звёздная ночь

Вода, бегущая тонкой струйкой в слив, редкие всплески, осторожное шуршание лезвия по волоскам и мягкое трещание пены. Антон сидел на бортике ванны под бледным утренним светом, задрав подбородок вверх и неотрывно смотрел в очень сложно-сосредоточенное лицо Арсения. Тот придерживал его пальцами под челюстью и помогал себе уверенно и аккуратно водить станком по щекам Антона. Его лоб заметно морщился, иногда чуть сильнее, когда Арсений кропотливо спускался на шею, каждые полминуты ополаскивал бритву и возвращал к щетине лезвие с тёплой водой. Он стоял у Антона между ног, а Антоновы руки пролежали без дела на коленках недолго, и теперь несколько отвлекали Арсения от его очень ответственного и доверительного занятия — сначала посжимались на бёдрах, а затем начали нагло шарить под кофтой с футболкой. На нём напялено как-то чересчур дофига одежды, в эти дни похолодало. Поймать Антона ему было совсем легко — уже после своих тщательных утренних дел, сам свеженько выбритый, он просто остался в ванной, пока Антон зашёл умыться тоже, и спросил «А давай я?», когда Антон взял свою бритву. Он пожал плечами и отдал станок. До дрожащих коленок хотелось его скорее зацеловать. Один вопрос — как у них губы ещё не стёрлись. С прошлого утра Антон всерьёз стал опасаться, что они друг друга сожрут. Он тогда Арсения правда разбудил и сожалений никаких не испытал. Особенно после того, как тот потянулся, улыбнулся и дал хорошенько себя тесно прижать и полапать. Так — они не отлипали друг от друга вторые сутки кряду. Пережидали дожди, да. Антон сначала не замечал, а потом до него дошло, что Арсений — намеренно или нет, но — не давал ему оставаться одному. Не сбегал на привычные зарядки-тренировки, отменил какой-то созвон, просил никуда не уходить, хотя Антон только один раз вспомнил про сигареты; и даже делали вид, что смотрели сериал, они у него в спальне. Они провели почти всё это время в одной постели, собираясь с силами, разлепляясь и выходя только совсем вынужденно; у них снова был секс — дальше проверенной территории пока заходить обоим было не нужно — только быть ещё внимательнее, ещё терпеливее; а в основном, они просто сосались, тискались, засыпали, о чем-то тихо говорили. Всё по описаниям этой праздной эндорфинно-гормональной эйфории. Антону нравилось узнавать, как Арсению нравилось быть обласканным — он заметил, как того вело от поцелуев под челюстью и неожиданно — в руки: пальцы, костяшки, запястья. Как он перекручивался и выгибался под Антоном, и каким голосом просил большего. Как он сам трогал Антона — крепко, ощутимо, как надо. Как он будто искал момент смутить каким-то удивляющим, выдернутым из дурной головы словом — какой, мол, Антон то ли красивый, то ли прекрасный, да какие у него руки, да вообще какой он весь замечательный. Антон едва ли вслушивался и полубредовые откровенности делил раз на десять. Но и приходя в себя, Арсений теперь оставался весьма раскрепощённым. В то мурлыкающих, то воркующих разговорах он рассказал Антону про то, как присматривался и не понимал, мог ли он ему понравиться. Антону было смешно и недоверчиво — чтобы вот такой Арсений вообще сомневался, что хоть кто-то не будет от него без ума. Стопудово же, он и пару андроидов мог бы в чувства взъебать, не то что одного чугунного Антона. Говорил туманно, что пересмотрел немного изначальную идею для выставки после того, как побывал здесь, и что хочет ужасающе пафосное официальное открытие. Но главное, Арсений рассказал чуть больше о его неровных отношениях с едой. Это случилось сразу после того, как он воодушевлённо попрыгал на Антоне, и, между прочим, умахались оба — вообще-то, по мнению одного Антона, он выложился побольше — подмахивая вверх, когда Арсений через две минуты замер, почти лёг на Антона и изредка сладко стонал ему на ухо. Антону, кстати, всё понравилось. Но Арсений едва слез с него — тут же выдал: — Я так сброшу всё лишнее, что с твоей кормёжкой набрал, — даже не отдышался. — Сбросишь что? — Ну, — он мгновенно стушевался, — лишнее. — А ты где-то находишь лишнее, прости? — Антон не охренел, только потому что ожидал чего-то такого после своего наблюдения за типичным обитанием Арсения. Он стянул, завязал и бросил на пол полупустой презерватив. — Найдётся, наверняка. У тебя нет весов, не знаю. Мне и так далеко до идеальной формы, а тут я совсем из режима выбился. Он валялся на животе, качал ногой, весь румянился — горели щёки, уши и даже шея, а кожа на жопе и бёдрах краснелась от хлопков и хватки антоновских пальцев. — А, понял, — Антон почесал затылок, оглядел Арсения ещё раз, зная, что он будет чувствовать путь его глаз — от тёмных кудрей по ровным плечам, видимым твёрдым мышцам на длинной спине, круглым веснушчатым ягодицам. Антон наклонился и громко чмокнул одну. — Но только это ты её себе как-то там видишь, ты же понимаешь? Для кого-то идеально как есть. Хотя идеального ваще не бывает, всё меняется всегда. Режим, не режим. Поэтому не обижай мою кормёжку, она здравая. Я сам так нормально с маминого дома не питался. Я суп сварил! Погнали пожрём, кстати. — Прямо сейчас? — Мы не обедали, у меня уже желудок сам себя начал переваривать, я не понимаю, почему у тебя не так. — Ну, пошли, — он подполз и сгрёб одежду, не разбираясь, где чьё. — Да, мне надо напоминать, что есть вообще-то… уже можно. — А ты ща хотел типа не есть, чтобы типа «сброс» этот типа «закрепить», да же? — Да нет, я просто остался бы спокойнее, если бы не ел. — Как это? — Это как… комплексный акт самобичевания, короче. Еду надо заслужить, и всё такое. Или наоборот, потом отработать. Но как — я сам не особо понимаю. Я пробовал разобрать это. В мыслях — да, из-за того, что ты подумал. Но это сначала, а потом привыкание — и просто чаще игнорируешь голод, а потом начинаешь есть только по особому случаю, а потом не принимаешь большие порции, а потом… Сам знаю, что это не очень нормально, и изначально всё гораздо глубже. Но я же до обмороков себя не довожу и не чувствую себя плохо! — взбодрился он. — А может, тебе просто сравнивать не с чем. Не представляю, конечно, каково это. Звучит, как будто ты заставляешь организм самого себя жрать. А он, вообще-то, умнее тебя — будет сам себя беречь всеми средствами. После этого Арсений ел свой суп немного задумчивее, чем обычно. Но — Антон выяснил это тоже — он имел натуру неунывающую и отходчивую. Ему важнее побыстрее решить какой-то вопрос и двигаться дальше, чем вариться с ним часами, как бульон или как Антон с принятиями своих решений. Да, про себя Антон тоже кое-что новое понял. Например, что он очень быстро мог охренеть, если ему такое позволять — у него начисто вскрыло