыванием рукавов водолазки. — А сколько… — мужчина тяжело выдыхает, глянув на тумбочку, и падает обратно на подушки, — Вот черт. Влад думает, что нельзя чувствовать себя более глупо. Но с каждой убегающей секундой убеждается в обратном. Не то чтобы он ждал от Стаса признаний в любви, романтичного завтрака в постель и какой-то другой глупой дряни, но… И это «но» обжигает сильнее, чем сам факт произошедшего. Какие-либо замки, построенные вчера вечером, рушатся на глазах, стоит ему глянуть в сторону Стаса. Правильно сказать, что все это ошибка. Правильно сказать, что он, черт побери, влюблен в него и умирает из-за этого. Так много правильных вариантов. Так много возможностей не запихивать себя в комнату без выхода. Но Влад, как и всегда, выбирает худший вариант из возможных. — Я наверное пойду? — слова звучат слишком тихо, слишком вопрошающе, слишком неуверенно. Как будто он не находит в себе решимости самостоятельно уйти и ждет, что его подтолкнут. Или наоборот — попросят остаться. А он и правда надеется. — Нет, подожди, — Стас неожиданно резко садится на постели, и его взъерошенные кудри падают на глаза. Он смотрит неожиданно мягко, делая паузу, чтобы подобрать правильные слова. А потом слышатся шаги за дверью, и сердце Влада стремится разорваться на куски. Потому что хуже ситуацию едва ли можно придумать — если бы он постарался, то мог бы, но для сердечного приступа ему достаточно и одной Катерины, остановившейся на пороге спальни. Он неловко топчется на месте, кидая быстрый взгляд в сторону напрягшегося Стаса. По спине бежит холодок, а все тело сковывает ужас. И прежде, чем Влад успевает осознать, что именно делает, шагает в сторону выхода. При том так торопливо, что для любого случайного свидетеля стало бы понятно, что только что произошло. Едва ли это похоже на ночевку приятелей. Это так глупо, так нелепо и так по-скотски по отношению к Стасу — оставить его одного разгребать последствия их общих ошибок. Но Влад действует быстрее, чем начнет думать. Навязчивое слово «ошибка» все крутится в голове, все вьется, опутывая его все сильнее и сильнее. Влад позорно сбегает. Думая об этом потом, он так и не сможет найти никакого другого объяснения, кроме банальной трусости. Он так привык убегать, что просто оказался не готов ни к чему из этого. Один раз попробовал — кончилось все это пустырем, грязью на пальто и унижением. Впрочем, с тех пор ничего и не изменилось. Чувства остались прежними — и даже хуже. И он снова бежит. От Стаса. От этого дома. Даже от этой жизни. Хотя… кого он обманывает? Влад застывает на месте, как только минует несколько поворотов, оказавшись в закоулках частного сектора. С запозданием он понимает, что забыл пальто. Но возвращаться за ним не позволит даже его мелочность. Нет. Это будет совсем уж нелепо. «Простите, Катерина, что переспал с вашим мужем и сбежал, а потом вернулся. Я только забрать пальто», — такого даже в плохом кино не придумаешь. Он медленно выдыхает, сжимая пальцы в кулаке. Пора бы признаться себе — он трус. Всегда им был. Всю свою жизнь. Стоит только чему-то страшному появиться на горизонте, как его самого уже и след простыл. Влад себя за это ненавидит. Как и за произошедшее. Так стыдно ему не было даже в восьмом классе, когда мальчики затолкали его в кабинет и облили меловой водой, а он пришел домой, где его еще и отругали родители за испорченную форму. Не было, когда он пришел знакомиться к родителям Светы, сообщившей, что она ждет ребенка. Не было, когда он несколько часов на негнущихся ногах шел в испачканном грязью костюме с пустырей обратно до города. Как бы хорошо этой ночью ему ни было в моменте, это было… Необдуманно. Глупо. Неправильно. Не зря в голове так отчаянно вьется слово «ошибка». И хуже только то, что он так и не поговорил со Стасом. Все случилось так сумбурно, что Влад сомневается в том, что Кудинов после произошедшего вообще захочет с ним иметь дело. Идиот. Он петляет по улочкам до тех самых пор, пока наконец-то не выходит к трассе. Влад запоздало понимает, что кошелек остался в пальто, как и ключи от дома, и все что у него есть — старенький смартфон в кармане брюк. Если бы он мог, то обязательно позвонил бы кому-то, кто мог его забрать. Но ему некому — у него никого нет. Поразительно, как в подобных ситуациях первыми в голову стали приходить мысли о Кудинове. Влад одергивает себя — сейчас даже думать про этот чертов телефон тяжело. Вдруг Стас что-то написал? Вдруг Стас звонил? А