I'll teach you love. Веришь?

Ты не можешь.

Тебя заставят не хотеть.

Не сопротивляйся.

Отдай им свою душу. Без остатка.

Как быть? Что дальше? Неизвестность слишком пугает, не так ли?

***

Что такое любовь? Что такое любить и быть любимым? Как понять, что ты любишь? Как заслужить чью-то любовь? А стоит ли...? Ни дня не прошло, чтобы Тэхён себя об этом не спрашивал. А толку? В том-то и дело, что никакого. Потому что, сколько бы он ни просил объяснить, никто не был в силах дать ему удовлетворительный ответ. Да и не нужно уже было. Резкий, громкий шорох разрывает затаившуюся тишину в помещении, и яркий свет падает на аккуратно сложенную постель. Быстрые, почти механические движения, ничем не отличающиеся друг от друга и повторяющиеся изо дня в день. Лаконичный звук раздаётся по комнате, неприятно царапая слух. Он снова проснулся раньше будильника. Вздохнув, он безэмоционально выключает вещь и проводит пальцами по и так уже взъерошенным волосам. Надо бы избавиться от него. Всё равно не помогает, только напоминает о... Ким энергично машет головой из одной стороны в другую. Только не опять. Не снова. Резкая, пронзающая боль, будто удар тока в голове, что оставляет после себя неприятные ощущения, и он практически теряет равновесие. Чуть ли не сгибаясь в коленях, Ким готов протяжно заскулить во всю глотку, поэтому он как можно быстрее делает медленный вдох и выдох. Вдох, выдох... Еле как отдышавшись, Тэхён зажмуривает глаза и откидывается на стенку шкафа за собой, вытирая мгновенно выступивший на лбу пот. И не только на лбу. Кажется, что его всего, с ног до головы, покрыло холодным потом. Неудивительно. Тихо чертыхнувшись, Ким ругает себя за столь необдуманный поступок. Знает же, не стоит думать о лишнем. Он быстро идёт в ванную и, включая кран, умывает лицо прохладной водой. Вытирает его полотенцем, что висит на полке рядом с раковиной. Затем быстро чистит зубы и ополаскивает рот. Так же спешно выходит из ванной комнаты, как и зашёл. Так или иначе, он быстро отбрасывает мысли о том самом, что не стоит озвучивать даже в его сознании. Его учили не думать, а действовать. Ещё лучше, вообще не предпринимать ничего по собственной воле. — И да восторжествует справедливость, и да расправят достойные крылья свои, поднимаясь всё выше возможного. Пусть пересекут же они дозволенное, с каждым новым взмахом крыла возносясь в небо мечты своей. Это то, чему его учили. Столько, сколько он себя помнит. А промежуток времени, что он помнит, не такой уж и большой. Ложь. Гнусная, прогнившяя до самых корней. Ни одной частицы правды, ни единого просвета. Поначалу он надеялся и верил. Ожидал чего-то, что не сбудется никогда. Да, он всегда это прекрасно понимал. Теперь перестал даже надеяться. Принял, что бессмысленно. Что не будет уже того, что было. А было ли вообще когда-то? Судя по учебникам истории, что им всем дарили с малых лет, говоря, что они никого не хотят ни к чему принуждать, нет. На деле же, это банальный обман. Манипуляция. Где это видано, что маленький, ещё ничего не понимающий, ребёнок откажется ознакомиться с захватывающей неизвестностью, предпочтя этому сидеть сложа руки? Да, все дети проходили это. Была фаза, когда они все считали себя особенными. Другими. Неординарными. Не такими, как все. Тэхён хмыкает. Детская наивность. Хотели изменить что-то. Хотелось бы сказать, что мир, и к лучшему, но это не так. Ведь как можно желать исправить мир, если ничего о нём не знаешь? И у Тэхёна такое было. Когда распирало желанием доказать что-то всем вокруг, а, главное, себе самому. Он, правда, не помнит этого, ему просто об этом когда-то рассказали, и он не станет опровергать их утверждения. По крайней мере, так принято. А тот вечер, когда его об этом оповестили, он, кстати, помнит. И очень даже хорошо. Может воспроизвести перед глазами хоть сейчас. Прям красочно, оживлённо, правдоподобно. Даже слишком. Он помнит холод. Вернее, не может забыть. Потому что было так холодно, что мороз, по его еще не совсем окрепшему, маленькому тельцу, пробирался вплоть до костей, а