Песнь Турсы: Тень Кайриса

      Кирилл стоял перед высоким зеркалом, тяжело дыша. То, что он видел в отражении, и вправду было… впечатляющим. Или пугающим.              На нём был полный парадный наряд шаму — роскошный, сложный, вызывающе дагарийский и не только. Шёлк и золото, тяжёлые на ощупь ткани, струящиеся в несколько слоёв: от туники, выложенной изумрудной вышивкой, до прозрачного, почти невесомого покрывала, спадающего с плеч, как тень. По краям — золотая нить, подбитая мягкой лазурью. Тонкий кушак был затянут на талии узлом, символизирующим, как пояснил Прим, союз и достаток; к нему крепились кисти, ювелирные подвесы, даже миниатюрный веер. Точнее, веером его окрестили сам Кирилл, ведь на деле это был миниатюрный золотой лист не то лопуха, не то клёна. Чем-то он напомнил ему тот самый золотой зонт-лист, которым его скрывал от солнца Кази в первый день бытия здесь.       Одежда сочетала в себе... многое. От Дагарии — струящиеся рукава, широкие лацканы, От Ибастры — полупрозрачные вставки, через которые угадывался силуэт, но не тело. Были ещё какие-то детали, но Кирилл не мог понять, чьей культурой это навеяно. Но можно было точно сказать, что это «платье» точно ультрамодная солянка, в которой явно всё — по вкусу «высших» омег, всё — на грани приличия и власти.              Парик был делом отдельным. Волосы — длинные, вьющиеся, уложенные на пробор с идеальной симметрией. В них вплетены золотые кольца, блестящие жемчужины и серебристые цветы, будто только что срезанные. Даже их аромат чувствовался — лёгкий, сладкий, почти пьянящий. Голову венчал обруч с золотыми нитями, удерживающий причёску и придающий ей вид почти королевский.              — Он с ума сойдёт, — пробормотал Кирилл себе под нос.              — В хо-хорошем смысле, н-надеюсь, — отозвался Кази из угла.              Слуги — три омежки — суетливо хлопотали по залу приёмов. Всё менялось буквально на глазах. Пышные подушки с ручной вышивкой, курильницы с благовониями, тканые ширмы, отсекающие лишний свет… В центре был установлен низкий мраморный столик — на нём раскладывались угощения: что-то похожее на инжир в лепестках, маринованные лепёшки с мёдом и специями, молочные орешки и фруктовые сиропы в тончайшей стеклянной посуде.              Иша командовал без крика, но голос у него был стальной. Его движения были быстры, отточены. Казалось, он работает не руками, а волей. Каждый из слуг понимал с полувзгляда, что нужно.              Все было исполнено искусно. Ковры, подушки, угощения. Но главное место в зале занимал обрядовый чайный круг — двойной. Оказывается, у омег, была своя особая манера принимать гостей. На округлом столике из слоновой кости были расставлены два одинаковых набора: низкие стеклянные чаши с позолоченным ободом, два свитка-салфетки с, как сказал Иша, молитвами мирного диалога, два изогнутых чайника для шаварана.              Шаваран — травяной напиток для двоих. Его подают только омегам или парам на равных позициях: чтобы показать, что никто из них не выше, не ниже. Этот обряд считался тонкой формой признания: «я вижу тебя, и ты видишь меня». Этакая омежья чайная церемония. Как успел пояснить Прим, до того, как исчез по своим важным делам, альфы подобного не практикуют, а вот зазнавшиеся омежки из высоких родов охотно в это играют. Вот и ему предстояло отпить церемониального чая со своим папенькой, который между прочим с минуту на минуту грозился прибыть.              Кириллу пришлось лихорадочно запоминать, как проходит всё это действие, чтобы не ударить в грязь лицом и не заиметь себе новой головной боли:              Слуги входят парами: один несёт чашу, другой — чайник.              Одна пара приближается к шаму, другая — к гостю.              Они одновременно опускаются на колени, и произносят хором: «Пусть взгляд будет чист, слово — искренне, и мир — между вами».              