Песнь Турсы: Тень Кайриса

             Кирилл проснулся, словно вытащили его из-под завала — грудь ломило, будто всю ночь по ней давили бетонными плитами. Тело не слушалось. Он даже не сразу понял, где находится. Простыни казались мокрыми, но это был не пот — просто ткань липла к коже, словно впитывала его слабость.              Он смотрел в расписной потолок, будто в окно в чужую жизнь — цвета расплывались, как во сне, и было чувство, что тело здесь, а сам он — где-то в стороне, не внутри, а рядом, наблюдает, как кто-то другой мучается за него.              «Что теперь? Что дальше?» — он думал, а мысли крутились в голове, как мыши в клетке, в которую их загнали и закрыли на замок. Некуда бежать, не найти выхода — только бег по кругу, и всё снова сначала. Тоска, страх и бессилие сжимали его грудь, не давая дышать.              Сегодня шевельнуться было особенно трудно. Казалось, каждое движение — это подвиг. Руки тяжёлые. Ноги не чувствовались вовсе.              В уголках глаз стояли слёзы — не как всплеск эмоций, а как застывший, вязкий осадок изнутри. Они не стекали, не катились по щеке. Просто были. Как будто даже они устали, и сил падать не осталось.              Он медленно моргнул, повернул голову, когда со стороны дверей раздался лёгкий перелив кристаллов — будто звуки хрусталя, тихие и ясные, которые нельзя было спутать ни с чем другим. Это означало, что кто-то уже стоит у дверей и ждёт приглашения войти.              Но Кирилл не желал никого принимать. Вот только какое кому дело до его желаний, верно? В этом дворце свои правила, и чужие чувства — не всегда повод для пощады. Кирилл знал, что даже если он отвернётся, закроет глаза и притворится спящим кто-то всё равно войдёт и решит всё за него.              Он попытался приподняться, но тело сопротивлялось. В дверях снова прозвучал тот самый тихий перелив кристаллов — знак, что кто-то не собирается уходить без ответа.       — Ладно, — пробормотал он сквозь сжатые зубы, — пусть войдут. Только не сейчас… дайте хоть минуту.              Он всё-таки сел, медленно, на выдохе, пробивая себе путь через собственную усталость. Подушка сползла вниз, волосы прилипли к виску, ночная сорочка скомкалась под лопатками.              — Войдите, — выдавил он хрипло.              Двери приоткрылись почти неслышно. Вошёл слуга — молодой омега, одетый в простую, но чистую и аккуратную одежду: длинная накидка из светлой ткани с голубоватым отливом, тонкий пояс и шаровары, едва шуршащие при движении. На шее — тонкая цепочка с кулоном в виде печати, видимо, знак принадлежности к дворцовой службе. Голова склонена, глаза — в пол, шаги лёгкие.              Он остановился на пороге, сложил руки перед собой и тихо произнёс:              — Прошу прощения за беспокойство, ваше величество… Мне велено вручить вам послание от дома Нурта.              Он подошёл ближе, вытянув вперёд свиток — красиво свёрнутый, перехваченный бело-голубой лентой с золотой застёжкой в форме цветка, кажется, асири. Края бумаги аккуратно подрезаны, на пергаменте — узор в виде звёздного неба, еле заметный, словно он проступает только при определённом свете. Герб Дома — тот самый цветок на фоне свитка и звёзд — был выдавлен тиснением на сургучной печати, ало-золотой, как пылающее солнце на рассвете.              Омега осторожно разжал пальцы и продолжил, всё так же, не поднимая взгляда:              — Младший амрит Веран Нурта, супруг главы дома, передаёт, что прибыл в столицу. Он желает навестить вас сегодня, после обеда. Сказал, что обеспокоен тем, что вы не отвечали на его письма… и выразил тревогу о вашем здоровье.              Голос омеги стих. Растворился в густом, тяжёлом воздухе комнаты.              Кирилл замер.              Он даже не сразу взял свиток. Смотрел, как будто перед ним была не весть, а приговор. Грудь сжалось, точно кто-то сжал её изнутри. Он не знал, чего боится — самого визита очередного родственника Кайриса или того, что за ним может стоять.              