дрожь всё никак не унималась. И, разумеется, на помощь пришли они. А во главе он. Он не знает, правда ли, или они создали такую видимость, иллюзию, которой ребёнок легко и даже с радостью даст себя обмануть, заставляя поверить, но после его все же окружили теплом. Только оно было не такое, как в книгах про Рождество, что он смог стырить из запрещённой секции библиотеки. Но о ней позже. Так вот, в этих книгах были самые разные описания и повествования. О вечерах у камина, согревающих душу, семейных ужинах, заливистом смехе. Нет, было совсем не так. Просто мерзкий холод, от которого содрогались детские руки, сменился душным теплом, которое приносило больше огорчения, чем утешения. Мечтал ли он о подобном? Может быть об уюте, нежности, ласковых прикосновениях? Конечно, да, мать вашу. Ну, а кто нет? Разница только в том, что он сдался. Всё, что когда-то жило в нём, согревало, давало некое жалкое подобие на надежду, отрезали будто с корнем. Не предоставили даже шанса, как следует попрощаться. Вот и сейчас Тэхён стоит возле кровати и глубоко дышит, пытаясь успокоить ход мыслей. Выходит, мягко говоря, не очень. Правда... Тэхён уже всё забыл. Да, забыл. Но не простил. Он при всём желании так и не смог вспомнить. Не то, как и когда конкретно он упал в эту бездну, не момент, когда окончательно отдался покушениям. И не того рода, о котором обычно думают, услышав это слово. Потому что это были не те, одновременно мучительные, и в то же время распалённые покушения, что оставляют после себя горьковато-сладостный привкус желания. Нет, совсем не те. То, чем вовлекли его в этот адский омут, напрочь отличалось от гостеприимства. Можно смело сказать, что это представляло собой полную противоположность. Зачем же тогда было давать верящему смутную, да надежду? Может, они так нарочно. Может и нет. Но всё-таки, наверное нарочно. У него зудит правый бок и щиплет губа, но он просто в спешке натягивает через голову первый попавшийся свитер и поправляет воротник белой рубашки под ним. Быстро меняет домашние спортивки на тёмно-серые брюки и встаёт перед зеркалом на дверце шкафа. Спортивки? Где он нашёл спортивки...? Прежде, чем его мозг успел даже распознать внезапно возникшую мысль, он шикает на самого себя, хмуря брови. Что с ним сегодня не так? Вернёмся к зеркалу. Он вглядывается в собственное отражение напротив, такое же равнодушное как и он сам. Буквально источает ледяное отношение ко всему. Ко всему? Разве ко всему...? Да, ко всему. Безоговорочно. Хоть он и трети своего времени не проводит за уходом за кожей, волос и прочего, он безупречен. И, если раньше он в этом еще сомневался, то люди, что его не знают, считают такое заявление сомнительным, то они его в этом уж точно переубедили. Особенно он. Даже мелкие раны с засохшей коркой крови не портят его непоколебимый и, несомненно, притягивающий образ. Одна ссадина как раз на горящей нижней губе, другая на брови, ещё пара совсем крошечных на правом виске. Уже успели поджить. Только это не надолго. У Тэхёна аккуратный нос с родинкой на кончике, пронзительные, миндальные глаза с чётким изгибом и полные губы в форме сердца. Если бы он улыбался, появлялась бы ещё и радостная, квадратная улыбка. Жаль, что он этого не делает и не будет. Вероятно, когда-то делал. Он резко поднимает ровную бровь и следит за идентичным движением, что точь-в-точь повторяет его действие в отражении напротив. Медленно, чуть ли не боязливо, он ощупывает собственные щёки, будто что-то проверяя. Со стороны может казаться, или даже говорить о самолюбовании, но не стоит судить книгу по обложке, не прочитав её перед этим. И аннотация тоже не прокатит. Внутри словно догорают последние остатки пороха, но он, не обращая внимание на ноющее сердце, что туго сдавливает в груди, подхватывает на ходу сумку, и, не оглядываясь, покидает комнату. И нет, не спальню, и не свою. У него нет права, и тем более желания, называть своими какие-либо места, особенно те, от которых подташнивает. Дом — это то, куда хочется возвращаться. Где чувствуешь себя по-настоящему