Эта любовь твоя беда

Проснувшись в пустой спальне, Стас ловит себя на одном желании — он хочет выпить. Но напиваться в гостиной или на третьем этаже пустого дома он не готов. Слишком много непрошенных мыслей лезет в голову в этой тишине, а думать — это последнее что ему сейчас стоит делать. Поэтому он привычно садится за руль и едет в город. В единственное место, куда вообще может направиться. «Коралл» распахивает для него двери, как родной дом. Хотя даже в родном доме он никогда не чувствовал себя комфортно и уютно. А в «Коралле» — чувствует. Но у барной стойки Стасу все равно становится не по себе. Хоровод тревожных мыслей догоняет его. Стоит ему вспомнить, как чужие пальцы накрывали его собственные, и стыд тут же обрушивается на плечи неподъемной ношей. Он предпочел бы не впутывать сюда еще и Игоря. Точнее воспоминания о нем. Он не хочет чувствовать себя предателем. Но и забыть обо всем он тоже не может. Как и причину, почему вообще чувствует себя тем самым предателем. Разговор с Владом в «Акации» не выходит у него из головы. Как бы он ни старался, как бы ни хотел — не получается выбросить. Как и самого Влада. Хотя правильно было бы забыть. «Было и было», — старательно убеждает себя Стас, потягивая только что налитый барменом виски. Но тут же спотыкается. И понимает, что не может просто забыть. Даже, когда Влад сам дал понять, что продолжать это не намерен. В Стасе все еще что-то робко возражает, говоря, что вообще ничего не было ясно из их попыток поговорить. Меленин не дал ему и шанса, чтобы объяснить, что именно он имел в виду. «Я разберусь с этим позже», — обещает Стас, опрокидывая в себя остатки напитка. Признаться честно… ему не до этого. Не до Влада. Не после прошедшего суда и Катиного отъезда к Бабичам. Он уже устал выслушивать от Артема тревожные расспросы: «Стаска, ты скажи, вы че разводитесь?». И ловить такие же тревожные взгляды от младшего сына и слышать тот же незаданный вопрос: «Пап, скажи, вы с мамой разводитесь?». Илье не обязательно спрашивать напрямую. Все и так понятно. В тишине опустевшей кухни даже мысли звучат оглушительно громко. Стас снова возвращается в тот самый день — в момент судебного заседания. Вспоминает бледную Катерину, Илью со стеклянным взглядом, и Рауля. Думать о старшем сыне Стасу всегда было сложно. И думать, и говорить, и знать, что он вообще существует. В этом вся проблема — сложно наблюдать за тем, как твоя собственная ошибка растет и живет. Стас тогда убеждал себя, что полюбит его, хотя бы как необходимый крест. Убедил же он себя, что любит Катерину. Так бы и с сыном сделал. Но не сложилось. Рауль вечно был камнем преткновения между ними с Катей — слишком громкий, слишком сложный, слишком открытый, слишком «себе на уме». Стас не смог бы его полюбить, потому что Рауль представлял собой все то, чего он сам не мог себе позволить. А именно — быть честным. С собой и окружающими. Сейчас же его нет — исчез из поля зрения, и о нем впервые можно не вспоминать. Но в последнее время мысли совсем не слушаются Стаса. Он из раза в раз возвращается к нему. Он вспоминает, каким Рауль на суде — Стас ожидал чего угодно от него. Но старший сын не устроил скандала, не стал ничего выкидывать. Наоборот. Он казался таким опустевшим и тихим, что у Стаса впервые за долгое время екнуло в груди. Впрочем, уже было поздно. Все, как-то и дело повторял Бабич, было схвачено. Суд, клиника и больше никаких проблем — не было ни дуэльного клуба, ни так называемой сгоревшей базы, ничего не было. Аж тошно от того, как гладко все прошло. Хотя слово «гладко» относилось лишь к заседанию. Катерина тут же отскочила от них в сторону, не сказав ни слова и схватившись за Кристину, и направилась (очевидно) в ближайший бар. А вот Илья остался с ним. Сын послушно забрался на переднее сидение все так же молча, не проронив ни звука, и замер в ожидании пока Стас попрощается с Бабичем. Как только машина тронулась с места, Илья открыл окно, позволив