вдруг Света… Мысль о собственной жене прошибает все нутро, заставляя Влада почувствовать себя еще хуже, чем было до этого. Какой же он козел… После такого возвращаться на порог их квартиры нет никакого желания. Но другого выхода у Влада нет. Поэтому он плетется домой — такой же опустошенный и запутавшийся, как и несчетное количество недель назад. Тогда правда у него была сумка с чужими деньгами, при виде которых его начинало тошнить. Сейчас же нет ничего, кроме чувства собственной ущербности. Через пару часов он добирается до знакомой панельки, набирая код от домофона и надеясь, что Света дома. Он пытается прикинуть в голове ее график, но к собственному стыду, давно уже перестал следить за рабочим расписанием жены. «Какой сегодня вообще день недели?» — пытается понять Влад, болезненно жмурясь, пока ждет ответа. На его счастье Света оказывается дома и ему не приходится коротать свой день на лавочке возле подъезда. Хотя может так было бы лучше. Он бы подготовился к разговору с ней. Он бы придумал как оправдаться и объяснить где пропадал всю ночь. Но стоит ему переступить порог квартиры и двинуться в сторону кухни, как вместо возмущенного лица он видит совсем иное. — Ты где был? Я тебе звонила, — тараторит Света нервно заламывая руки и улыбаясь не менее нервно, — Егора скоро выпишут. Влад чувствует, как земля уходит из-под ног. Это чудо. Настоящее чудо. Иначе он не может это объяснить. Не после бессонных ночей, проведенных в коридорах больницы. Не после долгих мучительных разговоров с лечащим врачом. Не после подготовки самого себя к тому, что их единственный сын может остаться инвалидом. — Господи… — только и шепчет Влад, чувствуя, как к горлу подступает ком, с которым он не в силах справиться. Его трясет, пока сам он судорожно глотает воздух. На секунду он видит, как меняется взгляд Светы. Она все так же улыбается, а в ее глазах начинают блестеть слезы. Увидеть, как они прольются, он не успевает — зрение мутнеет от выступившей влаги. Влад громко всхлипывает, закрывая рот ладонью. Нос закладывает, а он все старательно пытается вдохнуть, понимая, что он, пожалуй, самый жалкий человек на земле. Меленин задыхается от клубка противоречивых чувств: начиная от ненависти, заканчивая восторгом. От этого его трясет все сильнее, и грань между плачем и истерикой окончательно размывается. Влад упирается ладонью в столешницу кухонной тумбы и тщетно затыкает себе рот. — Влад, — зовет его Света обеспокоенным голосом, — Все же хорошо. Все наладится. Она всегда так делает — его стойкий оловянный солдатик. Он расклеивается, а Света держится до последнего. Ведь кому-то надо держаться. А он ей просто не оставляет выбора. Женщина тянет к нему руки, но Влад качает головой, едва ли не съезжая вниз на пол. — П-пр… прости меня, — шепчет он, задыхаясь от слез и соплей. — Ну что ты такое говоришь, — Света все же касается его лица, пытаясь погладить, но он отшатывается. Влад прикусывает губу до боли, надеясь, что хоть это остановит истерику, но это не помогает. Никак не отрезвляет, делая все только хуже. — Я… я так виноват, Свет, — бормочет он, но все слова выходят такими булькающими и нескладными, что едва ли она сможет понять, что он имеет в виду, — Мне… Ох, мне нужно… Нужно… — Что такое? Тебе плохо? — она пытается усадить его на табуретку, но в итоге Влад опускается перед ней на колени. Едва ли этот жест как-то поможет — упади он хоть ей в самые ноги, начни молить о прощении, это ничего уже ничего не исправит. — Мне нужно тебе кое-что рассказать, — признается Влад хриплым шепотом. Он чувствует на себе ее пронзительный взгляд, буквально слышит мельтешащие вопросы в ее голове. — Господи… — ее голос надламывается, переходя на болезненный шепот, — Это же не с Егором, да? Мне же сказали, что его выпишут и с ним все будет в порядке. Я узнала только пару часов назад и… — Нет, нет, это… — он запинается, признание застревает в горле, — Это со мной. Влад чувствует себя на скамье подсудимых. И впрочем это вполне заслуженно. Только осознание этого не делает всю ситуацию менее болезненной и тяжелой. — Та-а-ак, и что? — тянет Света все тем же полушепотом, — Ты… уходишь от меня? Что? Влад вскидывает голову быстрее, чем успевает осознать слова Светы и то, как в некотором роде, точно она попала в самое яблочко. — Нет, я не… — он жалеет, что дома нечего выпить, что выбило бы из него эту неловкость и стыд, что развязало бы язык. Он видит, как лицо Светы меняется, когда