крышу от того, что было можно обнимать и трогать, гладить, хватать, целовать, давать полную свободу рукам, которые будто попали в сверхсильное магнитное поле, притянулись и никак не могли отцепиться. Это до ужаса наглядно и интересно, как весь организм буквально сонастраивается с кем-то другим: ловит реакции, ищет сходства, различия — микродвижения, следит за каждой лишней минутой наедине, записывает на подкорочку. Как вы можете часами просто тупо быть друг с другом и буквально вдыхать с запахом всю возможную вербально-невербальную информацию друг о друге. Антон, конечно, знал, что это один из самых простых симптомов той биохимии, которая происходила с ним прямо сейчас, её ещё иногда самые поэтичные из людей называют «влюблённостью». Вот так она работает. Разжижает и расщепляет мозги в кислоте обожания. Глаза хотят постоянно смотреть, руки хотят постоянно трогать, слух хочет запомнить все самые разные ноты, диапазоны, шорохи, лепет и шёпот, и всё тело целиком становится одним огромным воспринимающим органом одного огромного чувства, и все его нервные окончания синхронизируются с другими нервными окончаниями, а собственные атомы перемешиваются, встречаются и узнают совершенно далёкие другие атомы. Это просто и естественно, и так бывает, наверное, у всех. И так, наконец-то, настолько концентрированно случилось с ним самим — вскружило, перемешало, выбило, снесло башку так, что нечем теперь производить обратный захват тех самых прикольных нейроребят — не успевает пройти один, как нужно начинать новый. Даже сейчас под блёклым светом в ванной он сидел и смирно дышал, и пялился на Арсения, когда на самом деле хотелось высвободить всё рвущееся из груди — кричать, прыгать и хлопать в ладоши. — О чём думаешь? — спросил Арсений, когда закончил с одной щекой и перешёл на левую. Для него она — справа. Антон постарался ответить, шевеля только губами. — Не думаю. Смотрю на тебя. Арсений усмехнулся и сполоснул станок ещё раз. — Почти всё. А раз у Антона был ярко выражен такой однозначный симптом, а Арсений на него отвечал вполне добровольно и часто инициативно, то следовало ли из этого, что у него — точно такой же симптом? Но тогда, получается, у него и диагноз такой же — он тоже влюблён? Подумать об этом было дико. Но и немного поздно, когда уже доверил человеку лезвием махать около своего лица. Влюблённость лишает мозгов и банального инстинкта самосохранения. Арсений же не может быть в него влюблён. Антон — не тот, в кого Арсений мог и хотел бы влюбиться. Эта мысль очень спокойная и трезвая. Он говорил что-то вроде: «Я запал» — кто так говорит вообще? — но это совсем не то же самое. Да, может быть, что-то в Антоне ему нравилось, его привлекало и запомнилось, и он был довольно нежным и пылким, а может быть, просто любвеобильным и взбалмошным настолько, чтобы «запасть» на рандомного стрёмного чувака и притащиться по возможности сбить одним камнем двух птиц, как говорили здесь, — вполне в его духе. Нельзя забывать, из чего Антон сделан. Не из стекляшек и промокашек, а из страхов, отчуждения, дурных привычек и этого странного двухметрового неравномерного тела, которое умело только болеть, ныть, иногда перебирать клавиши или струны, ещё реже — копаться в движке, и совсем раз в пятилетку варить обычный куриный суп. В такое сложно влюбиться. И любить тоже сложно. У Антона вот не получалось. И он этого никому не желал. — Антон? Ты чё загрузился? — он бережно провёл полотенцем Антону по шее и задержал руку. — Ты так делал уже? — вдруг обронил Антон ошмёток какой-то из абсурдных мыслей. — Орудовал бритвой по кому-то ещё? Если честно, не припомню. Ты первый такой… смелый. — Ты ведь не так хотел сказать. Нет, ездил… фоткать. К кому-нибудь. — Конечно. Я постоянно должен что-то новое находить. — В его руках уже оказалась какая-то баночка с чем-то душистым, а потом пальцы помазали прохладным Антоново лицо. — Но я не везде ищу, с кем бы перепихнуться, если ты об этом, — Антон досадливо поднял бровь. — Только с каждым третьим. Антон фыркнул. Душистая штука приятно морозила кожу. — Я не об этом, — он об этом, и это тупо. — Но я и так знал, что мне просто повезло и случайно перепало. — Ещё как, я просто сбился в прошлый раз и начал сразу с цифры три. — Всё, не пизди, — Антон обвил его руками и потянул к себе, чтоб наконец его засосать — вышло прохладно, вкусно и звучно, а без колючек — будто трогать в первый раз друг друга голышом. — Мы готовы? Арсений кивнул. Через полчаса Арсений застегнул на себе тёплую антоновскую куртку, взял только одну камеру, сел со своей стороны, Антон завёл машину, и они поехали к океану. *･゜ﾟ･*☆ Первый раз. Потому что Антон вёл себя как гондонище и специально откладывал эту поездку. Пусть облачность действительно была не самая лётная, на самом деле — сначала он будто ревновал к Арсению. Места эти стали больно уж личными, и показывать их всем левым шпингалетам Антон не собирался. Жадный экскурсовод, который не хочет показывать вам все самые зыканские места, лучший на западном побережье, звоните, плюс один… Потом… Потом его интересы очень скоро немного крутанулись, и ему стало казаться, что, как только Арсений доедет до Тихого океана и увидит всё самое достопримечательное, то сию же минуту уедет. Поэтому искал тыщу и одну отговорку вовсе не выезжать на шоссе в сторону берега. И может быть, это было правильно. Сегодня всё было иначе. Арсений ехал с ним, и Антон был этому счастлив. Почти два часа тот не умолкая рассказывал всё больше о детстве — потому что Антон спросил. И сам слушал и зачем-то запоминал, что Арсений действительно родился и учился в Бруклине, но ранние несколько лет он провёл один у бабушки в Омске, когда родители занялись выяснением отношений и судами; даже пошёл там в начальную школу, пока мать и отец снова не сошлись и забрали его. Но и тогда его часто сбагривали туда на каникулы, а иногда четверти и триместры. Он говорил обо всём, как о давно пережитом, но Антону показалось, он слегка переигрывал с пустяковостью в голосе. О своём малолетстве с музыкалкой, дворами, разводом родителей и осознанием ориентации посреди учёбы в воронежской средней школе Антон вспоминал неохотно, без эпитетов. Арсений время от времени брал его за руку и, играясь, ненадолго переплетал пальцы. Сегодня было ветрено, ясно и холодно. Берег, высокий и скалистый, обрывался сразу в бесконечную пенящуюся серо-зелёную глубокую воду. Они ехали вдоль края суши уже полчаса. Арсений притих и смотрел куда-то в одну точку, далеко в океан, а потом вдруг попросил остановить машину. Когда мотор был заглушён, он ещё с минуту молча сидел и смотрел вперёд, без оглядки на Антона, нащупал