Квадраты, чёрточки, крючки

      Покой — невиданная роскошь. Дом семьи Мембрейнов простился с ней давно. С тех пор, как никудышный сынок возомнил себя великим исследователем, будущим научного сообщества и светилом, способным перевернуть представления о том, что есть истина, а что — ложь. Темень и тишь коридора прорезала струйка света из-за двери ванной, да еще — охриплое эхо, копирующее кашель. Удар по кнопке смыва. Не с силой, а так, косенько, еле-еле. В пасти унитаза закружился вихрь. О милые наивные надежды. Едва ли он за один присест утянет массу, чей объем, судя по паршивым ощущениям в теле, равнялся не то что содержимому желудка, а содержимому брюшной полости с грудной в придачу. Багровая липкая гуща, бурлящая и изрыгающая из глубин то ошметки нечто, похожего на плоть, то пузыри смрадного газа. Убийственно: тухлятина, кровь, аммиачная вонь и что-то резкое, бьющее в нос до головокружения и удушья, как сгнивший чеснок или залежавшиеся рыбьи кишки. Рукав вытер рот. В уголке остался зеленый след. Кончик языка высунулся, стиснутый резцами, и лицо исказилось гримасой отвращения, когда пальцы покрутили склянку с той же жижей. Одну из многих. Главное не забыть налепить наклейку с датой, а то потеряется.       И заодно подготовить такую же для еще одного «образца». Стресс вздымал и опускал грудь быстро-быстро, часто-часто, но Дибу не привыкать: любимое местечко на холодном полу и спина, вдавленная в стенку до хруста под лопатками, унимали дрожь ровно настолько, чтобы затянуть у локтя жгут. Импровизированный, конечно. Кажется, пояс одного из папиных халатов. Тугой. Отблеск пробежался по игле. Стон. Скорее, болезненный выдох с голосом. Диб всадил в запястье шприц и дернул шток. Никто не учил его этому, он научился сам, путем проб и ошибок, так что руки в синяках точно там, где петляли вены — новое естественное состояние. Все ради цилиндра, полного миртовой жидкости. Это как кроваво-алый, но в том спектре, в который выкрасилось лицо Диба, когда он подорвался посреди ночи.       С делом покончено, а значит пора вставать. Сейчас. Вот-вот. Еще минутку. Минутку, чтобы притянуть колени и выпустить в них беззвучный крик, который так долго просился наружу. Не мучительно, но изнуряюще внутри сжимало, кололо, грызло и скребло. Не привыкнешь. Ни за день, ни за два, ни за месяц, ни за годы непрекращающегося дискомфорта. Оставалось подавлять, пока чувствительность не отпадет напрочь. Хоть трогай, хоть наживую режь — ничего. От таблеток рот занемел. Диб вывалил на ладонь и разжевал большую горсть, когда нашел силы оторваться от плитки и доплести до раковины. Горько. Когда-нибудь отравится. Сам не заметил, как доза выросла впятеро и продолжала расти с каждым приемом. Можно ли счесть это тоже своего рода экспериментом?       Диб посмотрел в зеркало. Нездоровый видок, точно жизнь потухла. Мертвецки бледная кожа и мертвецки синий оттенок под глазами, где в складках угадывались мешки хронической бессонницы. Застекляневшие зрачки. Сероватые и, казалось, утерявшие способность фокусироваться. Навечно застывший усталый взгляд и подрагивающее веко. Хотя Диб запыхался, на щеках вместо румянца красовалась грязная мазня. Засаленные волосы лезли и топорщились. Вздох.       — Зим, ты придурок. Ты знаешь это?       В отражении блеснул оскал. Обнаженный ряд острых зубов. В нем, особенно когда лицо было испачкано зеленым, Диб все меньше узнавал себя и все больше узнавал его.       — Так, — Диб нахмурился и ткнул зеркало, — прекрати или мне придется снова вскрыть корпус твоей инопланетной шайтан-машины и переписать ее код так, чтобы ты даже моргнуть не мог!       