теплому ветру гулять по салону. — Закрой окно, пожалуйста, — попросил Стас, не отрывая взгляда от дороги. Но сын не слушал. Его не привела в чувства ни эта фраза, ни емкое «Илья». Стасу все же пришлось посмотреть на него и тут же пожалеть, что вообще открыл рот. За эту весну он видел Илью разным — рассерженным, несчастным, плачущим, бьющимся в истерике. Но таким… неживым — ни разу. Никакой вид сына заставил его сжать губы в тонкую линию. Он глянул на мальчишку еще раз, ловя сходства со старшим братом. Сходства, от которых по спине Стаса побежали мурашки. — Пап, — произнес Илья ровным, мертвым тоном, — Зачем вы вообще родили меня? Вопрос ударил под дых, так что мужчина не нашелся с ответом. Вообще. В ушах звучал лишь белый шум, и на секунду Стасу показалось, что лучше бы ему остановить машину. «Зачем? Как зачем?» — хотелось спросить ему, но все это даже в мыслях прозвучало крайне глупо. — Ну мы… — пробормотал Стас, поняв, что пауза чересчур затянулась, — Мы… Ответ так и не появился. При том не появилось ни честного признания, ни такой знакомой спасительной лжи. Ничего. Не появилось абсолютно ничего. В голове не было ни одного варианта, который бы спас его от этого ужасного разговора. А вот Илья, кажется, все для себя понял. — Ясно, — буркнул подросток, отворачиваясь к окну и практически утыкаясь носом в дверь. Больше они не говорили об этом. А казалось бы, что все должно было начать налаживаться. По крайней мере насколько что-то может наладиться в их ситуации. Поэтому теперь они ходят с Ильей вокруг молчаливыми призраками и по-настоящему делают вид, что не замечают друг друга. Да, ему определенно не стоило добавлять в этот список проблем еще и Влада. В свое оправдание Стас вспоминает, что не тащил его насильно в кровать, не заставлял видеться собой — все это не было частью какого-то плана. Просто с ним было… хорошо? Спокойно? Впервые за сколько? Вспомнить, как бы он ни старался, не получается. Он не уверен, что так спокойно ему вообще когда-либо было. Такое понимание он чувствовал пожалуй в подростковом периоде, когда они с Костей смолили первые сигареты за школой, и Стас выговаривал ему все то, что чувствует из-за давления отца. Или когда только познакомился с Игорем — тогда он тоже думал, что его понимают. Думал. С Владом он тоже о многом думал. И вот как оно обернулось. Стасу начинает казаться, что он проклят. Он бы обязательно посмеялся над этим, если бы не хотел плакать. — Текилу, один шот, — Стас вздрагивает, поворачивает голову и замечает Кристину, бросившую сумку на столешницу. — Кристин? — Привет, — на выдохе произносит она и кивает, а потом отворачивается и выпивает текилу залпом. Он молча наблюдает за ней, как она заказывает еще один шот и еще, и еще. «Что-то не так», — понимает Стас. Он далеко не самый внимательный человек. Да и не любит совать нос в чужие дела. Поэтому Кудинов никак не сможет объяснить, почему спрашивает: — Ты как? Взгляд, которым его одаривает Кристина, говорит прямо: «Идиотский вопрос». Да, вопрос действительно дурацкий. В их положении так точно. Стоило бы разойтись — уйти в другую часть ресторана и наконец по-нормальному напиться. В одиночестве. Но вместо этого Стас предлагает: — Давай выпьем? Кристина, помедлив пару секунд, все же соглашается. Они устраиваются за одним из столиков у окна, где Стас лениво потягивает виски, пока Бабич только набирает скорости. Он дежурно спрашивает как дела у Кати. Кристина же совсем не-дежурно смотрит на него, как на идиота. И больше желания спрашивать про жену не возникает. Но как бы он ни старался, все равно не может перестать думать о том, что говорил ему Рауль тогда в больнице, что рассказывал ему Артем по телефону. Стас вглядывается в знакомое лицо напротив и пытается уловить перемены. Но макияж все скрывает — Кристина всегда с легкостью прятала все проблемы под ним и под масками. Вот в этом она всегда была мастерицей. Стас пытается убедить себя, что это не его дело, когда