ручку, вышел, хлопнул дверью, сделал пару шагов и снова замер. Антон просто наблюдал, понимая. Тихому океану нельзя восторгаться криками. Антон отстегнулся и вылез. Ветер тут же схватил полы куртки в неловком радушном объятии, белое солнце блеснуло из-за кромки облачных гор. Внизу шуршали добрые волны, дразнились нахальные чайки. Океан сегодня был ему рад. Арсений обернулся натурально поражённым. А вблизи — глаза его светились влажно. Ветер сорвал капюшон и трепал его волосы. Он сделал шаг, зацепился за Антона, и не получилось его не обнять. Как его не обнять? Как вообще его не обнимать? Как потом?.. — Спасибо. — Это не я. Я тебя просто привёз, — он в ответ покачал головой, вытер нос. — Хочу посидеть. — Давай. В поцелуи на краю высокого берега вплетался солёный ветреный привкус; Арсений делал их каким-то кроткими, нежными, почти уязвимыми, как самые первые. Целоваться с Арсением — как без оглядки прыгать с обрыва и знать, что бездонный океан поймает, обнимет, его обволакивающая шёлковая вода затопит горящие лёгкие и пустую голову — а Антону совсем не страшно, Антону хорошо. Он гладил ладонями его шею и щёки, путался пальцами в непослушных отросших кудрях, а Арсений хватался за его воротник. Смотреть сквозь прозрачный воздух, видеть серебристое большое небо, тени от облаков и их каменных близнецов у берега, бесконечные неспокойные волнистые гребни, охватывать взглядом и пространство, и само время, хотеть вдохнуть полной грудью, но бояться пошевелиться, потому что Арсений надолго положил голову на плечо. Антон сорвал сухой отцветший колосок, один из целой поросли, пощекотавший руку, и крутил в пальцах. Мысли терялись одна за другой, забывались все волнения. Глаза слезились, глядели на пастельное солнце и даже не щурились, не знали, что ими уже давно любовались, а когда явно заметили, смутились и заморгали, не поняли, почему Арсений так светло смотрел и чему он радовался. Глаза, всё ещё наполненные солнцем, всмотрелись — а Арсений с почти неузнаваемо счастливым лицом сжался плечами, сморщил нос, пискнул и уронил лицо Антону обратно в согнутый локоть. — Что такое? Ты чего? Он поднял лицо, покачал головой. — Просто взорвусь сейчас, как… Нет, тебе не нравится, когда я такое говорю. Арсений улыбнулся широко и дёрнул носом — Антон теперь знал: это ещё одна просьба о поцелуе. Он наклонился и дотронулся губами до тёплого лба, услышал чужой прерывистый вдох. Он догадался, о чём это — с каждым поцелуем всего их оставалось всё меньше. — Тебе нравилось в Москве? — спросил Арсений полминуты или полчаса спустя и заставил собрать все мысли обратно в черепную коробочку, чтобы попробовать ответить правдиво. — Не помню. Я, если честно, ничего не понял тогда. Я хотел там быть, я там был, думал, что должно нравиться. А сейчас — понимаю, что башкой достраиваю что-то хорошее, чтоб вернуться хотелось, как будто должен, но на самом деле этого не было. Здесь лучше. Почему ты спрашиваешь? — Да думаю, не скучается ли здесь тебе по... ну знаешь, мегаполису. — Скучается. Даже когда лучше. По Москве где угодно скучается. А тебе? Не слишком здесь скучно? — Рукой он как-то неловко погладил его по плечу. Арсений тихо посмеялся. — Медленно, да. Тихо, да. Но не скучно. Я много езжу, и всё реже и реже был дома последнее время. Мне кажется, это потому что я… как это сказать? Очень человекоориентированный, по правде говоря. Еду, если есть, куда ехать. Возвращаюсь, если есть, к кому возвращаться. У Антона перебило дыхание и застучало по вискам. Арсений на этом не остановился. — Мне подумалось очень кучеряво сказать, что я бы и на край света, наверное, когда-нибудь к тебе пришёл, но… — он неслышно выругался, — я уже это сделал. Смотри, мы уже на краю света. Только бы не обманываться. Только бы не обманываться, Антон. Он пожал плечами. — Или в его начале. Они добрались до съезда и короткой песчаной полосы и уехали пару часов спустя, когда нагулялись по пляжу, намочили ноги, заморозили носы и пальцы, наслушались чаек и раскатов большой воды. Арсений редко поднимал камеру и снимал небо и склоны, что-то на чернеющем песке, просветы солнечных лучей, а иногда даже Антона. Уезжали они, не прощаясь. Дома к вечеру хорошей идеей посчиталось завалиться к Антону в каморку. Антон перевернул всё самое плаксивое в виниле, Арсений под боком показывал некоторые отснятые кадры — узнаваемо-неузнаваемые виды под совсем новым углом. Антону нравилось. Но миниатюры с самим Антоном Арсений так и не открыл, а Антон не просил. Издалека точно симпатичнее. Затем экраны были погашены и оставлены, горячее выпито, конечности переплетены. Арсений смешно пытался улечься рядом, и Антон не двигался, следил, как у него это получится, и смотрел за кружкой, которую тот обязательно сбил бы на себя со спинки дивана вот в этот момент, если бы Антон не протянул руку и не перехватил её на мгновение раньше. — Да как у тебя это получается? — Антон переспросил, что именно, и отставил кружку на низкий столик. — Ты же совсем не понимаешь, как это делаешь, да? — Ты о чём, Арс? Арсений замучился топтаться, перекинул ногу, и Антон не успел и пискнуть от тяжести, как тот перенёс вес вперёд на руки и навис над Антоном лицом к лицу. Он почти шептал. — М-м, помнишь, на дорогу олень выскочил? Что ты сделал? — Затормозил. — Арсений изобразил скепсис. — Развернулся? — Да, но первее ты дёрнулся ко мне, удержать. — Антон это едва ли смутно помнил. — И… что? Арсений цыкнул. — А сегодня на пляже, помнишь? Я подошёл ближе к волнам, ты курил, но сорвался и подбежал, а я даже в воду не заходил, — Антон старательно следил, к чему тот ведёт. — А около стены? То же самое. А когда я плеснул маслом? Или, когда мы убирали ветки в первый же день, ты на полшага от меня не отходил. Следишь за обогревом в машине, подкладываешь полотенце в душе, блин, оставляешь мне воду для пробежек… Ты делаешь мне кофе — ровно половину кружки без сахара, как я сам, и оставляешь шоколадки с арахисом, а я даже не говорил, что люблю их больше, и суёшь яблоки перед ужином, потому что я не отказываюсь, и после них хочется есть. Я всё, как дурак, не мог понять, в чём подвох, а ты просто делаешь все эти штуки, не задумываясь! — Я всё ещё не понимаю, к чему ты. Я по твоим словам маньячелло какой-то. — Да ты же и во время секса такой, — не послушал Арсений, — по полбанки смазки в раз льёшь и спрашиваешь двести раз, всё ли нормально. — Да какой — такой-то?! — Дурацкий! Дурацкий, дурацкий, глупенький Антон. Какой! Вот в этом всё и дело, ты же этого не замечаешь, у тебя просто такой автопилот, что ли? Ты, блин, я не знаю, как… ангел-хранитель. Обо мне ещё никогда так не заботились. — Поздравляю, у тебя не было