Потом наливают шаваран в чаши, и уходят, оставляя двоих в символической тишине.              Иша лично проверил, чтобы всё было готово. Каждую чашу — протёр сам. Каждую подушку — поправил. Он едва дышал.              — Здесь… не хватает свечи. Пусть будет перламутровая, как символ встречи, — скомандовал он. — Ветки тумы — только в правую курильницу. Левая — для асири. И не перепутайте!              Кирилл наблюдал за этим с тем видом, с каким смотрят на приближающуюся волну цунами. Бежать нет смысла, да и деваться некуда. Он был просто обречён. Конечно, конкретно ему вообще было плевать на то, что там подумает молодой «папа», если его наречённый сынуля ненароком возьмёт чашку не так, но подставлять и гробить старания Иши не хотелось. К тому же, уже хватало проблем с императором и его советником, а если ещё подключиться семья Нурта, то дело и вовсе дрянь. Умирать уже не страшно, но всё же... Нет, это пиздец страшно!              — Тц, — неосознанно щёлкнул языком Кирилл, едва в его памяти мелькнуло воспоминание о том, как он чуть не вспорол себе глотку осколком. За всеми этими хлопотами он вдруг почувствовал, как вся усталость и бессилие ушли на второй план. Вместе с ним остался только стыд.              Это было глупо. Он в который раз винит себя за такую слабость. И всё же понимает, почему это вообще случилось. Хорошо, что император не стал просто смотреть на то безобразие и вмешался. И как же хреново, что он даже не знает какая свистопляска сейчас происходит здесь! Хотя, учитывая, что Прим его шпион, да и что многие слуги сейчас заняты здешней подготовкой, он всё прекрасно знает и видимо... одобряет? Или ему просто не до того? Ну конечно, после того допроса столько открытий и новых проблем. А ведь его императорская задница может попасть под праведный огонь гнева дома Нурта. Что если Кирилл решит сбросить маски при этом папе Веране. Доган совсем об этом не думает? Он дал ему время на размышления, но о чём, да и когда, если он только что сам себе на пустом месте создал квест с уровнем «невозможно».              Иша наконец-то хлопнул в ладони — звонко, резко, словно отсёк последнюю ноту напряжённой сцены.              — Все лишние — вон, — бросил он слугам. — Всё готово. Пусть не останется никого, кроме чаеподносчиков.              Те, кто ещё суетился с ширмами, тканями, пепельницами и благовониями, как по команде замерли и выскользнули за портьеру, оставив за собой почти священную тишину.              Затем Иша обернулся к Кириллу. В его лице уже не было былой строгости — только усталость, крайняя степень тревоги и выверенная мягкость, с которой он будто пробовал уговорить дикого зверя.              — Господин… — произнёс он чуть тише, чем обычно. — Вам лучше… расположиться.              Он кивнул на подушки у чайного круга.              — Ненавязчиво. Спокойно. Как будто всё это для вас… привычно. Как будто вы вовсе не готовились и не ждали.              Кирилл фыркнул, но подчинился. Он медленно сел, стараясь не зацепить рукавами стол и не развалиться, как на диване у себя дома. Иша чуть заметно кивнул — довольно, как преподаватель, у которого ученик наконец-то усвоил хотя бы одну вещь.              — Помните, вы шаму, а он ваш гость. Не позволяйте ему лишнего, но и грубы не будьте. И почитайте его, как... старшего, пусть это и не совсем так, — пояснил он уже чуть мягче.              Не прошло и нескольких мгновений, как в зал вошёл юный слуга в парадной одежде — с вытянутым лицом и чуть заученной интонацией.              — Прекрасный шаму, — произнёс он, остановившись у края ковра. — Младший амрит Веран Нурта прибыл. Он ожидает вашего дозволения, чтобы быть сопровождённым к вам.              Слова эти разрезали воздух. В животе Кирилла всё сжалось в клубок. Он кивнул еле заметно.              — Веди, — коротко бросил он, стараясь не дрогнуть голосом.              Слуга склонился в глубоком поклоне и исчез за занавесью. Почти сразу вслед за этим мягкая портьера снова шевельнулась, и в зал вплыл аромат чего-то сладкого, благовонного, иного.              А затем появился и он.              Младший амрит Веран Нурта.              Он двигался неторопливо, даже вальяжно, не входил — а позволял себе быть замеченным. Свет от курильниц и позолоты падал на него так, как будто комната специально была создана для его появления. Впрочем, отчасти так и было. На нём была чудодарственная туника, но необычного кроя. Сшитая из струящегося молочного шелка и золотой парчи: она свободно облегала округлый живот, подчёркивая его, а не скрывая. Ткань блестела мягко, будто натёртая до свечения, и на ней вырисовывались узоры — то ли листья, то ли птичьи перья, вплетённые в традиционный узор.              Тонкая и длинная шея едва ли не ломалась под тяжестью увесистого золотого колье с огромным белым камнем в центре, на запястьях тонкие браслеты с эмалью, под каждым шагом — тонкий звон украшений. Его длинные, собранные высоко волосы были уложены в сложную причёску, шпильки мерцали в свете свечей, и даже от кончиков его локонов шёл слабый аромат мускуса и цветов.              Плечи — узкие, спина прямая, движения — точные, обдуманные. Он был определенно привлекателен, безупречно ухожен, словно бы создан для того, чтобы укорять само существование других своей идеальностью. Но в этой красоте было нечто холодное, расчётливое. Его кожа была почти белоснежной — и на фоне золотых тканей выглядела фарфоровой.              Веран не был один. За ним, на полшага сзади, шёл омега-слуга — молодой, с тонкими чертами и бронзовой явно от солнца, а не по природе, кожей. На нём был узкий камзол или вроде того цвета вороньего крыла с золотыми отстрочками, серьга в одном ухе, за ухом — кисточка из перьев. Он держался тихо, чуть согнувшись, явно от природы не робкий, но приученный исчезать при первом намёке.              Губы Верана были изогнуты в слабую, почти ленивую улыбку. Глаза у него были светлые. Не серебро, не золото. Цвет утренней туманной дымки, когда мир ещё не понял, каким будет день. Он молча скользнул взглядом по залу, по блюдам, по «чаепитию»… и, наконец, по Кириллу.              — Шаму, — произнёс он с вкрадчивой теплотой. — Я рад, что ты… решился меня принять.              — Как я мог отказаться от визита родного человека, — осторожно вывел Кирилл и сдержанно улыбнулся.              — Поверь, отмахнуться от папы непочтительный сын может легче лёгкого, но... это хорошо, что ты не из числа подобных, Кайрис, — Веран сказал это нежно, будто невзначай, но Кирилл всё равно заметил в этом скрытое порицание. Затем омега чуть строже спросил: — Ну, дитя, не позволишь ли папе присесть? Мои ноги немного опухли этим утром, да и твой брат тяжелеет день ото дня...              — Прошу, — кивнул Кирилл на подушки перед собой. Но в голове не укладывалось, как этот человек с круглым и достаточно большим, хоть и аккуратным, животиком на них разместится. Признаться, он не ожидал, что сможет нормально воспринимать беременного парня, но видимо он уже перестал видеть в омегах привычных мужчин.              «Может подать знак, чтобы для него подготовили стул?»              — Господин, позвольте помочь вам сесть, — подал голос слуга младшего амрита и тут же осторожно подхватил омегу под локоть.              Веран хотел уж было занять место, сделал несколько шагов вперёд, но тут взгляд его вдруг зацепился за Ишу и Кази, что не успели удалиться и теперь невольно играли группу поддержки Кирилла.              — Ах, варуджа, — выдохнул Веран сладко, но с уколом. — И… ещё кто-то. Миленько. Вы, наверное, всё ещё считаете себя здесь нужными?              