опустошает-таки свой стакан и тут же наливает в него еще виски. Но волнение продолжает вертеться в животе, не давая мужчине покоя. И все-таки Стас решает заговорить: — Кристюш… — форма имени ощущается вязкой тиной на языке, он недостаточно пьян, чтобы пускаться в подобные сопли, — Кристин, когда мы говорили… Слова отчаянно не хотят подбираться. Впрочем как и всегда. Стас поджимает губы, пытаясь правильно задать вопрос. Пока Кристина подзывает к себе официанта и просит подлить алкоголя. Она опрокидывает очередную рюмку текилы — слишком праздничного напитка для их не самой легкой беседы, — а Стас все борется с неслушающимся языком. Может ему тоже стоит еще немного выпить. Или много. — Мы тогда говорили обо… обо всем, — аккуратно продолжает он, старательно улавливая перемены в лице Кристины. Но у нее так и остается висеть каменная маска обманчивого хладнокровия. — Стас, если ты беспокоишься, что я кому-то расскажу, то не стоит, — она скрещивает руки на груди и откидывается на спинку стула. Этот жест слишком сильно напоминает ему о Владе и их последнем разговоре. По спине пробегает холодок, пока Стас неуверенно продолжает: — Нет, я не об этом. Ты тогда спросила про Рауля и… На знакомом имени маска дает трещину. Он видит в чужих глазах обеспокоенный блеск — нечто похожее он видел у Катерины какое-то время назад. И в эту же секунду внутри Стаса начинает выть тревога. Она медленно тянет за собой внутренности, смешивая их в бредовый коктейль. — Что с ним? Кроме принудительного лечения в психиатрической лечебнице, назначенным судом? Все хорошо. Но Стас не отвечает, потому что тревожные расспросы прерываются кашлем. Кристина бормочет извинения, выуживая платок из сумки, и очень долго кашляет. Этого уже достаточно, чтобы Стас обреченно прикрыл глаза. Но когда он видит блеснувший красный след — то ли цветка, то ли крови, — сомнений не остается. Он моргает, надеясь, что ему показалось, но и в самом деле видит алый бутон розы, который Кристина торопливо заворачивает в платок. И после этого хочется уже самому стонать и биться головой об стол. — Только Теме не говори, — совсем тихо просит она, превращаясь в молодую версию себя, которую Стас знает уже очень много лет. — Не скажу, — кивает он, тревожно подаваясь вперед, — Кристин… Это… Рауль что-то сделал? Она нервно сжимает платок, комкая и без того измятую ткань, и поджимает губы. «Сделал. Конечно, сделал», — понимает мужчина, — «Еще бы не сделал. Ты прекрасно это знаешь». — Крис… — Замолчи, — грубо обрывает его Кристина, резко пряча сверток в сумку, и стреляет в мужчину пронзительным взглядом, — Я разберусь. С этим всем. Ясно? По ее глазам и дерганым движениям Стас понимает, что не разберется. Внезапно хочется протянуть руку навстречу. Раньше он не замечал за собой подобной тактильности. Скорее это Тема с Костей (особенно Тема) все время тащили его в объятья и мяли, как плюшевую игрушку и так, и сяк. А он просто поддавался пьяным нежностям. Он совсем размяк. Но все равно сдерживается — знает, что Кристина это вряд ли оценит. Они никогда не были настолько близки. — Если Рауль сделал… что-то плохое, ты можешь об этом сказать. Теперь женщина выглядит взбешенной — она вскакивает на ноги, и теперь Кудинова действительно швыряет в события недельной давности. Он снова оказывается в «Белой акации», а напротив него вновь стоит Влад, собирающийся сбежать. Возможно, Стас ошибся, когда решил не идти за ним, когда выбрал собственную злобу и гордость. Потому что с тех пор он Влада не видел — ни на улицах города, ни на суде. Он не может позволить себе встать на те же грабли. — Сделал или не сделал, какая разница, Стас? — зло спрашивает Кристина, — Ты хочешь его упечь еще дальше и на еще больший срок? — Нет, — Стас все-таки ловит ее за запястье, останавливая, но тут же одергивает руку, — Извини. Не уходи. Пожалуйста. Кристина все же слушается. Удивительно, но она слушается. Она садится на место и выглядит так, словно любое