гиперопеки в детстве, — помолчав немного, забубнил Антон. Он не знал, он смущён или пристыжен. — Да, у меня с любой опекой вообще было трудно. — Прости, — точно пристыжен, баклан. — Да нормально, я уже большой мальчик, но… просто походу я — такой большой мальчик, которому это заходит, да и ты ещё ни разу не перегнул. Ты отступал каждый раз, когда я просил. Это же… нормально! Ты просто заботливый. С этим ты не поспоришь, не думай. Он погрозил ему пальцем и, устав висеть, упал и приютился на Антоне, как в песне — скатом на песке, а Антон поглаживал ладонями его ноги в джинсах. Столько… «тёплости». У него между голосовыми связками застряла недосказанность, заклокотала так сильно и нетерпеливо. — Допустим. Мне это не сложно всё, и… это, в общем, всё, что я могу для тебя сделать. Арсений не отвечал, что было к лучшему, потому что Антону отчаянно надо было договорить то, что рвалось само собой в каждом из последних перебрасываний фраз между ними. — Я не хочу ничего менять, пойми. Не хочу бросать сейчас то, что сделал здесь для себя, чтобы строить что-то ещё где-то ещё, не хочу исправляться, не хочу меняться, да и никогда не поменяюсь. Я такой и болтаюсь вот так, вот здесь. Я никуда не денусь. Ты не останешься. Поэтому смысла в том, что ты пытаешься доказать, я не вижу. Арсений вздохнул и ничего не отвечал минуту или две, потом глухо заговорил, плохо выговаривая слова: — Ты в этом прав. Я... всего этого тоже не хочу и не буду делать. Но я и не просил тебя ни о чём. Просто я не согласен, что смысла нет. — Как скажешь. Потом они много-много молчали, и Антону впервые не было горько. Он почти задремал под тихих Радиохэд и под теплом Арсения. Стало немного тесно, затёк левый бок, и захотелось перевернуться. Он пошевелился, Арсений на нём пошевелился тоже. Положил голову ниже. Обнял поперёк груди. Вот так совсем хорошо. Только щекотали завитушки, лезущие прямо в нос. Антон опять начал забываться, но Арсений заговорил. — Дай мне кулак. — Чего? — Антон сухо почмокал губами. — Не заставляй меня шутить про… — Да ну тебя. Руку дай и просто сожми кулак. Антон подтянул свободную правую руку ближе, её тут же подцепили и провели пальцами, пытаясь обнять своей ладонью. Не получилось. У Антона не очень крупные руки. Ну, для него. Для остальных весь Антон — каланча. У Арсения ладонь шире, крепче. Но она чуть короче, и с антоновской сжатой в кулак выглядела всё равно самую малость меньше. У Арсения красивые руки. Сильные, надёжные. С длинными узловатыми пальцами с переплетением вен. Антон поддался порыву и, приблизив их руки, чмокнул родинку на косточке. Арсения это ни чуть не сбило. — Видишь, у тебя большой кулак. — Прямо как… — начал Антон вопросительно. — Прекращай. Это я плохо на тебя влияю? — Антон фыркнул — завитушки колыхнулись, и закивал. — Я хочу сказать, что и сердце большое, значит. Вот точно такое и есть, — он постучал кончиком пальца по слабо сжатому кулаку. — Бьётся быстро, — он будто говорил сам с собой, а Антон слышал. — Большое и громкое. Антон чувствовал, как оно гулкое в груди забилось быстрее. Почувствовал прямо им, будто нет вискозы, кожи, мышц, рёбер — между им и чужой щекой, — почувствовал самым сердцем, как Арсений улыбается. Тот правда в улыбке продолжал: — Большое, громкое и трогательное. Чуткое. Он послушал ещё десяток ударов и поднял голову. Положил подбородок Антону на грудь и заглянул в лицо. Такой мягкий — трогательный сам. Голос его медовый: — Я нравлюсь твоему сердцу. Я слышу. Антон сощурился — голубой оттенок почти слепил. Он расцепил руки на секунду, заправил завиток за ухо, перехватил руку в руку снова. — Ты нравишься моему сердцу. Арсений смотрел на него долго-долго. Долго-долго смотрел в ответ Антон. Сердце могло бы за это время остановиться, но оно только стучало и стучало — живо и радостно. Арсений опустил глаза, отстранился, поднялся на локте. Поднял их руки, приложил Антонову ладонь к своей груди. Махрово-мягкая серая кофта. — А как думаешь, ты моему нравишься? — весело спросил он. — Не знаю, — совсем задыхаясь, прошептал Антон. Резко сжалось горло. — Считай. Он не считал, но чувствовал. У Антона прямо под ладонью билась вся-вся арсеньевская жизнь. Сердце его ежесекундно выстукивало свои какие-то истории, и сейчас — вот прямо сейчас — начало тарабанить как сумасшедшее, а грудь — вздыматься выше. Антон смотрел на их руки, свою под рукой Арсения, вернул взгляд в глаза. Арсений часто мелко дышал сквозь сухие губы, смотрел заворожённым зрачком так пристально и заморгал трепетными ресницами. — Я понял. — Хорошо, — чуть заметно кивнул он, всё ещё улыбаясь. — Хорошо. Он медленно приближался и медленно с паузами проговаривал. — Ты нравишься моему сердцу. Не только ему — глазам, — он скользнул взглядом Антону по лицу. — Губам, — он приблизился и тепло поцеловал прямо в губы, потом в щёку. — Рукам, — он пальцами провёл по волосам за ухо. — Весь-весь нравишься. Антону защемило под рёбрами, стало так тесно, что захотелось вырваться, оттолкнуть, оттолкнуться и убежать. А ещё прижать Арсения так крепко, насколько хватило бы сил, и больше… да — глупо никогда не отпускать. — Арс, — задушено начал Антон. — Ты не очень мне веришь, я знаю, — перебил тот, — и ты можешь не отвечать. Но так надо, чтоб… чтобы ты просто знал. Он положил голову Антону на грудь обратно, обнял, так и не отпустив его руку, и очень быстро заснул на целый час, пока Антон вслушивался в его глубокое греющее дыхание, проглатывал ком в горле и всем сердцем ему верил. *･゜ﾟ･*☆ Ещё Антон в эти пару дней-ночей вспомнил, почему взрослый, обоюдный, здоровый, насколько это возможно, секс — это такая же по большей части напряжная, муторная херабора, как и любые другие взрослые занятия. И хорошо в нём только временами в процессе, и то не каждую секунду. Он, с одной стороны, был достаточно ответственным, чтобы адекватно относиться ко всем мерам и процедурам с должной тщательностью, как делал и, кажется, даже требовал, по крайней мере, сам от себя, Арсений, а с другой, был под транквилизаторной дозой лютых положительных выплесков и хотел ещё, поэтому охотно шёл на всё, как миленький. На все двойные души, туалеты, вымывания, смазки-мази-крема, заворачивания в узел ради вырубки растительности в неизведанных территориях от лобка до копчика, в общем, на все старания, разве что без бантика на жопе. Но есть подозрение, он и это бы сделал. Завязал бы и преподнёс. У всего — низменная, но понятная цель — взять всё доступное удовольствие от, ведь заниматься этим с Арсением не просто сносно, а очень даже стояще любых вывихов позвоночника, и, по такому случаю, ему всё больше фантазировалось о своей инициативе в