Он стукнул по спине, и послышался металлический звон. Под плащом, теперь продырявленным в четырех местах, покоился Зимов ПАК. Частично поржавевший, прорезанный и спаянный черти знает как и с вмятиной от лома, которым Гэз пыталась освободить братца от плена малоизученной технологии. В ответ на угрозы — громкий смех. Издевательский. Диб махнул головой и припал лбом ко лбу отражения.       — Ты неисправим, Зим. Твои выходки утомляют. Столько, сколько ты находишься тут, ты только и делаешь, что пытаешься проткнуть меня, портишь мои исследования надписями о том, что я «вонючка» или «безмозглая земная обезьяна», и играешь в молчанку, — Диб перешел на шепот. — Тебе ведь тоже больно? — он закатал рукав, демонстрируя десяток кривых порезов на запястье, — Неужели ты забыл об этом? Мне нечего терять, так что лучше бы ты пошел мне навстречу прежде, чем я решу забить в стопу парочку гвоздей. Просто небольшое одолжение. Я бьюсь над загадкой твоего химического состава уже несколько месяцев, но не могу выявить ни одного соединения, хотя бы отдаленно похожего на те, что встречаются в тканях живых существ.       И снова смех. Сквозь сомкнутые губы. Как будто Диб сказал что-то столь потешное, что приходилось сдерживать поток заливистого хохота. Рука повернула вентиль крана. Бурной струей хлынула горячая вода. Почти кипяток. Хотелось оттянуть ворот, ведь стало и жарко, и душно. Зеркало запотело. До белизны. Словно его поверхность — молоко. Когтистый палец стал старательно вырисовывать на «молоке» квадраты, крючки и черточки. Диб быстро смекнул, в чем дело:       — Зи-и-им! Я сто раз повторял, я не понимаю иркенский. — вот только присмотревшись, он удивленно вскинул брови и обернулся на миг. — Эй, погоди. Понимаю! Это просто невероятно! Я все понимаю! То есть… То есть продолжай.       Коготь чертил все новые и новые квадраты, связывая их то одной, то двумя чертами, и добавлял по крючку рядышком, а иногда — разнообразного вида уголки, пока картина не начала походить на громадную цепочку. Химическую цепочку. Диб прищурился. Ему мир виделся в очках как без очков: мыльно и невнятно, но он постарался сосредоточиться. Квадраты, квадраты, квадраты… Сплошной стеной. Странные квадраты. Подозрительные квадраты. Невозможные квадраты. Какая-то ошибка или… Диб вздрогнул и отшатнулся. Кажется, до него дошла шутка. Та самая, над которой Зим ухахатывался.              — Ты неуглеродный! — он схватился за голову. — Ну конечно, это же так очевидно. Я искал аминокислоты и моносахариды, хотя бы простейшие соединения углерода, но находил полнейшее ничего, потому что в состав веществ, которые я изучал, вообще не входил углерод. И поэтому вода тебя обжигала. Должно быть, на вашей планете другой растворитель. А ты… Ты просто смотрел, как я убиваю себя ради заведомо провальных опытов, и молчал. Вау, Зим, я должен отдать тебе должное, это довольно по-садистск…-       Диб замолк. Осознание стукнуло. Снесло даже. Шаг назад. Колено едва не подвело.       — Если ты не из углерода, тогда что эта штука делает с моим телом? И что это за гадость внутри? Что с моими органами? И моей… кровью?       Обрывки-воспоминания об иглах и плещущейся за стеклом субстанции наслаивались и копились грузом, пока наконец не повесились на горло коктейлем из тошноты и паники. Эмоции трубили хряпнуть шприц с размахом, но разум останавливал — нельзя. Диб пятился. Ноги подкашивались. Подгибались. Обмякали, как вата. И вот, совсем перестали держать. Зажмурься! Будет громкий «Бам!» до звона в черепушке. Где вы, птички как в мультиках? Не прилетели, как и Диб не полетел на пол. Его подхватили манипуляторы. Он протянул неловкое: «Спасибо». Повисеть вот так — неплохо. Это приводило в чувства. Привет, налаженный ход мыслей и прощай, первобытный ужас. Импульсивность не красит человека науки.       — Тише. Ключ к тому, что происходит, прямо тут. Я только должен записать все, пока надпись не исчезла.       