слово Стаса может заставить ее уйти. — Он спрашивал про тебя и мне это показалось странным. После всего… — в этом «после всего» собирается так много, что Стас не может и перечесть, — Это же из-за него ты?.. — Зачем ты спрашиваешь, если и так знаешь? — выражение лица Кристины меняется. Она выглядит и звучит печально. И улыбка на ее губах появляется такая же — печальная. Действительно. Зачем? — Ты собираешься… делать с этим что-то? — спрашивает он, намекая на операцию. Его намек тут же считывают. Подруга опускает взгляд и тяжело выдыхает, поворачивая руку и разглядывая собственную ладонь. — Не знаю. Я не хочу… «так», понимаешь? И тут она начинает говорить. Очень много. И очень долго. Обо всем, что случилось — о встрече с подружкой, о береге, о том что Рауль сделал и о том, куда в итоге загнал ее. Стас думает, что для этой пьяной исповеди не хватит и целого ящика виски перемешанного с текилой. А еще ему кажется, что к концу этого разговора он окончательно поседеет. Когда Кристина замолкает над их столиком повисает тишина, и Кудинов не знает, как ее разрушить. Стоит ли вообще что-то после такого говорить? Но он все равно перебирает варианты ответов, пока не приходит к банальному: — Кристин… Ты же нужна им. Они оба понимают о ком он говорит. Об Анжеле. Об Артеме. О Кате. Это самая настоящая правда — уж кому, как не Стасу знать, как сильно она нужна той же Кате. — Мне страшно, — признается она дрожащим шепотом, который Стас с трудом различает за музыкой, — Понимаешь? Еще как. Кто-кто, а Стас точно понимает, что это такое — испытывать страх. Он постоянно живет с ним. Так давно и так долго, что привык не замечать. Они практически породнились. — Понимаю, — кивает он, допивая остатки виски, — И все-таки… подумай? Слова больше не находятся. Но кажется они больше и не нужны. Кристина еще сидит с ним какое-то время, но обещаний не дает. Не говорит, что обязательно сделает что-то с этой проблемой. Не говорит больше про Рауля и произошедшее. Не спрашивает у Стаса ни про Катю, ни про то, что происходит внутри их семьи. Даже не пьет — лишь задумчиво смотрит в сторону улицы. На прощание она касается его руки, и отчего-то Стасу хочется верить, что это ее ответ. А потом он снова остается один. Стас упирается взглядом в окно, ловя проплывающие мимо фигуры. С приходом тепла жизнь в Приморске замедляется. Хотя казалось бы город должен выходить из спячки. Но не в их случае — разморенный жарой он делает последний глоток разгоряченного воздуха перед шквалом туристов, которые обязательно хлынут со дня на день в их городок. Кажется, и сам Стас начинает постепенно засыпать. Он все так же медленно пьет, незаметно для самого себя подливая себе все новые и новые порции алкоголя. А потом он замечает знакомый силуэт, и дергается. Не может не дернуться. Ноги сами несут его на улицу — без его согласия, без понимания, что он вообще будет сделать, когда столкнется с ним нос к носу. — Влад, — зовет он, кидаясь вслед мужчине. Кудинов касается чужого голого локтя, и Влад заметно вздрагивает. Крупно и ощутимо. Когда Меленин разворачивается, то Стас замечает трость в чужой руке и идущую рядом с Владом жену. Но он едва ли одаривает ее взглядом — внутри бьется так громко и сильно, что он с трудом понимает, что делает. Стас только и может, что смотреть на мужчину, стараясь справиться с нахлынувшими чувствами. — Поговорим? — спрашивает он, отпуская таки чужой локоть. Меленин смотрит на жену, делая паузу, за которое у Стаса в голове проносится табун мыслей. А потом все-таки кивает. — Дашь нам минутку? — обращается Влад к жене, тяжело переминаясь с ноги на ногу. Стас думает, что, как только женщина отойдет, Меленин расслабится. Но все происходит ровно наоборот. Влад цепляется обеими руками за простую трость, на которую Стас старательно пытается не смотреть, и опирается всем весом на нее. Он определенно не выглядит расслабленным. Вообще он выглядит плохо. Гораздо хуже, чем Стас его запомнил. Может