В груди нехорошо кольнуло — запоздалая паника решила напомнить о себе.              Желает навестить... Значит, он должен его принять?              Он уже открыл было рот, чтобы кивнуть — автоматом, как делал это всё последнее время, — но слова застряли. Мысль, короткая, острая, будто заноза: а должен ли он вообще кого-то принимать? Ведь это не его семья. Он — не Кайрис. Это не его родня, и особенно — не его родитель.              — Спасибо… — выдохнул он наконец. — Передай, что я не смогу…              Кирилл не закончил. Задумался. Он знал, что вернее всего отказать. Он не желает быть шаму, играть роль Кайриса. Ему было всё равно. Сегодня особенно.              Он устал. До боли в позвоночнике, до дрожи в руках, до жжения под рёбрами. Всё это — спектакль. Всё, кроме боли. А играть больше не хотелось. Он с трудом выносил своё отражение, не говоря уже о роли чужого сына, чужого имени, чужих писем.              «Младший амрит Веран Нурта…»              Он вспомнил, что Иша как-то упоминал: у них с Кайрисом — не самые близкие отношения. Этот «папа» — всего лишь новый муж отца, из Торге, и, по сути, чужак. Он мало знал Кайриса, почти не общался с ним… и всё же считал возможным появиться здесь с визитом. Тем более, если Кирилл «не отвечает».              А ещё Иша говорил, что Веран — беременный. А значит — с соответствующим характером: капризный, упёртый, не признающий отказов. Захочет — придёт. И будет улыбаться, спрашивать о здоровье, трогать за руки, смотреть сквозь. Потому что так надо. Потому что он волнуется. Потому что Кирилл теперь часть картины, которую этот человек себе нарисовал. И о фальшивости которой тот не ведает.              Амритство Нурта достаточно удалено от столицы, если вспоминать карту, что Кириллу довелось изучить. И наверняка для человека в положении это был нелёгкий путь. Если Веран так рискнул затруднить себя, вполне возможно, что его переживания за игнорирующего послания «сына» совершенно искренние. А если то, что он не примет его сейчас как-то отразиться на дитя в утробе омеги? Заставит переживать ещё больше и тем самым навредит ребёнку. Или, напротив, Веран Нурта, получив отказ, выдохнет и решит скорее отправиться обратно, но в пути что-то случится. Всё же в Империи всё сейчас мутно и странно. У Догана есть какие-то незримые враги, а значит и у семьи его мужа, возможно, тоже...              Не хотелось думать о других, но чувство ответственности душило. Кирилл сглотнул.              — Я… — начал было он, но голос предательски дрогнул.              Слуга по-прежнему стоял, чуть склонив голову, будто ждал команды, которую никто не хотел отдавать.              Кирилл вздохнул. Медленно, с хрустом в грудной клетке.              — Я приму его. И буду ждать визита. Можешь идти.              Слуга кивнул, тихо поклонился и вышел, так же бесшумно, оставив Кирилла наедине со свитком — аккуратным, красивым и пугающим. Внутри него определённо было ещё что-то. Личное послание для Кайриса. Но он не смог бы его прочесть, оставалось надеяться лишь на Ишу, что вместе с Кази совершенно точно должен был вскоре появиться на пороге.              И действительно, стоило названному гостю уйти, как спустя мгновение двери вновь раскрылись, и в покои вплыл Иша, Кази и мальчик-служка. Последний катил тележку. На верхнем ярусе был лишь один графин и пара блюд, что резко контрастировало с обычным завтраком шаму.              «Наверное, они устали выбрасывать еду или отдавать её слугам», — лениво подумал он.              На нижнем ярусе же примостился таз с водой. Действительно, полноценную ванну шаму сегодня бы точно не осилил.              — Ваши верные руджа и варуджа желают прекрасному шаму доброго утра, — склонили головы в лёгком поклоне Иша и Кази.              