Диб поддался вперед и ухватился за дверную ручку, но отпереться не смог: позади дернули. Враг напал с тыла. Железные лапы семенили до скрежета, свирепо и беспорядочно, лишь бы горе-исследователь не выскочил наружу. Он рвался и боролся, но противопоставить ничего не мог: его волокли, как полупустой мешок, коим теперь он, наверное, и являлся, с ослабшей наружностью и вывернутым наизнанку наполнением. Рефлексы никогда не будут прежними и мышцы стали вялыми. Единственный выход — неохотно признать поражение. Диб скрестил руки на груди, повременил, но повернулся к зеркалу. Сердце екнуло, когда губы двинулись сами собой:       — Нет, ты должен прекратить портить собственность Иркенской Империи своими кривыми руками и никчемной физической оболочкой! Сейчас же сними ПАК Зима! — звук вышел злым, но хриплым. Зим стал забывать, как говорить. Тем более чужими голосовыми связками.       Диб фыркнул и кинул:       — Не дождешься. Это только начало. Есть еще столько вопросов, на которые я должен ответить.       — Пустая трата времени! Если ты сунешься из дома, ученые охотнее поверят в существование ходячих мертвецов, чем во внеземную жизнь, — Диб перепугался. Зим вытянул ему руки и стал пародировать зомби.       — Мне нет дела до ученых, — прорычал тот, стараясь игнорировать актерства соседа по телу, — Я делаю это для себя.       — Для себя? Ты? Брошенный и ненужный бедняжка-Диб, так горько страдающий, что его гениальные идеи никто не понимает, даже его папочка?       — Да, для себя. Они бы мне не поверили, даже если бы я разобрал твой ПАК и объяснил предназначение каждой детальки. Даже если бы в тот день я принес твой препарированный труп на блюдечке, а не упустил. Я посылаю письма, но не надеюсь на ответ. Они ведь выставили меня! Я совершил прорыв века, заполучил неоспоримое доказательство того, что мои слова о пришельцах — не вымысел, а они выставили меня! Конечно, зачем слушать сумасшедшего? Во «Всевидящем оке» меня тоже ненавидят. Отнеслись к моей «находке» так скептически, но согласились забрать для изучения. Я был так счастлив. Счастливее, чем когда-либо. Но потом подумал… Где та техника, которую я крал с твоей базы для них? Почему я больше никогда ее не видел? ПАК вечно пылился бы на чьем-то складе. Или, того хуже, их примитивные методы испортили бы его. Превратили в груду металлолома, в которой не осталось ни капли информации и ни капли… Тебя. В общем, я сбежал. И теперь мы тут…       Уверенный тон надломился и к концу вовсе оглох. Одно хорошо — Диб не начал бубнить и мямлить. В прочем, грязь смущения не стереть с щек. Ненадолго, буквально на секундочку-две, он прилег на раковину и спрятался в рукавах тренча, больше беспокоясь о стыде перед собой и перед ним, чем о промоченных локтях. Не ясно: ни то Зим уловил нотки самоуничижения, ни то сроднился с образом жестокого мерзавца, но прошептал приподнявшемуся парню:       — Ого, да ты остался тем же неудачником, каким и был.       Диб ухмыльнулся.       — Сказал тот, кто позорно умер от моих рук.       — Ты хотел сказать героически пал под натиском враждебной среды, до последнего мгновения отстаивая честь великой и непобедимой Иркенской Империи? — Зим выпятил грудь и приударил по ней кулаком. Выглядело не очень-то благородно, пока голова сдерживала смешок. — Готов поклясться, так и значится во всех базах данных. Сотни поколений будут помнить Зима как доблестного захватчика, пожертвовавшего собой ради исполнения священной миссии «Неизбежная Погибель 2»!       Концовку пламенной речи вместо оваций встретило хихиканье и широкая ухмылка. Диб снова шарахнул по спине до стального раската.       — Не пока эта штука фиксирует мои жизненные показатели. О, это действительно раздражало, когда она бесперебойно пищала. Значит, у меня «медленный пульс»? Чем еще мы, люди, отличаемся от вас, иркенов? Поподробнее и не торопись. У нас впереди предостаточно времени наедине.       Испуг, смятение, ненависть — все отразилось в силуэте на стекляшке. Странно — прожигать взглядом свою же переносицу, бросая немое оскорбление и столь же немой вызов, но для того, кто это делал, переносица, конечно, была не совсем своей. Диб не терял бдительности. Он выжидал атаки. Любой атаки. Кроме… предательского тычка в спину. И в ребра. И в живот куда-то, под пупок. И всюду-всюду. Шаловливые пальцы тыкали везде, докуда дотягивались.       — Эй! Эй! Что ты делаешь?       — Человеческий организм отвратителен! Я не чувствую сосудосокращающие клапаны! Я слышу стук, этот дурацкий назойливый стук, но не знаю, где он! Мне просто необходимо найти способ остановить твое сердцебиение, пока о моем позоре не прознали Высочайшие! Как я буду оправдываться, когда вернусь?       Прежнее хихиканье возобновилось. Да не просто возобновилось, а окрепло настолько, что выбило слезинку. Диб так надрывался, чтобы выглядеть грозно, но маска дерзости и сарказма спала, обнажив веселье. Искреннее. Разве возможно сердиться после подобных заявлений? Лучше умолчать, что стыковка инопланетного сознания с неродной анатомией и неродной физиологией, судя по всему, свела Зима с ума. Стуки ему мерещились. Диб давно не улавливал пульсации сонной артерии. Только шум несущейся «крови», похожий на треск помех пузатого телевизора или шелест в темечке, а может и то, и другое. Гудело громогласно, до тревожности и паранойи. Они теперь — неотъемлемые спутники. И тонометр высвечивал ошибку. Зону вокруг сердца обволок рубец, если верить рентгену, а что дальше — неясно, и Диб, откровенно говоря, не горел желанием прояснять, пусть считал это своим долгом. Лучше умолчать и что Зим зря надеялся на возвращение. Путь обратно не отрезали, а аннигилировали.       — Зим, ты придурок, — повторил Диб. — Тот же придурок, каким и был.       Он наклонился. Прикосновение зеркала согрело лоб, словно прикосновение живой кожи. Не такой, как у Зима, вечно разгоряченного, но и не такой, как у него самого, обливающегося ледяным потом от ознобов и лихорадок. Нечто среднее.       — Я ск… Я с-скуч…       А в качестве кульминации фразы — белиберда. Не без порыва исправиться, да язык заплетался, непослушный. Мысли не лучше: путались только так. Как сконцентрироваться, если в виски стреляло? Тах-тарарах мигренью. На затылке — тиски. Столкнись с таким впервые — подумал бы, будто ненароком шаркнул по линзам: двоящиеся и троящиеся очертания предметов — не помеха, если поле зрения затянулось мутью. Бельмо, наплывшее на зрачок. Без толку балансировать на шатких ногах. Целесообразнее — сползти на раковину, понадеявшись, что бедная выдержит грузную тушу. Хрясь! Разлетелось конфетти из осколков и цветастых лекарств: опрокинул пузырек случайно, ну и плевать. Диб взял за привычку отрубаться в самый неожиданный момент.       Зим же — волочить доходягу до постели. Наутро удивится, отчего каждая клеточка болит и ноет. Не вспомнит, что в одеяло его укутали штыри. Предположить не сможет об экспресс-уборке беспорядка, оставленного в полубреду, и о тяжелой дороге до комнаты, на протяжении которой он болтался и собирал гематомы. То-то приятнее ночевки по соседству с унитазом, пеклом пара, кроваво-желчной вонью и множеством напоминаний о гадком и ненавистном. А в подушке одна пуховая мягкость и сладость отдыха. Диб обнял ее. Зим — его. По крайней мере, так сложил «лапки», что это напоминало объятие. Новый день предвещал шелест бумаги и подтеки чернил.       В чем выгода отдавать разгадку, но совсем-совсем не желать, чтобы ее записали?