все дело в этой дурацкой трости, о происхождении которой стоило бы сразу же спросить, но отчего-то язык не поворачивается. А может в худобе, дурацкой рубашке с каким-то нелепым синим рисунком, на фоне которого Влад выглядит еще более бледным, чем обычно. — Я… мы можем обсудить все? Нормально? Он не должен просить. Не должен умолять. Это Влад сорвался и сбежал. Но Стас все равно спрашивает, все равно ждет, все равно стоит перед ним. Влад медлит. Кудинов старательно сдерживает торопливое «Ну?». Он все еще недостаточно пьян, чтобы не понимать, что его нетерпение все только усугубит. Но ответа не следует. Влад мнется, хватается за эту чертову трость и отводит взгляд. — Я думал мы все выяснили, — задушено произносит он, и Стас поражается тому как незнакомо звучит его голос. Но это волнует его в меньшей степени, нежели чужой жестокий ответ. Слова Влада отдаются набатом, звучащим прямо у Стаса в голове. На секунду он думает, лучше было бы, если бы Влад прямо сейчас ударил его. Хоть бы этой самой тростью. Его не должно это настолько сильно ранить. Но кажется он недооценил то, как… впрочем не важно. — Нет, — сопротивляется Кудинов, — Мы не поговорили. Ты просто сбежал. На лице Влада прослеживается раздражение. А Стас понимает, что растерял все навыки переговоров. По крайней мере почему-то с Мелениным он из раза в раз говорит какие-то глупости, ранящие их обоих. — Ты меня пытаешься снова в чем-то обвинять? — замечает Влад и звучит так устало, словно Кудинов отнимает у него последние минуты жизни. — Я не пытаюсь, нет, — трясет головой Стас, — В смысле… я просто сидел там и увидел тебя и… Он уже не понимает, что несет. Слова льются из него пьяным неконтролируемым потоком, снося собой и самого Стаса, и Влада. А ведь он думал, что остался почти трезвым. — И ты решил, что нам нужно поговорить? — в голосе Влада проскальзывают тоскливые нотки, от которых Кудинову становится не по себе. А еще он чувствует себя идиотом. — Ну… да, — кивает Стас, окончательно убеждаясь в том, что это была глупая затея. Очень глупая. Крайне глупая. Почему всегда так происходит? Стоит ему начать отношения, которые казалось бы должны быть желанными, правильными — ведь это то, чего он хочет по-настоящему, — как все заканчивается одинаково. Все превращается какие-то тщетные попытки угнаться за призраком. — Стас… — выдыхает мужчина и делает шаг навстречу, но останавливается. Кудинов почти уверен, что Влад просто пошатнулся, и он просто принимает желаемое за действительное. Меленин оборачивается, и это уже точно не воображение Стаса. «Ищет жену», — догадывается он, прослеживая за чужим взглядом, — «Как для нее вообще все это выглядит?». Она отступила в сторону так легко и с таким внезапными пониманием, что на секунду ему показалось, что Влад ей все рассказал. Но он же не идиот? Или… Один раз попробовал и понял, что «это» не его? Что он не гей? «Можно было прямо об этом сказать», — напрягается Кудинов, сверля взглядом мужчину напротив, — «Не нужно было сбегать, выдумывать обиды, не нужно…». Он моргает, пытаясь собрать остатки трезвости и самоконтроля. — Я… прости, — бормочет Стас, — Это же ничего не значит, да? С кем не бывает? — Стас, — снова повторяет Влад. И это начинает раздражать. Как будто он ничего больше не может сказать. Хотя Стасу все равно хочется пьяно и истерично воскликнуть «Да тебе же плевать! Отмахиваешься от меня, как от насекомого». Выпей он еще немного, может и позволил бы себе и это. А еще безумно хочется его поцеловать. Такого бесящего, идиотского, несчастного и несправедливого. Стас сам не знает почему. Просто… хочет. Но Кудинов не осмелился бы на такое будь он хоть трижды в усмерть пьян. Не на улице, не при свете дня, не тем более когда неподалеку ходит жена Влада. Такой уровень безрассудства вряд ли хоть когда-то в нем проснется. Именно в эту секунду в очередной раз вспоминаются его слова о том, что они даже не друзья. Вот именно. Они друг другу никто. Как были, так