она понимает, что оказалась в опасной близости от правды. Тут несложно догадаться. Он же не начал вопить: «Да что ты такое говоришь! Да как ты можешь!». Ему бы стоило именно это и сказать, а не топтаться перед ней на коленях. — Я правда не знаю, как начать, — сердце обволакивает темное, колючее чувство, давящее с каждой секундой все сильнее, вызывающее тем самым лишь очередной приступ тошноты. Что сказать? Света, прости я тебе изменил? Света, прости я заболел смертельной болезнью и понимаю, что средств на лечение нет? Света, прости я люблю другого человека? Так себе извинения. Да и извинениями делу не поможешь. — Я… заболел, — выдыхает он, ловя нервный вздох Светы, вытянувшейся на своей табуретке, — И это серьезно. Потому что я… я… — Ладно, мы с этим разберемся, — медленно кивает Света, не понимая, что ни с чем они уже не разберутся. Она всегда пытается рационализировать даже худшие ситуации из возможных. Вот только… тут не с чем разбираться. Не когда он все разрушил. Влад качает головой, понимая, что действительно виноват в этом он и только он один. Он мог придумать что-то. Он мог… это же даже не Стас его поцеловал. Он был первым. Он решил потакать собственным слабостям. На воспоминаниях о Стасе к горлу подступает кашель, который Влад старательно сдерживает. — Нет, не разберемся, — хрипло произносит он. — У тебя снова упаднические настроения? — пытается ввернуть веселую шпильку Света, и Влад только тогда понимает, в каком он в отчаянии, — Снова будешь про пауков в банке рассказывать? Если хочешь, я конечно послушаю, но… — Нет, Свет, — обрывает ее Влад и выдает быстрее, чем страх успеет его остановить, — Я тебе изменил. Вот так просто. На одном выдохе. Выдохе, после которого наступает оглушительная тишина. — Ясно, — выдает Света, опустив ладонь на стол, шкрябнув ногтями о клеенку, — У тебя что… Я не знаю, ВИЧ? «Да лучше бы он», — невесело понимает Влад, содрогаясь в приступе кашля. Он так не вовремя всегда приходит. Каждый чертов раз. — Цветы, — шокировано произносит Света, глядя на клочки листьев на пальцах Влада, — Боже… — Прости меня, — сдавленно и жалко просит Влад, понимая, что никакого прощения он не заслуживает. К его удивлению на макушку опускает ладонь. Пальцы зарываются в отросшие пряди, пробираясь глубже, царапая кожу. — Ты как всегда, — сквозь слезы хмыкает Света, шмыгая носом, — Этого следовало ожидать. Владу хочется начать спорить, но он понимает, что это бессмысленно. Света плачет беззвучно, только содрогается всем телом. Колени под его щекой подрагивают, он чувствует, как дрожит ее живот и всю ее мелко потряхивает. — Расскажи, — начинает она, утирая слезы и шумно втягивая воздух носом, — Кто это? — Свет, я не уверен… — Рассказывай. С ее тоном спорить не приходится. И Влад выдает все как на духу — Света, что удивительно, его не перебивает. Только медленно убирает свои ладони с его головы и глубоко дышит. Он знает, что это значит — она старается не терять самообладание. Может было бы лучше, потеряй она его, отлупи она Влада или обругай по чем свет стоял. Но Света продолжает молча слушать его исповедь: про чувства, про болезнь, про вчерашнее, про то какой он жалкий, ничтожный, десятикратно гадкий. Когда слова заканчиваются, Влад продолжает держаться за колени Светы, как будто если отпустит их, то потеряет последнюю связь с реальностью. Он молчит в ожидании чужой реакции и пытается понять, что ему отвечать в таком случае. Но как и всегда ничего не приходит в голову. Света замирает, не пытаясь его отпихнуть, скинуть его руки с себя, устроить скандал или облить с головы до ног руганью. Он все это заслужил. Более чем. Но тогда это, наверное, была бы не Света. Не его Света. В голове рождается старое прозвище, заброшенное еще в самом начале пути их совместной жизни. «Канарейка». Глупое, смешное, заставляющее Свету краснеть и неловко хихикать. А теперь еще и неуместное. От них — молодых, импульсивных и живых, — ничего уже не осталось. Сейчас же, кажется, Влад растоптал последние иллюзии «хорошего», что у них были. — Это… — наконец Света пытается что-то сказать, но потом просто прячет лицо в ладонях, тяжело выдыхая, — Какой-то кошмар. Заключение как никогда точное. — Прости меня, — в очередной раз повторяет Влад, как будто бы может этими словами хоть что-то изменить. Он даже не знает зачем это говорит. Скорее всего чтобы заполнить пугающую пустоту, что тянется за словами жены. Потому что знает — такое простить не получится.