Служка тоже поспешно поклонился. Поймав его взгляд, Кирилл отвернулся. Он не знал, как его зовут, но мысленно дал кличку — Хомяк. Конечно, внешнего сходства с маленьким зверьком было мало, если не считать крупные передние зубы, что, судя по всему, мешали держать рот полностью закрытым (привет, Кристен Стюарт), но реактивности и суетливости в нём — хоть отбавляй. С тех пор как он предстал перед ним в неприглядном виде — со слезами, соплями и непрекращающейся рвотой — слуга бросал на него обеспокоенные взгляды. И пусть в присутствии Иши он молчал в тряпочку, но стоило Кириллу остаться одному, как этот Хомяк-суитолог заводил пластинку: «С вами всё хорошо, прекрасный шаму? Как вы себя чувствуете, прекрасный шаму? Позвать лекаря, прекрасный шаму?»              Это порядком бесило, и он даже несколько раз рявкал на ни в чём не повинного мальчишку, который стабильно нарушал его одиночество каждый час-полтора. Однажды, не выдержав, Кирилл высунул нос из покоев и прошипел стражам, охранявшим его дверь, чтоб они больше не впускали этого Хомяка. Но те лишь отвели взгляд и сообщили:              — Простите, но мы смеем отказать вам, прекрасный шаму. Это приказ его величества.              Тогда он понял, что его выходка с разбитым кубком не прошла бесследно не только для него, но и для Догана. Император вполне здраво предполагал, что неуравновешенный и сломленный чужак может лишить себя жизни — и тогда всё их прикрытие пойдёт насмарку. А если не удастся скрыть, то последствия самоубийства «шаму» и представлять страшно. Потому-то он и назначил наблюдателя. На всякий случай. На самом деле это было бессмысленно. Кирилл вряд ли бы решился на подобный фокус в трезвой памяти. Он никогда не помышлял о добровольном уходе из жизни. Даже когда умер папа, оставив его совсем одного в этом мире, ему это даже в голову не приходило. Как бы ни было тяжело и больно — он выплывал и вставал на ноги. Но здесь и сейчас... он не справлялся. Оттого и становилось ещё страшнее.              Благо мальчишка всё же имел хоть какое-то чувство стыда, и после неудавшегося приказа стражникам (он же сидел рядом на стульчике и стыдливо краснел и бледнел, слыша негодование императорского супруга), стал вести себя тише воды, ниже травы. И пусть заглядывания и проверки шли согласно графику, но хотя бы дурацкие вопросы прекратились. Жив? Рукой и ногой шевелит? Вены не режет и в петлю не прыгает? Вот и славненько.              Иша плавной походкой подошёл к кровати. Яркие голубые глаза пробежались по влажным волосам, по складкам на одеяле, по мятым подушкам и остановились на письме, что Кирилл сжимал в руках.              Он встретился взглядом с варуджой. По его лицу ничего нельзя было прочитать, но он не мог не столкнуться со слугой из дома Нурта. Долго выносить этого Кирилл не смог и поспешил отвернуться. С той самой ночи он больше не мог смотреть на Ишу. Каждый раз, видя знакомые лазурные глаза, острый носик, розовые губы, Кирилл не мог не вспоминать. Слёзы. Серо-белая кожа. Обнажённая грудь. Руки и ноги, привязанные к столу. Беззащитность. Росчерки лезвия. Крик. Кровь. Агиз ловко тянет за кусочек кожи...              Кирилл зажмурился, стараясь избавиться от видения. Разумом он понимал, что этого не было на самом деле. Иллюзия, созданная с помощью штыря и магии Рахула. Громкая, отчётливая, ужасная — но всё-таки ненастоящая. Так почему же он никак не избавится от навязчивых картинок? Возможно, причина в том, что в моменте всё ощущалось реальным, и эмоции, и страх, которые он испытал, были неподдельными?              — Можешь быть свободен. Мы сами позаботимся о прекрасном шаму, — даже не взглянув на Хомяка, холодно приказал Иша.              Когда лишние уши покинули покои, Кирилл протянул письмо варудже.              — Письмо от моего... — он запнулся, не зная, как обозвать неродного омегу-папу. Не мачехой же? — ...супруга моего отца. Верано Нурта обеспокоен моим молчанием на его письма, — устало вздохнул он, по-прежнему не смотря на лицо Иши, предпочитая уделить внимание цепочке с маленькими камешками на тонкой шейке. Сегодня варуджа был более сдержан в выборе украшений. Красиво и элегантно.              Иша принял свиток, но, к удивлению Кирилла, не стал его раскрывать, а лишь положил на прикроватную тумбочку.              — Дела подождут. Сначала вам нужно поесть и привести себя в порядок.              Вставать с постели не хотелось категорически. И завтракать — тоже. Вообще ничего не хотелось. Да и общая слабость не способствовала каким-либо телодвижениям. Но деваться было некуда. Кирилл откинул одеяло и встал нетвёрдыми ногами на мягкий ковёр. Его тут же повело в сторону, но надёжные руки омег подхватили его и довели до ванной.              Кази следом притащил таз с водой, взял красный камень и тихо, словно воркуя с возлюбленным, шепнул тому:              — Изитмор.              Кристалл, оказавшись в тазу, мигом нагрел воду. Вручив ему маленькое полотенце, слуги покинули ванную комнату. Они уже привыкли, что шаму не любит чужих взглядов и прикосновений, так что в большинстве случаев он мылся сам. Как бы фигово ему ни было, как бы он себя ни чувствовал — Кирилл всё равно тащился сюда и прогонял всех, не позволяя видеть себя голым. Лишь Иша оставался, чтобы нанести маску, а затем также оставлял шаму одного. Благодаря этому волосы заметно отросли и уже походили на стрижку а-ля «горшок». Выглядело это, мягко говоря, убого. Но Кириллу было плевать. Он лишь мельком взглянул на своё отражение в воде и опустил туда полотенце.              С того дня, как он впал в апатию и безразличие, минуло уже несколько суток. То ли четыре, то ли пять — он, признаться, не считал. Время, отведённое императором для тщательного обдумывания ситуации, подходило к концу. Но, конечно, Кирилл ничего путного не придумал. Да и не пытался. Он втайне надеялся, что от него отстанут. Дадут ещё время, пока он не вернётся в норму. А вернётся ли вообще?              Закончив, он нацепил полюбившуюся ему свободную тунику для чудодарственного периода, еле как надел шаровары, стараясь не упасть и не расшибить себе голову, и вернулся к слугам. Даже обычное омовение, казалось, забрало остатки последних сил. Он желал лишь добраться до кровати, свернуться клубком и погрузиться в безмятежный сон. Но организм был явно против продолжать саморазрушение, о чём и оповестил всех громким урчанием и бурлением.              — Господин всё же хочет кушать, — тихо хихикнул Кази, подкатив тележку к столу.              Кирилл лишь скривился, представив себе сладости, фрукты, омлеты и всё остальное прочее, что в него пытались впихнуть в последние дни. Но когда Иша поставил перед ним тарелки на стол и поднял крышки, Кирилл удивился. Каша. Это была просто овсяная каша. Разваренная, на воде, но от неё исходил лёгкий и приятный запах мёда.              — Вы должны поесть, — припечатал Иша и с мягкостью добавил: — Вам не станет плохо, не волнуйтесь. Я поговорил с поваром, и если вы хорошо сегодня подкрепитесь, то завтра я подам вам ваше любимое блюдо. Пока что вам оно нежелательно, — на губах скользнула мягкая улыбка. — Вы, может, и не помните, но если вам и раньше было оно по вкусу, то и сейчас придётся по душе. А ещё — выпейте вот это, — он протянул к нему маленькую пиалу, пахнущую какими-то травами.              «Опять Навин какое-то лекарство мне суёт», — догадался Кирилл, но всё-таки сделал, как просили. На языке тут же появился неприятный землистый привкус. Будто вода, настоянная на грязной соломе.              — З-запейте вот этим, — подскочил с другой стороны Кази уже с кубком.              Кирилл с недоверием принюхался, но, уловив знакомый запах мелиссы и лимона, всё же запил предыдущую гадость.              Так-то лучше.              От каши в воздух поднимался слабый пар, и волей-неволей во рту накопилась слюна. Он сглотнул. Дрожащие пальцы всё же коснулись ложки.              Иша даже не дышал, боясь сбить внезапно проснувшийся аппетит шаму.       Кирилл и сам не верил, что это произошло, но всё же часть каши и половинку запечённого с корицей яблока он съел — и его даже не тошнило. Приятное чувство насыщения впервые за несколько дней разлилось по телу. И откуда только силы и желание появились? Или он так готовится перед встречей с беременной матушкой? Кстати, о ней. Точнее, о нём.       — Прочтёшь письмо? — обратился он к варудже. — Что там папеньке нужно от меня?              Он пытался сказать это шутливо, но голос всё равно предательски дрогнул. Иша, словно не услышав интонации, коротко взглянул на него — взгляд был не мягкий, не заботливый, а скорее… острый, напряжённый. Кирилл понял: варуджа недоволен.              Иша молча потянулся к отложенному письму. Развернул пергамент. Глаза его заскользили по строкам — сначала бегло, потом медленнее. Кирилл видел, как с каждой строчкой у варуджи меняется выражение лица: от осторожного удивления к чему-то, что он бы назвал тревогой.              Губы Иши поджались в тонкую линию.              — Так вот зачем он написал... — пробормотал варуджа, не отрывая взгляда от пергамента. Голос был глухой, но не настолько, чтобы Кирилл не расслышал.              — Что там? — кивнул на письмо Кирилл, становясь все более нетерпеливым. — Не томи... Читай.              Не то, чтобы его волновалась чужая переписка, но всё же лицо варуджи было уж очень красноречиво. И в голову невольно закралась мысль о каком-то очередном подвохе.              Иша лишь тихо выдохнул, пробежал глазами последнюю строку и начал вслух:              — «Кайрис, я не получил от тебя ни одного письма с тех пор, как ты отбыл во дворец. Ни перед свадьбой, ни после я так же не дождался от тебя ни строчки. Вероятно, бурная семейная жизнь захватила тебя целиком, но даже тогда можно найти два слова для твоего молодого и красивого папы. Такое молчание выглядит грубо — особенно для тех, кто знает, сколько усилий твой отец и... Я вложили в твоё положение». — В этом месте Иша закатил глаза и неприязненно дёрнул носиком, будто сдерживая себя от того, чтобы бросить упрёк в сторону автора этих строк.              И всё же он сдержался и спокойно продолжил:              — «Уверен, ты не хочешь, чтобы о нас начали говорить, будто мы с тобой чужие»...              Иша отнял взгляд от письма, взглянул на Кирилла. Видимо ждал реакции, но тот лишь махнул рукой, мол, Продолжай, я слушаю.              — «До меня дошли странные слухи: что ты почти не появляешься в обществе, не принимаешь гостей, не назначил ни одной даты грядущего ряда торжеств — ни в честь бракосочетания, ни в честь своей новой «должности». Ты стал Шаму, мой дорогой сын, но до сих пор никак не отметился на этом месте. Ни одного приёма! Даже самого маленького. Такое поведение вызывает вопросы. Некоторые шепчутся, что ты болен. Или скрываешь что-то. Или, хуже, пренебрегаешь своими обязанностями. Мне приходится за тебя оправдываться. Прошу, не вынуждай меня больше. Я в положении, Кайрис. Мне и без того тяжело. Ты пока меня не понимаешь, но вскоре тоже можешь зачать от своего мужа. И всё же пока прекрати мнить о себе невесть что и подумай о здоровье своего будущего брата. Наследника молодой крови дома Нурта. Сам то ты покинул семью и её заботы тебе не важны, но этот альфёнок не должен страдать от того, что у его папы-омеги болит голова из-за глупенького младшего сына, дорвавшегося до власти. Не стоит зазнаваться, если довелось надеть венец. Супруг правителя не должен быть таким высокомерным, к тому же твоя красота не вечна, а таких как ты любят за кроткий нрав и послушание, а не взбалмошность. Помни об этом, мой молодой сын».              Иша замолчал. Кирилл от неловкости поджал губы. В послание вот так вот «сдержанно» ругали Кайриса, но всё же всю неловкость от этой ситуации ощутил именно он. Боже, а ведь этот «папа-мать», Кайрису в братья годится! Да и в семье Нурта он не то, чтобы с основания, но вот эти вот колкости и... откровенное насмехательство. Этот Веран ещё даже не переступил порог дворца, но уже хотелось послать его на... долгую увеселительную прогулку.              — Там ещё что-то? — спросил он, хотя, честно говоря, не был уверен, что хочет знать ответ.              — Есть, — сдержанно ответил Иша. Развернул письмо дальше. Голос его стал суше. Чужой.              — «Разумеется, я намерен участвовать в подготовке к приёму, где ты официально вступишь в полномочия шаму. Это слишком значимый момент, чтобы доверять его случайным людям. Также нужно обсудить назначение новых руджа в будущем — ты же не собираешься бесконечно полагаться на нынешних? Нищий и торгаш. Вот же шутка!»              Кирилл почувствовал, как по позвоночнику пробежала волна холода.              — «Может у твоего отца и есть своё виденье на этот счёт, но я, как выходец из благородной семьи из Торге, просто не могу смотреть на такое сквозь пальцы. Шаму делает его свита, а твоя нынешняя, мягко говоря, не дотягивает до определённого уровня. Молоденький омега Кштасси, на мой взгляд, не лучшая кандидатура для варуджы. И дело не только в юном возрасте и отсутствии опыта, но и прошу учесть порушенную репутацию его семьи. А характер? Думаешь, этот стервец Иша не посмеет возжелать твоего мужа, чтобы улучшить своё положение? Он не подходит. Я сказал это сразу — ещё до свадьбы. Но раз на этом настояли Асир и мой муж, я, конечно, не стану устраивать сцен. До поры. Посмотрим, что из этого выйдет».              Иша свернул письмо и молча положил его на край столика, что примостился у постели шаму. Несколько секунд стоял, будто не доверяя себе. Только тонкие пальцы дрожали, выдавая напряжение.              — Это всё, — он чуть склонил голову, — я виноват, что не отправил от вашего имени ни единого ответа молодому супругу амрита Нурта.              Кирилл поднял бровь. Разве ведение переписки с чужими родителями входит в его обязанности? Он поспешил успокоить Ишу:              — О чём ты? Это я должен был чиркнуть ему хотя бы строчку. Это вовсе не твои заботы. И вообще, вот же ж груби...       Кирилл недоговорил, Иша замотал головой:              — Нет, определённо мои. Ещё до потери... ещё до своего плохого самочувствия, вы ясно дали мне понять, что есть два вида писем: те, которые вы открываете сами и те, что забираю я и сам отвечаю на них по мере необходимости. Уже тогда я видел, что письма из дома Нурта за подписью Верана копятся и остаются без ответа. Это дурной тон. И я должен был хотя бы вступить в переписку от вашего имени. У вас пока нет руджи, что исполнял бы обязанности вашего секретаря, а потому я обязан был... Но я… не знал, что ему ответить и как. — Голос варуджи стал чуть ниже. — Этот омега — как гладкий нож. Ни за что не зацепиться. Пишешь слишком сухо — он бесится. Пишешь слишком тепло — он воспринимает это как подхалимство или насмешку. Что бы ты ни сказал — он найдёт в этом укол. Даже молчание он превращает в удар по себе.              — Ну и Дагар с ним! – бросил Кирилл, немного озадачившись правильно ли это прозвучало для всех. Не оскорбил ли он часом бога, заменив его именем такое чужое этому миру слово «Чёрт».              Но вроде ни Иша, ни Кази нисколько не изменились в лицах. Впрочем, Иша всё же чуть нахмурил брови. Но дело было явно в другом. Он сокрушенно вывел:              — Я отвечаю за ваше лицо в высшем обществе, господин. И я не справился, тем самым задев такую социальную бабочку, как Веран Нурта. Вам повезло, что он принадлежит вашей семье, а иначе в светском обществе давно бы начали говорить о вас много дурного. Хоть он в Дагарии не так давно, но сидя в амритстве, да ещё находясь в положении, он совсем не терял времени и многого достиг. Ваш молодой папа состоит в достаточно известных среди аристократов «светских клубах». А один из наиболее популярных, даже есть в столице, это «Цветок Рассвета». Место, где омеги из хороших и высоких семей собираются и делятся информацией, укрепляют союзы, задают моду. Может для альф в таких местах взбалмошные омеги просто собираются весело поболтать и поиграть, но это не так. Вы же понимаете, к чему я это говорю сейчас...              — Что? Нет, не понимаю...              — Ваше здоровье... и вид... они... — он не стал договаривать, вместо этого лишь тряхнул головой и тихо заключил: — Что ж, как бы ни был уязвлен Веран, хорошо, что он не в столице. Мы сможем от этого отбиться. Надеюсь. И все интересующие его вещи, я утрясу... Возможно, стоит действительно поручить ему заботу о вашем будущем торжестве по случаю вступления в права хранителя империи.              