другой роли в самое ближайшее время. Но он не ожидал, что фантазии сбудутся настолько быстро, да ещё и в совсем иной, немыслимой форме. Такого с ним ещё не делали. Ещё так не бросало в жар, не жгло бесстыжие щёки, не разъезжались его ноги шире в разные стороны от озноба в коленках, голову не пекло таким обострённым возбуждением. Как-то так вышло, что до темы языков в жопе в мире его скудного сугубо гейского секса он ещё ни разу не доходил, особенно не задумываясь, понравится ему или нет, но появился Арсений, который мог всего лишь сказать одно незамысловатое «хочу», и Антон не находил в себе ни единого довода возражать. Уложенный лицом в подушку, он тёрся о неё лбом, еле дышал и хныкал, стараясь держать какую-то связь с реальностью, в которой его сзади касались по-новому — нежно, откровенно, глубоко, опять мокро и горячо. Он с трудом держал спину, сгребал сухую хрустящую простынь, сжимал другой рукой тяжёлый гудящий член у самого основания, ощущал на себе чужие мягкие губы и то толкающийся, то скользящий язык то внутри, то снаружи, то внутри, то снаружи, — слышал свои и чужие вздохи и все-все громкие текучие звуки и не выносил собственной чувствительности. Он находился на той грани, когда все уже тряслось и поджималось, готовое в любой момент заставить его кончить, кружило голову, но не отпускало, и Антон держал руку смирно, себя с этой грани не сталкивал, ведь формально это была нихуёвая такая, но только прелюдия. А началось всё с того, что Антон, заявивший Арсению, что сегодня они меняются, сам скрылся в ванной на целый час, тем не менее ни на что особенное всё равно не рассчитывал. Только на то, что ему хватит двух пальцев, как обычно, и придётся выдумывать на этот вечер что-то другое. Но Арсений снова его удивил. Антон поблагодарил всё сущее за то, что тот тоже смущался и долго внятно пытался сформулировать, как именно он хотел сделать Антону приятно. Потом, правда, сказал прямо. А как только начал целовать дольше и глубже, всё смущение тут же его покинуло, и он оставил Антона барахтаться в нём одного. Он честно пытался расслабиться, выгибался себе назло, как мог показывал, что ему нравится, — а ему пиздец как нравилось, — и старался допустить, что Арсению тоже… не было противно. Тот особенно громко чавкнул, прошёлся широко и щекотно, куснул немного левее, и после касание сменилось на тёплое и объёмное — пальцы, Антон чуть вздрогнул. — Я там уже… это… сам. — Да, я понял, — он не переставал трогать. — Ты уже хочешь? — Нет, мне хорошо. — Хорошо. Антон переступил коленями. Чужие пальцы — грубее чем собственные, но намного осторожнее, — трогали не спеша, внимательно, и насколько Антон мог понять, водили снаружи по точке на промежности, а внутрь входили едва-едва и несильно давили с той же стороны. — Что ты там делаешь? — Тут Антон поперхнулся, чуть не прикусил язык, дёрнувшись от резкого точечного самого сладко-щекотного всплеска, от которого сжались примерно все части тела одновременно. — Нашёл! — хохотнул Арсений. Антон бы точно как-нибудь его обозвал, если бы собрал буквы в наделённую смыслом кучку, но у него не получилось, всё собиралось только вокруг будто протянутого через низ живота жгута, привязанного к той самой точке — простате, которую задевали и тёрли с двух сторон, но не полностью, как-то с краю, не так как надо, не ровно, и постоянно не хватало, чтобы взвыть и просить не останавливаться, но слишком, чтобы вменяемо попросить остановиться. Он двинул всего раз непослушной рукой вверх по члену, от которого только дым не шёл, зажал конец и так громко протянул «а», что Арсений сзади отозвался эхом. Другой он потянулся куда-то туда и наугад отодвинул Арсения. Тот понятливо отстранился, три раза подряд поцеловал его где-то справа, наверное, в торчащий угол тощего зада. И всё же Арсений вцепился в него же ладонями, как в самый, блять, желанный на бренной земле, поднялся и подтолкнул Антона чуть вперёд, грудью на локти; Антон неловко согнулся, пихнул подушку под живот, чуть размял ноги. Держаться так в раскоряку ещё больше смутило, но это становилось всё менее важным. Он зажмурился, и постарался игнорировать, что Арсений точно его рассматривает, что он точно не сбрил где-то два блядских волоса, что по-ублюдски чешется под коленкой, что холодком сохнет на очке и яйцах чужая слюна, что он слышит, как шуршит раскрываемая упаковка презерватива. Он почти не помнил, как ощущается, когда в тебя по-настоящему суют настоящий член. В этот момент Арсений встал вплотную и положил этот самый член ему прямо на копчик — тёплый, влажный, нагнулся ниже к Антону, поставил руки по бокам. Антон повернулся и столкнулся с ним носом, тот согрел дыханием и поцеловал его плечо, и зашептал, касаясь уха губами. — Ты, — мурашки побежали с горки от шеи до поясницы, — такой… сексуальный. — Просто выеби уже, а, — не захотел слушать Антон. — Тебе можно так говорить, а мне нельзя? — он куснул его за ухо. — Говорить можно, пиздеть нельзя, — Антон всё равно поднял голову и приласкался. А ещё совсем охуел от себя и дразняще покачал задом из стороны в сторону. Арсений понял его правильно и коснулся бока, потом бедра — Антон совсем потёк, щас останется только мокрое место. Головка проехалась по выемке и втиснулась сразу. Антон задержал дыхание, прекрасно зная, что лучше дышать ровно. Всё, что ниже шеи, он все равно уже слабо контролировал. — Это не пиздёж, — продолжил пиздеть где-то слева Арсений. — Ты очень мне нравишься. — Он вошёл разом, ощущение раздалось по всему телу. — Чувствуешь же? И какой ты — тоже нравится. — Его рука сжала и погладила ляжку, оставила мелкий вязкий след смазки, провела по перегибу спины, между лопатками, переместилась на шею, горло, под скулу, повернула голову, заставила прислушиваться. — Вкусный. Горячий. Очень красивый. Мне жалко, что я не могу смотреть со всех сторон сразу. Это… почти дискомфортно. Антон вспомнил о дыхании, длинно выдохнул и вдохнул свежее. Арсений ещё не двигался, но покачивался вправо и влево, чуть ширя Антона внутри. Да, почти дискомфортно. И так даже лучше. Боли нет, но есть странная чужеродность, давящая и режущая, и где-то на конце у этих ощущений — удовольствие; неяркое, заставляющее за ним тянуться. Антон прогнулся ниже, выпрямил локти и вытянул руки вперёд, пытаясь не напрягаться. Арсений присасывался к плечам, водил носом по затылку. Что он там сказал? — Над дёрти-толками поработай, гурман, блять. И про камеру даже не думай, — Антон себя почти не слышал, выговаривалось медленно и задушено. — Я и не думал, — посмеялся он. — Прямо сейчас. Всё хорошо? Антон вдохнул-выдохнул ещё раз. — Да. Нормально. Ебашь, зая. Смешинки не последовало, но и