и остались. — Мы же даже не друзья, — вторит он своим мыслям, — Так ты сказал? Влад замирает, кажется, он уже успел забыть о собственных словах. Стас же просто надеется, что он не начнет снова звать его по имени. Если он так сделает, то Кудинов его точно ударит. Ну или попытается. Хотя на самом деле желания лезть в драку с Владом у него нет. Особенно после того, как Влад выдает какое-то поразительно честное: — Мне жаль, что так вышло. Жаль. Ему жаль. Конечно, кто бы не жалел. Стас что-то упускает, но никак не может понять, что именно. И чем дольше он рассматривает Влада, тем дальше от него ускользает ответ. Он смотрит на трость и уже думает спросить что случилось, но понимает, что и тут ему вряд ли ответят. Кто Стас такой, чтобы делиться с ним подробностями своей жизни? — Мне тоже, — он старается звучать как можно равнодушнее, но получается с трудом. Остается только неловко развернуться и зашагать обратно в сторону «Коралла», чтобы нажраться. Вот теперь он пьет так, как пил в первые дни пропажи Игоря. Пьет, как пил, когда узнал про дуэльный клуб. Пьет так, что не замечает бега времени. — Опять бухаете? — доносится до него незнакомый женский голос. Еще бы он был для него знаком. Стас не то чтобы много общался с женщинами не по работе. Всего их было… Две? Три? Вряд ли можно было считать жену Хэнкина — они едва ли перекидывались вежливыми «привет-пока». Он поднимает голову и ловит из расфокусировки кудрявую голову. В ней безошибочно угадывается хозяйка «Коралла». Тогда у Стаса рождается еще больше вопросов. Например, какого черта ей от него надо? — Это бар, — зачем-то поясняет Стас, — Здесь напиваются. Разве нет? — Не так часто, как вы, — парирует женщина, забирая початую бутылку виски. Или коньяка. Или подкрашенного чая. Стас столько выпил, что уже не особо понимает разницу. Ему бы и крепкий чай пошел сейчас так же как сорокалетний бренди. — Простите, пожалуйста, но… это нелогично, — Стас едва сдерживается от того, чтобы прямым текстом не послать ее нахер. Он не то чтобы расположен к задушевным беседам прямо сейчас. Особенно со случайными женщинами. Особенно с наглыми, хамоватыми незнакомыми женщинами. Особенно… — Как по мне — вполне, — продолжает она вести этот бессмысленный спор, — Если вы мне заблюете тут пол или того хуже откинетесь, моему заведению это славы не сделает. «Технически? Сделает», — думает Стас, но вслух произнести не решается. Хотя бы потому что не готов к открытым конфликтам. А еще к разговорам. Разговоров ему на сегодня точно хватило. — Нууу… — вместо этого медленно тянет он, давая понять женщине свое отношение к ее словам. Он пробегает взглядом по стройной фигуре в черном костюме и останавливается на лице. И со всей искренностью недоумевает: — Простите, как вас? — Алла, — ее голос звенит и из него, кажется, пропадает вся напускная доброжелательность. — Алла, я Стас… — Я знаю кто вы, господин Кудинов, — обрывает она его, и ее губы сжимаются в линию, — Вас сложно не узнать. Конечно… выборы. Он и забыл, что его лицо каких-то пару месяцев назад мелькало на всех экранах города. — Так вот, Алла, вы… почему вам не похер? — выдыхает он и таращится на стоябщую перед ним женщину. — Во-первых, мне вас жаль, — неожиданно честно произносит она, и ее слова ощущаются, как пощечина, — А во-вторых, мы закрываемся, и мне очень хотелось бы, чтобы вы покинули заведение без драм. Вот как. Стас скашивает взгляд на часы на руке, но минутная стрелка спутывается с секундной. Черт, он так надрался, что даже при взгляде на циферблат у него начинается головокружение. Но все-таки вызвать такси он в состоянии — усложнять жизнь малознакомой женщине он не собирается. Стоит выйти на улицу, как его обдает прохладным ветром, и Стас жалеет, что оделся в легкую рубашку. Холод не приводит в чувства, не помогает голове протрезветь, не делает ничего хорошего. Только заставляет его сильнее задрожать. И поймать себя на старом знакомом чувстве полного одиночества.