Иша отвёл взгляд. Кази, наблюдавший этот странный разговор, только глупо моргал глазами. Читать между строк он пока не научился. Зато Кирилл всё прекрасно понял. И у него потихоньку начала пухнуть голова от новой информации.              «Час от часу нелегче. Да когда же закончится это беспросветная жопа?! Погодите, а ведь Веран уже здесь! Да лучше бы я сказал тому слуге с письмом валить куда подальше! И Чёрт же за язык дёрнул, сказать тому, что я согласен на встречу и буду ждать. Блять!» — мысли были полны крика и гнева.              Казалось, что отступившие депрессия и апатия вновь накрыли с головой. Хотелось опять нырнуть под одеяло и закрыть глаза до лучших времён.              Он и так с трудом держал в голове, кто есть кто в «его» новоиспеченной навязанной семейке — Асир, Офран, Кайрис, теперь ещё этот Веран… А тут оказывается, что «молодой папенька» не просто любитель позвякивать браслетами и писать язвительные письма, а — фигура. Связи, клубы, слухи, влияние.              — Не могу понять, — вдруг подал голосок Кази, — п-почему шаму и варуджа так напряжены? Разве не замечательно, что папа обеспокоен и решил помочь шаму. Да письмо немного... грубое, но оно же пронизано заботой. Я и в самом деле торгаш и не достоин своего места, но вот ва-ва-варуджа... Он очень старается для вас, господин...              — Ах, Кази! – гневно прикрикнул Иша. — Ты сейчас не о том думаешь. Какая разница, что говорят о нас. Основная проблема в том, что нашего шаму осудили и оскорбили. Что ж, я впредь буду внимателен к его письмам и непременно отвечу ему на это послание. Если хотите ответить сейчас, то можете надиктовать, а я всё запишу.              — Смысла диктовать нет, — склонил голову Кирилл.              — Почему? — нахмурился Иша.              — Потому что папенька уже в столице и у нас состоится встреча в обед.              Иша побледнел так резко, что даже Кази заметил. Цвет исчез с его губ, и кожа стала почти сероватой, как будто с него мгновенно сошла вся кровь. Варуджа замер, словно получил удар в солнечное сплетение.              — Что вы… — начал он, но оборвал себя. — Простите… Вы уже согласились?!              Кирилл кивнул, глядя в пол.              Иша отступил, немного прошёлся по комнате и медленно опустился на краешек пуфика, рядом с туалетным столиком. Пальцы дрожали, он сжал их в замок, уткнувшись взглядом на склянки духов и масел. Ткань наряда на плечах натянулась — казалось, он сдерживал дыхание, будто внутри всё напряглось до последней жилки.              — Это… нехорошо, — проговорил он наконец. Голос был сдавленным, почти сиплым. — Очень нехорошо. Он увидит. Он не дурак. Он Торгериец, а они все смышлённые, дотошные, педантичные от того и заносчивые до ужаса. Он будет смотреть, и смотреть на вас… и не просто как родственник. Как... как светский следователь. Это его стихия. Его поле. Если вы представитесь перед ним… в том виде, в каком… — Иша осёкся, словно не решившись завершить фразу.              — В том виде, в каком я есть? — хрипло подсказал Кирилл.       — Вы же понимаете… если он заподозрит, если решит, что шаму болен, или… хуже — не в себе — он не будет держать язык за зубами. Он может рассказать об этом кому угодно. Хоть своему супругу. Хоть пасынку. Хоть всему «Цветку Рассвета». И тогда...              Он не договорил. Только сжал зубы и резко встал, будто решив не тратить больше времени.              — Мы должны всё подготовить. Сейчас же. До обеда всего ничего. — Он метнул взор на рыжего омегу. — Кази!       Кази вздрогнул.       — Д-да?!       — Собери двенадцать юрких и опытных слуг, а потом!.. Нет, лучше разыщи Прима. Я дам ему список дел, а ты... Быстро дуй в город и навести мастера париков! Заплати ему столько золота, сколько назовёт, но, чтобы он незамедлительно подготовил лучший парик, и чтобы ни единая прядка не была спутана. Они должны сверкать как шёлк и источать аромат сецериуса!