Кази пискнул, словно кто-то наступил ему на ногу.              Иша, не проронив ни слова, склонил голову и, взяв Кази под локоть, развернул того прочь.              — Мы покинем вас, младший амрит, — отчеканил он ровно, с вежливостью почти болезненной в своей точности. — И не будем мешать вашей беседе с шаму.              — Надеюсь, и правда не будете, — бросил Веран ему в спину, но уже тише.              Иша и Кази скрылись за шторой, а после и за дверью, оставив после себя едва уловимое шевеление воздуха и молчание, в котором звенело что-то тревожное.              — Остальные слуги тоже могут уйти, если шаму позволит. Думаю, шаваран разлить может и мой человек.              Кирилл нехотя согласился и жестом подал знак.              Веран наконец-то сел. Плавно, сдержанно, с таким видом, будто весь этот церемониальный ад — лишь унылая формальность, которую он уже сто раз видел и знал. Его слуга подошёл, налил шаваран, склонился в поклоне и так же беззвучно отступил.              Младший амрит взял чашу, понюхал напиток, чуть коснулся губами, не отпив. Затем перевёл взгляд на Кирилла. Улыбнулся.              — Ты выглядишь великолепно. Надеюсь, это не для меня?              Он сделал паузу — точно знал, где она должна быть, чтобы обескуражить.              — А то я подумаю, что ты скучаешь. И тогда мне придётся навещать тебя чаще.              Он медленно, очень медленно отставил чашу, изучая каждое движение Кирилла, словно бы тот — не человек, а… результат сомнительного эксперимента.              — И всё же, позволю себе извиниться, — сказал он наконец, сцедив слова будто с маслом. — Я, конечно, должен был быть на свадьбе. Это моя обязанность как родителя. Но, сам понимаешь… — он погладил округлый живот. — В такие моменты рисковать не хочется.              Улыбка была слишком вежливой, чтобы быть искренней. И слишком длинной, чтобы быть случайной.              Кирилл, по-прежнему сидя в идеальной позе, которую, казалось, подсказывала ему сама ткань его наряда, на секунду замер. Он чувствовал, как под многослойной туникой вспотели лопатки.              — Конечно, — выдохнул он наконец, чуть натянуто, но всё ещё вежливо. — Забота о будущем ребёнке важнее любых формальностей. Мы... все это понимаем.              Веран наклонил голову чуть вбок, будто разглядывал редкий экспонат. Что-то блеснуло в его зрачках.              — Какие милые слова, — заметил он, всё ещё глядя не в глаза, а куда-то рядом. — Особенно от того, кто даже собственного папу не удостоил письмом.              Кирилл сглотнул. Шаваран в чаше чуть дрогнул — он понял, что не заметил, как сжал пальцы. Всё тело отзывалось напряжением.              — Я сожалею, — произнёс он осторожно, подбирая слова. — Это не было проявлением неуважения. Просто… после свадьбы было много дел, перемен.              — Да, конечно. Быть шаму Дагарии — наверняка обременительно. Особенно когда у тебя такие… исключительные помощники, — Веран даже не пытался скрыть ядовитую усмешку, глядя в сторону, где недавно стояли Иша и Кази.              Он поднёс чашу снова к губам и сделал осторожный глоток. Губы его вытянулись чуть плотнее — не то от вкуса, не то от чего-то иного.              — Шаваран... Хороший. Значит, варуджа у тебя хотя бы со вкусом, но о прочем умолчу.              — Прошу прощения?              — Я ведь понимаю, что это не ты так расстарался, Кайрис, а сын дома Кштасси. Узнаю этот сбор, он почивал меня им ещё в нашем амритстве, до того, как стать твоим варуджой. Всё надеялся добиться моего расположения. Помнишь, как он...              Кирилл тут же перебил, не следовало погружаться в воспоминания, о которых он точно не имеет никакого представления!              — Да, мой варуджа мне помог, но почему... вы думаете, что я не сам одобрил и определил сбор трав?              — Хах, – ухмыльнулся Веран. — Кайрис, если бы за это взялся ты, то твои листья для шаварана непременно состояли бы из сецериуса. Я понимаю, яд может быть лекарством в правильных руках, и чай из них по-своему вкусен, но всё же рисковать не хочется.              Он вновь посмотрел прямо на Кирилла — впервые по-настоящему прямо.              — Но ты и сам знаешь, что чай — не главное. Главное — что ты хочешь этим сказать. И что я должен услышать. Ну… я тебя слушаю.              — Слушаете? — Кирилл невольно дёрнул бровью. Какого черта происходит? — Это ведь вы заглянули в гости и, исходя из вашего последнего письма, что-то желали обсудить... Просто мне то вам нечего сказать. И вы, кажется, хотели спросить или уточнить что-то связанное с... одним предстоящим приёмом? Так?              Веран откинулся назад — небрежно, развалившись на подушках. И от этого его живот стал казаться ещё более выраженным. Рука легла на него как на нечто драгоценное. Он снова улыбнулся — сладко, устало, опасно.              — Ясно, ты хочешь, чтобы я начал первым?              — Да о чём вы? — Кирилл едва удержался от того, чтобы в конце не добавить слово «блять». Эти знаменитые эзоповские разговоры, были явно не его темой. Хотелось просто напрямую спросить, до чего хочет докопаться этот омежка, а потом, как можно скорее выставить его прочь.              — У меня, знаешь ли, накопилось много наблюдений. Хотя... нет. Начни ты. Всё-таки ты теперь лицо императорского дома. Ну, удиви меня. Объясни, почему я приехал — и всё, что услышал, пока шёл от врат до зала — это сплетни о странностях моего пасынка. Что ты болен. Что ты не выходишь. Что тебя никто не видел. Что ты… хрупкий.              — Ч-что? — Кирилл отвернулся. — Хрупкий? Не понимаю, о чём речь. Папа, давайте лучше поговорим о том, что было в письме. Хотите заняться приёмом? В какую дату его лучше провести? Я готов выслушать и принять ваши советы...              Веран усмехнулся, прикрыв губы пальцами. А потом, словно не в силах сдержаться, засмеялся — звонко, почти театрально, на вдохе, с лёгкой истеричной нотой.              — Папа, — почти прошептал он, с искрой в глазах. — Боги, Кайрис… Прости. Просто это... неожиданно. Ты же знаешь, как ты меня раньше звал? Ни разу не «папа». Обычно — главный омега дома Нурта… или, если был в особенно язвительном настроении: «достойный супруг Офрана, чьё мнение редко спрашивают». А то и вовсе — господин, угодный случаю. Столько вкуса, столько яда. Ты был ужасно мил.              Он провёл пальцем по краю чаши, словно рисуя в ней круг, и его голос стал мягче — чуть приглушённый, но по-прежнему полный напряжения.              — Все лишние уши и глаза ушли, мы можем больше не играть в «хорошие отношения». В конце концов мы с тобой одного возраста и семейного тепла меж нами нет. И, пусть, мне важны все эти формальности, но сегодня я слишком утомлён, чтобы обращать на них пристальное внимание.              Кирилл вроде бы выдохнул, но расслабляться не спешил. Веран продолжал говорить:              — Но, Кайрис… честно? Всё это — приёмы, платья, чай — чушь. И сплетни эти дворцовые мне тоже мало интересны. Впрочем, может это и не совсем так, но во всяком случае, я бы сам не хотел, чтобы они ушли дальше этих стен. Всё же ты сын моего любимого Офрана и твоя неосмотрительность и проблемность может сильно ударить в первую очередь по нему. А значит и по мне с сыном.              Кирилл сощурился. Он совсем не понимал этого омегу.              — Так, зачем вы здесь, супруг моего отца?              — Потому что беспокоюсь.              — Обо мне?              — О себе.              Он вздохнул — демонстративно и чуть устало, прикрывая глаза.              — Ты знаешь, как всё в доме не спокойно, пока ты прохлаждаешься здесь! – возмутился Веран. — Офран прислал мне письмо, где только один вопрос о здравии нашего малыша, а все прочие о том, хорошо ли я успел обучить тебя омежьим премудростям и точно ли ты сможешь понести от императора. Как будто я действительно твой папа и так много о тебе знаю! Кайрис, не создавай мне затруднений. Выполни уже своё предназначение. От тебя, как от шаму вообще почти ничего не ждут, но вот как от омеги... Я специально избрал и посоветовал дату, аккурат к твоей течке, чтобы ты точно понёс сразу в первую брачную ночь. Я даже в качестве свадебного подарка прислал тебе эликсир для зачатия и афродизиак для стимуляции гона у твоего мужа. Но по сей день нет никаких известий о твоей беременности, а мне пришлось ехать вдаль, чтобы во всем убедиться лично, потому что от Асира вестей не дождаться. Его переписки лишь с отцом, на меня ему совсем плевать. Может я и рад выбраться в столицу, и всё же мне и в амритстве хорошо жилось. Светский круг там исключительно соответствует моим вкусам и предпочтениям. Впрочем, не о том сейчас...              Он подался вперёд, подложил руку под щёку, и на лице его заиграла кривая полуулыбка:              — Ты что по неопытности заглотил семя своего мужа ртом, а не своей задней дырочкой? Просто если нет, то я не могу понять, почему такая осечка и полное отсутствие результата! Мне на всё хватило одной ночи с твоим отцом, а он уже не молод. Не поверю, что у императора Догана член работает хуже, чем у...              — Эй!              — Прости. Но сейчас я не хочу быть осторожным в словах, Кайрис. Я на грани нервного срыва. Скажу честно, я почти не чувствую запаха альфы от тебя. Неужели слухи о том, что так и не возлежал с ним — правда? Это из-за твоей слабости? Что-то случилось? Может мне пригласить нашего семейного лекаря, если императорский не справляется. Или дело не в плохом самочувствии, а в том, что ты не способен повлиять на «настроение» своего супруга? У меня есть знакомый в элитном сладком павильоне, могу пригласить его к тебе для... обмена опытом. Он может даже возлечь с тобой для освоения...некоторых техник. Не волнуйся, такое не возбраняется, если происходит между омегами. Впрочем, всё же нужно будет держать язык за зубами, но если это хоть как-то сдвинет дело с мёртвой точки...              — Хватит! Я не желаю слушать подобное! Я понял, какие проблемы и заботы на самом деле вынудили вас заявится сюда, и теперь больше не считаю нужным задерживать друг друга.              Если бы у него были силы, то Кирилл немедля подскочил бы на месте и выпроводил «папашу» — ну или как минимум вступил бы в словесную перепалку. Но он не был уверен, что не пошатнётся от столь резких движений. Вдруг ещё каша на выход попросится — и все старания Иши и повара будут напрасными.              На самом деле, его задели не столько слова, сколько отношение к Кайрису. Конечно, он знал, что отношения между ним и Вераном не самые гладкие — да и вряд ли кто-то вообще сможет нормально общаться с ровесником, который замужем за твоим отцом. Хотя хер его знает, как там у аристократов водится. Даже в его мире такая разница в возрасте у богатеньких папиков и их пассий — обычное дело. Но тем не менее, Кирилл всё больше сочувствовал Кайрису и всё больше склонялся к мысли, что его «близнец» имел все причины, чтобы сбежать от такой жизни.              Веран же на чужие слова отреагировал однозначно негативно. Чуть заметно дёрнул бровью, лицо его вытянулось, словно маска, а взгляд стал тяжёлым.              — Ты смеешь поднимать на меня голос? — прошипел он, как дикая кошка, готовая к нападению. Ему явно не понравилось, что пасынок не только не хочет слушать столь важные наставления, но и прогоняет его.              