Yamaha boys

      Будильник на прикроватной тумбе неутешительно показывал три часа сорок восемь минут. Его дисплей тускло светился, но для глаз, привыкших к темноте, бледно-голубой казался неестественно ярким пятном. Ярче была лишь тонкая полоска света, пробивавшаяся из-под двери.       Чуя пошарил рукой по кровати. Дазая там не было. Ожидаемо. Лишь недавно Накахара поймал себя на мысли, что их совместная жизнь началась на удивление гладко. Слишком гладко.       Ночную тишину нарушал тихий, но отчётливый звук. Он проник в сознание ещё сквозь сон. Клацанье настолько органично вплелось в дрёму, что поначалу Чуя и вовсе принял его за признак подступающей мигрени и не сразу понял, отчего проснулся. Однако это была не головная боль.       Вылезать из-под одеяла было противно. Руки мгновенно покрылись гусиной кожей, тело казалось тяжёлым, а прохладная квартира — враждебной по контрасту с нагретой постелью. Но он должен был узнать, что не так. Чуя потянулся на ходу, чувствуя, как кровь активнее приливает к конечностям, постепенно согревая их. Свет из коридора на мгновение резанул по глазам. К счастью, до арки в гостиную было всего пара шагов.       В комнате горела одинокая настольная лампа, выхватывая из темноты фигуру Осаму, сидевшего на полу. Вокруг него были разбросаны нотные листы, а на коленях покоился снятый со стойки синтезатор, подключённый к наушникам. Дазай сосредоточенно перебирал пальцами клавиши, время от времени делая пометки на бумаге.       — Твой драгоценный Лист не может подождать до утра? — раздражённо протянул Чуя.       Дазай вздрогнул от неожиданности, обернулся и стянул массивные наушники на шею. На его лице за доли секунды сменилось несколько выражений: пойманная врасплох уязвимость, досада на себя и, наконец, лёгкое раздражение от вторжения. Хоть он и не хотел прерывать чужой сон, ещё больше ему не хотелось, чтобы кто-то сейчас его видел.       — Беруши в тумбочке. И это не Лист, — ответил Дазай, но с места не сдвинулся, давая понять, что намерен закончить начатое. — Скоро пойду спать.       Он снова сгорбился над синтезатором и опустил взгляд на разложенные полукругом рукописные ноты. Чуя понимал ситуацию всё меньше. Он не помнил, чтобы днём хоть как-то мешал Осаму музицировать или ограничивал его. С чего вдруг этот вид побитой собаки и пальцы, нервно комкающие бумагу?       — Мне, в общем-то, всё равно, Лист это, Шопен или ещё, блять, кто-то, — Чуя сделал шаг в комнату, растирая глаза. — Почему посреди ночи?       — Потому что это моя музыка.       — Сочиняешь? — Чуя прищурился, пытаясь разглядеть в полумраке выражение лица Дазая. — Ты ни разу не говорил об этом…       Дазай не ответил. Его пальцы замерли над клавишами, будто он сам не был уверен в ответе. Потом он тяжело вздохнул и откинулся назад, упираясь ладонями в пол.       — Сочинял. В детстве, лет до пятнадцати, — пробормотал он, избегая взгляда. — А сейчас… исписался, скорее всего. Впрочем, неважно. Просто не спится.       Тишина повисла между ними, густая и неловкая. Чуя чувствовал, как его раздражение тает, уступая место чему-то более сложному и тревожному. Он подошёл ближе и сел на пол рядом с Дазаем. В груди осело что-то неприятное и колючее. Чуя знал этот тон. Этот самоуничижительный, ядовитый полушёпот, которым Дазай говорил о себе, когда не нужно было играть на публику.       За пределами неровного круга света от лампы комната тонула в тенях. Диван превратился в тёмный силуэт, а на журнальном столике перед ним стояла пара чашек, от которых ещё пахло кофе. Окно за плотными шторами не пропускало ни лучика, будто за ним не существовало ни города, ни ночи, ни времени.       — Муза для меня — как токсичная бывшая, — заговорил Дазай, поняв, что Чуя никуда не уйдёт. — Раз в полгода она возвращается, клянётся, что изменилась, а я ей верю. Но не волнуйся. В моральном плане она мне уже много лет не даёт, так что я останусь тебе верен.       Чуя фыркнул. Уголки его рта дрогнули, но улыбка вышла кривой и невесёлой. — Очень смешно, — проворчал он, но голос уже потерял прежнюю резкость.       Накахара подобрал один из листов. Ноты выглядели как поле боя: перестановки, бесконечные исправления, целые такты, яростно перечёркнутые карандашом.       — И ради чего тогда всё это? — Чуя кивнул в сторону синтезатора.       Дазай медленно провёл рукой по клавишам, не нажимая. Звука не было, только лёгкий скрип пластика под подушечками пальцев.       — Ты не поймёшь.       — Пока не объяснишь — уж точно не пойму.       Наконец Осаму поднял на него глаза. В тусклом свете лампы его взгляд казался неестественно тёмным, почти пустым. Несколько слишком долгих мгновений они просто молча смотрели друг на друга, пока Дазай не сдался. Он без слов протянул руку к журнальному столику. Чуя понял намёк и передал ему остывшую полупустую кружку.       Пил Дазай громко, или, может, глотки просто казались такими на контрасте с ночной тишиной. Осушив чашку, он заговорил:       — Помнишь, я рассказывал тебе, что половина популярных песен написана на четырёх аккордах?       Опять его лирические отступления. Значит, это надолго. В знак смирения Накахара демонстративно вздохнул, кивнул и устроился поудобнее у Дазая под боком. Так хотя бы теплее.       — Это всё потому, что музыка как таковая важна лишь музыкантам, — продолжение рассказа теперь ощущалось ещё и вибрацией у него под щекой. — Обычному человеку нужны эмоции, которые она несёт. Если чувство можно передать четырьмя аккордами, зачем учить новые?       — Но ты у нас не обычный человек, — пробурчал Чуя ему в плечо, прикрывая глаза.       Дазай усмехнулся, но в этом звуке не было ни капли веселья.       — Вот именно. Родители были уверены, что я буду следующим Моцартом… — он резко оборвал себя, сжав пальцы на кружке. — Вот только когда так говорят, никто не уточняет, что по-настоящему узнаваемой стала в основном его ранняя музыка.       Тихий шорох одежды. Дазай обхватил себя за локти. Взгляд Чуи невольно зацепился за неровный ряд шрамов на его руках. В скудном освещении они казались рельефнее, тени подчёркивали каждый рубец.       — Эмоции для творчества нужно откуда-то брать, — пробормотал Дазай, глядя в никуда расфокусированным взглядом. Его голос стал заметно тише. — А когда самое сильное чувство в твоей жизни — это волнение перед очередным экзаменом по сольфеджио, однажды ты ловишь себя на полном недоумении. Вокруг куча дипломов, но ты не понимаешь того, что очевидно даже подросткам из любительских каверов. Когда «улучшай технику» вдруг превращается в «слишком технично».       Чуя молча наблюдал за ним: за дрогнувшими ресницами, за пальцами, что снова легли на клавиши. В голове крутились обрывки мыслей — что сказать, как ответить? Всё казалось либо банальным, либо слишком резким. Вместо слов он просто накрыл ладонью руку Дазая и медленно провёл от сгиба локтя до запястья.       Послышался рваный вздох. Осаму прикрыл глаза и, словно во сне, переплёл их пальцы.       — Шрамы у тебя из-за этого? — наконец озвучил Чуя напрашивающийся вопрос.       — Не только, — ответил Дазай, не открывая глаз. Его пальцы слегка сжались, словно проверяя, что Чуя всё ещё здесь. — Но да, отчасти.       Признаться, тему самоповреждения они так толком и не обсуждали. Казалось, раз следы старые, а новые не скрыть после уговора не носить дома бинты, то и беспокоиться не о чем. К тому же Чуя откровенно не знал, как к этому подступиться.       — Знаешь, что самое мерзкое? — вдруг спросил Дазай. — Со временем я научился играть чужое искренне, но вот моя собственная музыка… она всё ещё похожа на гамму для отработки техники. Сложная, с интересной гармонией, но абсолютно бездушная, — он покосился на свои предплечья. — Хоть я и пытался дать ей смысл…       По спине Чуи пробежал противный холодок. Он крепче сжал пальцы Осаму, пытаясь удержать его здесь, в этой комнате, в этом моменте — подальше от тех воспоминаний.       — Ты идиот, — выдохнул он, но в голосе не было злости, лишь усталая нежность.       — Знаю. И уже года три так не делаю, — Дазай наконец расслабился и приобнял Чую за плечи. — Но, если честно… с тех пор, как бросил, я не написал ничего, что мне бы хоть отдалённо понравилось. И осознавать это противно.       Снаружи, в просвете между шторами, небо начало менять оттенок с угольно-чёрного на тёмно-синий. Будто кто-то прыснул в чернила воды у горизонта. Где-то взвыла сигнализация, и её приглушённый звук напомнил, что мир за стенами всё ещё существует. Но здесь и сейчас он казался далёким и неважным.       Они сидели плечом к плечу в круге света. Дазай склонил голову, и его волосы коснулись лба Чуи — гладкие, чуть жёсткие, пахнущие смесью шампуня и его собственного запаха. Чуя прикрыл глаза, вдыхая глубже.       — Зачем тебе вообще писать? — сорвалось с его губ. — Не каждый музыкант обязан быть композитором. Почему просто не играть, раз ты это любишь?       Дазай усмехнулся. На этот раз искренне. Он прижался к Чуе теснее, будто хотел слиться с ним воедино.       — Потому что «просто любят» любители, Чуя, — прошептал он куда-то в рыжие волосы у виска. — А я — профессиональный пианист. Хоть я и люблю это дело, бывают моменты, когда я физически не могу не играть. Если в голове рождается мелодия, она будет крутиться там, пока я её не запишу. Даже если итог мне не понравится. Я никогда не хотел сочинять, я просто хотел вернуть тишину в свою голову…       Молчание снова укрыло их, но теперь оно было мягким, почти тёплым. Дазай перевёл взгляд на разбросанные ноты, потом на свои руки, потом на Чую.       — Полная жуть, — резюмировал Накахара.       Дазай рассмеялся.       — Скажи спасибо, что я у тебя не художник, — парировал он уже громче. — До тебя встречался с одной… Первые пять портретов кажутся милыми, а потом возникает чувство, будто тебя хотят запереть в картине.       Чуя фыркнул, но возражать не стал. Он понимал, что Дазай снова пытается отшутиться, натянуть маску беззаботности. Но здесь, в полутьме, с его пальцами, всё ещё цепляющимися за Чую, это выглядело скорее трогательно, чем убедительно.       — Ладно, профессиональный пианист, — Чуя потянулся, разминая затёкшие суставы. — Сколько тебе ещё надо?       Дазай задумался, окинув взглядом исписанные листы.       — Минут тридцать, может, час. Потерпи меня пару ночей, и это само пройдёт.       — Хорошо, — Чуя лениво встал и взъерошил Дазаю волосы. — Но запомни: если через час не ляжешь, я вернусь и перережу твоему синтезатору шнур.       Дазай притворно застонал, но в его глазах мелькнула благодарность.       — Чуя такой жестокий…       Чуя уже дошёл до арки, но на пороге гостиной обернулся.       — И ещё… — он помолчал, подбирая слова. Взгляд снова невольно зацепился за шрамы. — Не только боль даёт эмоции.       Дазай замер. Слова Чуи повисли в воздухе. Потом уголки его губ дрогнули в слабой, но искренней улыбке.       — Это что, совет? — спросил он уже без прежней язвительности.       — Нет, констатация факта, — Чуя пожал плечами, но в уголке его рта появилась едва заметная усмешка. — Раз один источник вдохновения у тебя уже несколько лет не работает, может, пора попробовать что-то новое?       Он не стал ждать ответа. Развернулся и пошёл обратно в спальню. За спиной снова раздалось тихое, осторожное клацанье клавиш.