ожидаемых движений тоже. Арсений медленно вышел полностью и скользко вошёл снова, с каким-то другим углом, что заставило Антона удивлённо вскрикнуть — это было хорошо. Арсений опять его понял, и вернувшись, нагнулся ещё ниже, накрыл собой, почти лёг и прижался торсом к спине, придавливая Антона. Это было хорошо тоже. А дальше он попробовал двигаться аккуратно толчок за толчком в том же положении, и уже через десяток их, Антон незаметно начал проваливаться в их нарастающем темпе, постанывая точно в такт. Собственный член задевал шершавую ткань простыни, и уходя от касания он прогнулся больше, сжался, наконец услышал и Арсения. Тот больше не пиздел. А Антону надо было. — А мне, — голос хрипел, промежутки мешали, — нравится… быть с тобой. Арсений, уже немного запыхавшийся, боднул его мокрым лбом, и, может быть, что-то ответил. Его руки дрожали, и, видимо, ему было жарко. Свои дрожащие ноги и льющийся пот Антон не замечал, он думал только об Арсении и о том, что тот с ним делал. Слова для этого — все такие глупезные, бестолковые, а иногда вовсе грязные. Неподходящие. Арсений его не трахал и не ебал, он не засаживал, не долбил, не драл, не сношал, не брал и не имел. Понятия о совокуплениях и половых актах, и контактах — сразу на хуй, они не о том. Он не занимался с ним сексом и не занимался, упаси хоть кто-нибудь, любовью. — Мне тоже, — шепнул Арсений. Он беспорядочно трогал и ласкал, и был снова и в нём, и вне его, но делал что-то такое, чему нет подходящего слова в голове Антона. Арсений заполнял, но не просто вставлял что-то куда-то, а был буквально везде. Воздухом, которым Антон дышал, если мог делать вдох и выдох. Он был касаниями, которые Антон осязал, он был звуками, которые Антон слышал, картинками, которые Антон видел, мыслями, которые Антон осознавал, он был эмоциями, которые Антон в себе открывал, он был чувствами, которые Антон переживал. Он одновременно был паузой в переходах от секунд к минутам, пустотой между их телами, тишиной между двумя голосами, темнотой между вспышками зрения, онемением в каждом нервном окончании. Его было так много и так недостаточно, он был только с Антоном и он был повсюду. Он прижимался сзади, накрывал собой и обнимал, сильно и часто толкался, жался ладонями и губами, вынуждал забыть всё, кроме себя. А Антон — был просто Антоном. У него была его голова, его лицо и его тело, его голос, его восприимчивость, его открытость, его исступление и восторг. Дыхание сушило распахнутый рот, конечности давно застыли в одном положении, чтобы не сбить Арсения с угла и темпа, когда наконец давление внутри было нужное и стало попадать в нужную точку так, что в голове стучало только непрерывное — да, да, да, да, да, да, да, да… — Да, Арс, да... Да. Долго и много раз подряд. Антону было дело только до этого единения между ними и того, что грань становилась всё тоньше и тоньше, и всё ближе и ближе — падение. Арсений нарушил его забытие — поменял опорную руку, сместился чуть дальше, и Антон вдруг понял, что если Арсений разорвёт первым это ощущение укрывающей близости — возможно, у Антона не просто не получится кончить, у него просто-напросто разобьётся сердце. Он не медля вытянулся, разогнул ноги, пластом повалился на кровать и чуть отодвинулся, чтобы член совсем выскользнул. Арсений не смутился. Всё потряхивало и сводило, Антон повернулся на бок, откинулся пустой башкой на подушку. И под чужим взглядом было спокойно — Арсений остался сидеть рядом на коленях, заправил привычным жестом свои волосы за уши. Помял и развёл ему бедра, сжал в кулаке член — ого, о нём вспомнили, наклонился и размеренно сунул в рот и высунул и так несколько раз, пока Антон прикрыл глаза. Всё-таки ему нравился этот ваш секс. Он нашёл рукой руку и позвал к себе, Арсению пришлось подтянуться и постараться не перепутать их ноги, но как-то сплетясь и перегнувшись, он приблизился с очень участливым выражением лица. — Устал? — Антон помотал головой. — Соскучился. Антон обвил его шею, а он заломил брови, чуть улыбающимися губами коснулся губ. Какая-то ни хуя не удобная полумиссионерская: Арсений всё ещё на коленях у скрюченного боком кое-как Антона между ног, где одна лежала под чужими, а другая цеплялась за его спину. Он попробовал проникнуть в таком положении, но двигаться было далеко от лёгкого и ещё дальше приятного. Попросив подождать, Антон выпрямился, улёгся и отвёл вторую ногу, подождал, пока Арсений снова войдёт и прилипнет поверх. Хули им выёбываться? С пальцами в жопе Антон сам доходит минуты за две. Хуй — не пальцы, но можно постараться. Он начал двигать по себе рукой, зажатой между ними, вразрез с длинными и чёткими движениями Арсения — быстро и хаотично, и центр внутренней трели сместился, забился по новой, вверх, точно вот-вот рассыпятся и вспыхнут в темнеющем приступе бензиновые блёстки. Лица были близко, но они почему-то не целовались, не отворачивались, не закрывали глаза, — и Антону не хотелось, ему нравилось, что его реакции внимательно ловили, замечали и на них отзывались. Тесно, близко, много, мало, хорошо. Антон не соврал и Арсений тоже — они действительно друг с другом были и им это нравилось. *･゜ﾟ･*☆ Истеричное целенаправленное запоминание горело зелёной кнопочкой «включено» каждый час каждого дня. Антон старался зацепить и закрепить в памяти как можно больше, потому что прекрасненько понимал, что звёзды вряд ли так снова когда-нибудь сойдутся над его улицей. Вот например, сейчас Арсений до опиздошенья милый сидел рядом, за обе щёки уплетал походные бутерброды и болтал ногами над журчащим ручьём. Они добрались до третьего водопада за сегодняшний выезд, благо в южной гористой части леса узкие бодрые реки сбрасывались со скал одна за другой. По течениям часто встречались мостики: деревянные, выкрашенные тёмно-зелёным — через их перила весело плеваться на дальность, а иногда — потемневшие каменные арки, оставшиеся стоять хер знает с каких времён. Антон находил всего два таких, идти по ним стрёмно, но не потому что перил на них не было вовсе, или они могли быть непрочными, а потому, что, переходя через них, как будто рискуешь оказаться в совсем другом лесу — с феями, мистическими чудовищами, магией и сбывшимися кошмарами. На одном из таких они уселись на «привал». И это Антон запомнит. Он запомнит, как Арсений смотрел на бахрому речных течений, на вихристые гремящие потоки, и как он выглядел в светящемся брызгами воздухе, обволакивающем камни и вечную зелень; как его смех вливался в шум падающей воды. Запомнит каждый раз, когда они приезжали на берег океана, как стояли и просто смотрели, соприкасаясь рукавами, вдаль. Запомнит, как Арсений фотографировал — сосредоточенно и увлечённо, как наводил объектив и не просил улыбаться, как сам Антон фоткал его на телефон на очередном огромном камне, а потом только и успевал его ловить. Запомнит всё самое интимное и трепетное, и среди многих и честных, и бестолковых диалогов в памяти будет: «Полегче ты, мы так расшатаем подвеску. — Подвески не расшатываются от секса, дурак, даже я знаю. И ваще, зачем ещё нужен пикап?», смешки между ними; и «Ты ебанулся? — А чё сразу ебанулся?», а Антон так и не понял, когда Арсений успел купить свечи и зажечь их в его спальне. Запомнит, как они приезжали в тихий холодный дом, который тут же встряхивался, наполнялся и оживал, вдыхал ароматы еды и подслушивал разговоры и мелодии, которые Антон играл на рояле, если его очень ласково просили — всегда. Как Арсений жался к нему, пока они сидели на ступеньках веранды под жёлтой лампой, и Антон наигрывал на гитаре пока ещё не до конца придуманную песню, зная, что она будет о сожалениях. Как они вместе меняли бельё и как засыпали в обнимку — вообще каждое объятие с Арсением он сложит в памяти в отдельный уголок, закроет и никогда никому не отдаст ключи. Он запомнит всё это красочными тёплыми — пахнущими хвоей, влагой и свежей выпечкой — витражными кусочками какой-то не своей жизни, которую Антон мог бы, наверное, прожить, будь он кем-то другим. И одним из прочнейших воспоминаний будет вечер, когда они случайно попали на посиделку к соседям. Прийти туда — совместная идея Арсения, сбежавшего на пробежку от спящего Антона, и не в меру дружелюбной Кейт. Как было объявлено, их семья собирала небольшую компанию знакомых и местных проводить уходящее трудное лето. Вечером она встретила их, как всегда, на всех возможных радостях, немного побегала глазами между ними и задержалась на лице Антона с нечитаемым прищуром, позабыв о своей безупречной тактичности так, что Антону стало неуютно. — Да ты светишься, красавчик! — Она буквально сказала «хэндсам», и Антону даже пришлось напрячься и подумать, не путал ли он всплывший в памяти смысл этого слова. Но отвечать не пришлось, она бросила это, развернулась и направилась на свой задний двор, помахав следовать за ней. Арсений рядом многозначительно закивал и прошёл вперёд, огибая его и виляя задом. Антон закатил глаза и поплёлся следом. Во дворе — точно таком же, как у Антона, но заставленном столами и скамейками, — было гудяще людно и золотисто светло — малознакомые соседские лица — человек двадцать, не больше, ютились в свете гирлянд с большими лампочками, развешанных через весь участок. Пахло дымом, жаренной на углях едой и чем-то карамельно-сладким. Арсений старался тереться рядом — Антон видел, но замечал, что тому было любопытно перекидываться вежливостями с галдящим народом, и без особого, впрочем, труда делал вид, что ему норм наблюдать издалека и делиться их уходящим вечером с кем-то ещё. На Арсении были тёмные джинсы и тёмно-синий вязаный свитер, расшитый чем-то типа мелких пайеток, они были совсем незаметные, но изредка мерцали, когда ловили источник света — смотрелось так красиво, как будто он одет в ночное небо; он был оживлённым, и Антон теперь ясно мог отличить, где Арсений выдавал обаяние для всех, а где было место улыбке специально для Антона. Что ж, быть чем-то вроде пары на людях — тоже познавательно. С Антоном иногда разговаривали, и он старался не закрываться. Ошиваясь неподалёку со всеми, он краем уха зацепил расходящиеся с общим настроением обеспокоенные голоса: — Этот год, конечно, рекордный. Тайга всегда горит, но такого я ещё не видел. Даже в прошлом году. — Да, лет десять так много городов не эвакуировали. И то не везде помогло. У нас до жилых зон вроде не дошло, правда, у моего приятеля полностью сгорела база отдыха. — Ужасно. Где-то в массиве? — Да, где озёра. Но у нас только границы покусало. Сейчас совсем стабилизировалось, говорят, дальше не идёт. Через неделю всё стихнет, думаю. — Слава богу! Значит, и технику отозвали? Мне не нравится, что наша часть почти пустая. С этими вечными замыканиями… — Вряд ли. Восстанавливать ещё будут. Я думаю съездить волонтёром на пару смен. Последняя фраза притихла и оборвалась в понимании, когда Арсений снова оказался рядом. Он подсел на скамейку и всучил Антону тарелку с жареными овощами. Как же Антону стало легко! Стихнет! Всё стихнет! Он накрыл Арсения своим пледом и мельком приобнял. Здесь всем явно было поебать, что они пришли вдвоём. А ещё с Антоном познакомились две милые женщины, открыто обращавшиеся друг к другу только с прибавкой «моя». Они тоже никак определенно не представлялись, но никто и не спрашивал. Просто чудные такие бабули. Арсений рядом откинулся назад, потом вперёд, как примеряясь к чему-то на столе. — Милый, а дай мне стакан, пожалуйста, — Антон замер на мгновение, осмыслил, выполнил просьбу, а потом прочистил горло и не смог не спросить. — Как ты меня назвал? — А? А, ой! Я не заметил, правда. Само вылетело. Тебе не нравится? — он тронул его руку. Антон усилием не дёрнулся. — Не знаю. Наверное, нет. — Я не буду больше. Вообще никаких таких обращений? — Арсений поёжился. Антон мысленно прикинул перспективы. Что-то царапнулось, как мелкая заноза на душе. — Да знаешь… пофиг. Без разницы. Называй, как хочешь, хоть Эм-Си Реалити. Буду кем угодно для тебя до послезавтра, — он криво подмигнул. — А, ну окей, — поджатые в дугу губы. — В этом все дело? Ты отмерил отрезок? — Не я. Обстоятельства. — Да хватит тебе, это не субъектно, — Арсений не раздражался, не менял тон, только посерьёзнел. — Мне не нравится это «не я», «не я», что ты постоянно сбрасываешь «я» со счетов. И с хорошего, и с плохого. И тебе не так похер, как ты показываешь. Ты, Эм-Си Антоша, чистый лист. Антон не сразу допёр. — Так не говорят. Открытая книга — говорят. А «чистый лист» — это то, с чего новую жизнь начинают. — Душнила. А может, я так и хотел? Может, мне кажется, ты отказываешься от чистого листа, а он тебя ждёт. — Чтобы ещё один замарать? Нет, я не хочу, спасибо. — Опять на отличие тянешь. — Я… ой, в пизду, — он спокоен, но хотелось курить, — хочу курить. — Пошли. Кто Антон такой, чтобы этим не воспользоваться? Арсений на всякий случай махнул рукой Кейт, и они отдалились от участка дома, скрылись в темноте обочины. Антон медленно шагал вдоль и раскуривал тонкую сигарету на ходу. Арсений вышагивал поодаль с руками в карманах всё той же Антоновой куртки. Раздался звук вибрации, Арсений цыкнул и, зависнув мгновение на том, что показывал экран, снял звонок и остановился. Антон остановился тоже. Антон не делал вид, что не слушал. Он стоял в двух шагах, дымил, прямо смотрел и мог судить о разговоре только по репликам