Кирилл не знал, как повёл бы себя Кайрис, но лично он не намерен был выслушивать от злобной мачехи, в какую дырку ему следует принять член императора. Вокруг и так полно тех, кого он боится, перед кем нужно выслуживаться, кто может убить его по щелчку пальцев. Этот же человек по сравнению с ними — ничто.              — Смею? — криво усмехнулся Кирилл. — Вы, возможно, забыли, главный омега дома Нурта, — не удержался он от язвительности, — с кем ведёте беседу. Я смею не только это, но даже больше.              — Угрожаешь? — возмутился Веран. — Так и думал, что ты зазнаешься, став шаму... Не боишься гнева отца?              — А что, вы сразу побежите жаловаться? — фыркнул Кирилл. — И я не зазнался. В любом случае мне же нужно соответствовать своему положению, верно? Мягкий и добросердечный омега — это, конечно, хорошо. Но должен ли прекрасный шаму, супруг императора, чья родословная ведёт от самого первого потомка Дагара, позволять хоть кому-то, кто ниже его по положению, вытирать об себя ноги? К тому же, я будущий родитель наследника.              — Вот именно, что будущий, — жеманно, с еле заметными ядовитыми нотками в тоне, сказал Веран, любовно погладив округлый животик. Браслеты звякнули друг о друга. Сам Веран был худосочный, тонкий и на фоне своего живота выглядел каким-то маленьким и слабым. Или, возможно, дело было в этой дурацкой церемонии, обязавшей их рассесться на подушках, как турецким султанам, без возможности полностью расслабиться и откинуться на твёрдую спинку. Омеге явно было не по себе. Пусть он и попытался ранее принять удобную позу, но, по всей видимости, это лишь отсрочило неизбежный дискомфорт.              — Ты пока не понёс от его величества. А судя по слухам, что каждая вшивая дворняга по уголкам дворца обсуждает, даже не возлёг с ним, — продолжал он тем временем. — Так что не стоит кичиться тем, чего ещё даже не произошло.              — Вы так говорите, папенька, — пропел Кирилл последнее слово, блуждая взглядом по горе подушек, что окружали его подобно гнезду, — будто зачать ребёнка — очень сложное дело. Но, как по мне, — он ненароком посмотрел на ещё не рождённого «братишку» в чужом чреве, — чтобы понести от кого бы то ни было, много ума не требуется.              — Да как ты...! — задохнулся в праведном гневе Веран и охнул, обхватив животик в защитном жесте, испугавшись летящей в него подушки.              Вообще-то Кирилл целился не в него, а в слугу, что в последние минуты их разговора пусть и стоял, склонив голову, но при этом его желваки ходили туда-сюда. Благо хоть зубами не скрипел. Пусть подневольный и не ожидал ничего подобного, но тем не менее среагировал чётко — поймал брошенную в него вещь.              — Вместо того чтобы стоять там и пыхтеть, как разъярённый бык, лучше бы внимательнее относился к своему господину. Не видишь, что у него скоро спина отвалится? — и бросил следом ещё несколько.              Слуга (стоит отдать ему должное) ловко поймал все подушки от взбалмошного шаму. Сохранив при этом чванливый вид, но хотя бы перестав бросать на Кирилла ненавистные взгляды, он всё-таки соорудил некое подобие спинки для господина.              Ну прямо образец вышколенного слуги.              Веран, уже походивший не на злобную кошку, а скорее на пришибленного и нахохлившегося воробья, на пробу облокотился на незамысловатую конструкцию. Убедившись в её крепости и в том, что слуга не зря ест свой хлеб, наконец полностью расслабился и вернул лицу высокомерное дружелюбие. Хотя взгляд светлых глаз при этом еле заметно потеплел. Видимо, спине стало легче.              — Разве подобает прекрасному шаму кидаться в слуг подушками? Где твои манеры?              — Разве подобает супругу амрита не стесняясь говорить про дырки, члены и шахиров? — отбрил Кирилл, поднеся чай к губам. — Где же ваши манеры?              Веран хмыкнул, приподняв лишь самые уголки губ, принимая подначку.