Портрет Бэзила Холлуорда

Дориан Грей сидел в своём кабинете, окружённый мягким светом свечей. Тени, плясавшие на стенах, словно пытались вырваться за пределы этого заточённого пространства, но Дориан едва их замечал. Его взгляд был прикован к одному-единственному предмету — портрету, висевшему напротив него. Портрет Бэзила Холлуорда. Картина, которую Бэзил когда-то написал для него, теперь стояла на почётном месте, и Дориан смотрел на неё с неистовой жадностью, словно пытался впитать каждую деталь. Пальцы его правой руки медленно сжимали подлокотник кресла, пока левую он нервно теребил. Его мысли неслись вперёд с безумной скоростью, то погружая его в сладостные воспоминания, то в омут мрачных размышлений. Бэзил. Его дорогой, наивный Бэзил. Как он любил его! Но эта любовь давно уже переросла в нечто большее, чем простое восхищение или нежность. Теперь это была боль, сладкая и мучительная, словно ядовитый мед, от которого нельзя отказаться. Бэзил. Почему ты оставил меня? Почему ты отказался видеть ту тьму, что зародилась во мне? Дориан чувствовал, как внутри него поднимается волна ярости. Но тут же он сам себе шептал, что это не ярость, а любовь. Глубокая, тёмная, всепоглощающая. Он закрыл глаза, и перед ним всплыли картины из прошлого: — Тот день, когда Бэзил впервые привёл его в свою мастерскую. Молодой художник смотрел на него с такой нежностью и благоговением, словно перед ним стоял ангел. Дориан тогда ещё не знал, насколько сильно это внимание опьяняет. — Их долгие беседы на рассвете, когда все вокруг спали, а они обсуждали искусство, жизнь и мечты. Дориан помнил, как искры в глазах Бэзила разгорались, когда он говорил о живописи, о своих тайных надеждах и страхах. Тогда это казалось таким... чистым. Но теперь это было лишь воспоминанием. И это твоя вина, Бэзил. Дориан резко встал и подошёл к портрету. Пальцы его нервно дрожали, но он нежно провёл ими по холсту, словно гладил лицо своего дорогого друга. Он наклонился ближе, шёпотом произнося имя, от которого трещал воздух: — Бэзил... ты должен был остаться. Ты должен был быть здесь, со мной. Тишина ответила ему гулким эхом, и это сводило с ума. Он больше не мог терпеть этой пустоты, этой тишины, в которой слышался лишь его собственный безумный шёпот. — Ты говорил, что я твоя муза, но что, если теперь ты — моя? — он засмеялся, и этот смех был как звон разбитого стекла, высокий и отчаянный. Он продолжал смотреть на портрет, и в его голове возникли новые картины: Бэзил, стоящий на коленях перед ним, Бэзил, умоляющий о прощении, Бэзил, целующий его руки, как преданный слуга... С этой мыслью Дориан внезапно почувствовал сладкий прилив жара, накатывающего волнами. Он жадно задышал, его губы задрожали от безумного восторга. Как он хотел, чтобы Бэзил был здесь, чтобы тот вновь смотрел на него с этим благоговением в глазах... или со страхом. Страх бы тоже подошёл. Он запустил руки в свои светлые локоны, чувствуя, как тепло разливается по телу. Он сошёл с ума, но это безумие было таким восхитительным. Это безумие, как и всё остальное, было подарком Бэзила. — Ты всегда был моим, Бэзил. Ты и остаёшься моим, даже теперь. Даже мёртвый. Он снова засмеялся, но на этот раз это был низкий, бархатный смех, полный нежности. Дориан отвернулся от портрета, погружаясь в тень, оставив за собой лишь шепот: — Ты всегда будешь со мной. Даже если я стану преследовать тебя в самом аду, я не отпущу тебя, Бэзил. Никогда. Ночь тянулась медленно, словно сама темнота поддавалась его воле. Но Дориан больше не боялся темноты. Она стала его союзником, его другом. И когда он вновь вернулся к портрету, он уже знал, что будет дальше. Он будет помнить Бэзила навечно, как тёмное воспоминание, тянущееся через годы, что прошли и что ещё придут.