Арсения на каком-то рваном скудном английском. — Да? — Пауза. — По сроку. Послезавтра утром. — Пауза. — Нет, не будет. — Пауза чуть дольше. — Я знаю, что это ждёт, а не тяну время. Я всё отправил. — Пауза, усилие для спокойного голоса. — Захотел. Да. Я полгода говорю тебе забрать. Да. Не делай вид, что это новость. Нет, не стóит. — Взгляд Антону в глаза. Пауза. — Первая встреча в октябре, до этого можешь больше не звонить, ладно? Хотя и тогда не надо. — Шум трубки, пальцы убавили громкость. — Я сбрасываю. — Сброс звонка. Антон докурил до фильтра. Они ещё немного постояли. — Тяжело это? Расходиться. — Относительно. Замарал лист и выдернул. Бывает. Я на чистовики не претендую, просто учу уроки. В этом случае у меня реально был праздник. — М-м, — колкая ревность отдалась злорадством. Какой же всё-таки Антон мудила. Чем он лучше для Арсения? И хорошо, что из-за него праздновать потом будет нечего. Он пошёл дальше грузными широкими шагами. — Почему ты так спросил? Ты же не скажешь, что ни с кем не расходился? — поравнялся с ним Арсений. — Относительно. Чтобы разойтись надо до конца сойтись. — Это такая проблема, кстати? Мне кажется, сойтись проще всего на свете. Разойтись тоже всегда можно. А вот построить что-то… стоящее — это надо… иметь желание. Всех участников. — Да, всё так. Я сходился. Ну, там — знакомитесь, тусуетесь. Прикольно. Проблемы начинаются как раз тогда, когда приходится что-то менять. — Ему хотелось объяснить. — Рано или поздно меня просили на что-то пойти, начинали ждать от меня того, что я не мог дать. «А почему ты не знакомишь с друзьями?» «А твои родители в курсе?» «А почему бы нам не съехаться?» — Антон специально перебарщивал с отыгрышем. Нужно было куда-то направить эмоции, и Арсений позволял ему — он молчал и внимательно слушал. — Я… не знаю, как это бывает у других. Мне сложно было. Мне, блять, везде сложно! — Он развёл руками, порывисто вздохнул, заозирался, остановился глазами на Арсении. Антон понятия не имел, хотел ли тот все это услышать. — И принять это всё, — он неопределённо показал на себя рукой, — было сложно. Когда, — он снова прочистил саднящее горло, — когда до меня дошло, что с моими… исходными у меня никогда не будет этой семьи из рекламы майонеза, которую мне вменяли — сука, всю жизнь уверены в ней были, надеялись так, будто у самих получалось! — мне было… непросто с этим расстаться. Надо было время, чтобы об этом… поскорбеть, что ли. Я просто начал приучать себя к мысли, что раз так, то, наверное, я всегда буду один. Я не мог себе позволить что-то другое. — То есть, дело не в обстоятельствах, как ты сказал, всё-таки? Представь, вот если бы, ну например, мы встретились в Москве тогда, и я бы к тебе подошёл, и мы познакомились… и… произошло примерно то же, что и сейчас… Ты всё равно не стал бы? Ведь я бы тоже точно захотел бы съехаться, и может, даже семью из рекламы. Как минимум собаку. — Я не знаю, что было бы тогда, Арс. Я хочу сказать, что быть одному угнетает меньше, чем вероятность угнетать кого-то ещё. Это лучше драм, переживаний, потерь. Один здоровый эгоизм. — Антон запоздало почувствовал привкус собственного вранья на корне языка. В его эгоизме — ничего здорового. И все равно добавил, вспомнив слова Кейт, — я не хочу «светиться», ну, в смысле — быть «файн» только за счёт кого-то. — У тебя есть от меня ожидания? — невпопад спросил Арсений. — Ты о чём? — Обо всем. Ты ожидаешь от меня хоть чего-то? — настаивал он. — Нет. Ты… — Мы долго уже сутками вместе тусуемся, как ты выразился. Я, — он пальцем ткнул на себя, потом на Антона, — тебя угнетаю? — Нет! Понимание к Антону подкрадывалось давно, а сбило с ног в один момент. Арсений брал и разворачивал на него ненавистное зеркало, прямо как утром на днях настоящее в его спальне. — Это… — То же самое, Антон. Ты, — перебил он, — думаешь за других в одном и совсем не слушаешь в другом. Ты — это какой-то тотальный запрет. Прости. Вряд ли я скажу что-то более жестокое, чем ты сам себе устраиваешь. Но лично меня угнетает только то, что ты запрещаешь к себе подступиться. А приблизиться хоть немного — это я тебе должен был разрешение дать! — о, Арсений не дурак. Арсений вообще не дурак. Себя Антон дурил мастерски, а его не получалось. — Ты вроде вот, — он открытыми ладонями снова показал в его сторону, — как ты сказал? Открытая книга? Ничего не скрываешь, никуда не уходишь. Но на самом деле за такой стеной, что до тебя хер достучишься. Реальные люди… не требуют друг от друга столько, сколько ты один сам от себя. — Хочешь сказать, там от тебя ничё не требовали? — он дёрнул подбородком и бросил взгляд на карман с телефоном. Арсений осёкся, но продолжил тыкать Антона носом в своё отражение. — И «файн» тебе говорят не из-за меня, дурила. Тоже поучить тебя трудностям перевода? Она хотела сказать, что ты симпатичный, но деликатно, мол, молодец, что решил прийти. Поразительно чуткая женщина! — Он покачал головой, помолчал и наконец ответил. — Требовали, вот именно. Поэтому я тем более могу судить. Знаешь, какие у меня ожидания? Были бы. Чтобы ты ценил себя, меня и то, что мы строим. Да и всё. Можно ли где-то в этом разочароваться? Проебаться? Конечно! Да на каждом шагу! Как везде. Но я бы всё равно сделал эту ставку с тобой — просто на веру. А как иначе-то? Я абсолютно убеждён, что мир так и работает. Они добрались до поворота к Антону. Похоже, они уже не вернутся к соседям. Пиздец, как жаль, что он выкурил последнюю и мял в кармане пустую пачку. Арсений дёрнул его за локоть, они снова встали на дороге. Разговор, выскребший мозги до голых костей. — Не можешь ты судить. Не за месяц. — Твоя взяла, Антон. С самого начала, — Антона больше всего удивляло, что Арсений не злился, не отворачивался, не уходил, не психовал. Он вёл себя так, будто ему легко понимать всё это про Антона и иметь с ним дело. Он постоянно делал не то, что можно было бы ожидать, но в итоге это было именно тем, что нужно — сделал ещё шаг, влез Антону под куртку и обнял. Антон тоже хотел бы так уметь, поэтому он… просто обнял его тоже. Голос Арсения приглушался где-то в одежде. — Я не могу решать за нас обоих. И ты так не делай. Я хочу, чтобы ты об этом подумал. Антон подумает. Начинало крапать. — Пошли домой. Антон запомнит. Запомнит, что всё решилось давно, и такие разговоры были уже никому не нужны. Только травили. Запомнит этот вечер, глухую ночь, весь следующий день — взбалмошный, суетливый; крышесносную страсть; и ещё одну ночь — молчаливую, бессонную, истекающую. Согретую пасмурную постель. Как Арсений прижимался к нему щека к щеке, а Антон гладил его по голым плечам, и его веки и пальцы жгла мерцающая звёздная пыль.