спокойно и в безопасности, без всяких переживаний и безосновательных надежд, что донимают тебя днем и ночью. — "Мог ли и он когда-либо назвать какое-нибудь место домом?" — мысленно задаёт он себе вопрос, когда в очередной раз проходит около своего скромного, но такого горячо любимого уголка с самыми разными книгами, какие он только смог благополучно пронести сюда. Хотя нет, не любимого. Он не умеет любить. Вернее, не знает как. Это просто его сокровенный сундук пандоры, что он посмел открыть когда-то очень давно. Если он уже не может считать это место, в котором ему приходится находиться круглосуточно, своим домом, то именно этот уголок стал для него всем. Всем, но так и не научил любить. Он получает истинное удовольствие от того, что с неподдельной осторожностью берёт одну из книг в руки и бережно перелистывает. У нее тонкие, уже изрядно пожелтевшие страницы, которые появились задолго до её появления здесь. Он всё равно не улыбается. Может, он и это тоже забыл, как делать. Поэтому он вместо этого поглубже вдыхает излюбленный, опять же, только по его меркам, запах старого пергамента. Пытается вдохнуть полной грудью, но боль тут же раздаётся под рёбрами. Чтож, нового он для себя в любом случае ничего не открыл. Он более чем привык к этим ощущениям. К слову, удовольствие он имеет ввиду тоже слегка иного рода. Не то, которое первым делом воспроизводит мозг перед его стеклянным взором. А то, что теплом растворяется в объятиях, заставляя сердце сжаться и в ожидании трепетать. Мягко, честно, уязвимо. Любя. То, чего он до сих пор не смог испытать. По крайней мере не в этой жизни. И не в этом мире. Мире, полном подлого обмана, скрываемом маской безразличия и повседневности. В лицах людей читаются лишь хладность и бездушие, ни в коем разе нет ни намёка на выражение каких-либо эмоций. Даже уже ни гнева, ни печали. Люди просто сдались. Окончательно и бесповоротно. А разве... у кого-то был выбор? Ну, у кого-то может и был. Но такие и сидят на верхушке айсберга, что вот-вот развалится и обрушит на всё под собой лавину. Тэхён сильно отличается от сверстников. Наверное потому, что был единственным, кому было известно хотя бы одно ярко выраженное чувство. В последнее время оно его вообще никогда не покидало. Ненависть. Бурлящая, которой он был полностью наполнен, он, вскипая с каждым разом по-новому, и с вновь обретённой силой, обжигала кислота, разъедая его изнутри, стойким пламенем горела, не покидая сломленную душу. Да она его уже, мягко говоря, заебала, чего греха таить. Какое-то время он даже пытался заглушить это вспыхивающее чувство. После пары пятилетий, правда, с него было достаточно. Принял как должное и всё на этом, дело с концом. Так он думал. Всякий раз, пока не встречался взглядом с тем самым. Как и сейчас. Сейчас, когда он выходит из специально отобранного для него, и только для него, отделения, он вдруг почти что вплотную встречается лицом к лицу с ним. Только теперь он стал понимать, что с каждым разом становится всё хуже. Невыносимей. Сложнее сдерживать так и рвущийся наружу всплеск огня, что разрывает на куски. Руки чешутся врезать обладателю этих глаз. Так, чтобы алая жидкость густыми струйками потекла из носа, а вокруг образовался большой болезненный синяк. Но он, вместо этого, впивается коротко подстриженными ногтями в тыльную сторону ладони. Оставляет очередной шрам рядом с множеством других. Презрительно вглядывается в глубь чёрных зрачков, окружённых тускло-серой радужкой. Интересно, а вообще возможно ненавидеть что-то или кого-то ещё более рьяно, чем он ненавидит его? Тэхён не знает. Он, блять, не знает. И опять убеждается в том, что всё бы отдал, лишь бы узнать. Мёртвой хваткой вцепившись в лямку сумки, что давит на левое плечо, он чуть ли не до крови кусает нижнюю губу, заново открывая только недавно закрывшуюся рану. — За мной. — как всегда сдержанно, холодно и уверенно. Ему больше сообщают, чем говорят. Приказывают. Тэхён прикладывает все силы, чтобы не рыкнуть и не обматерить, сжимая при этом зубы. Даже уже не ожидает нападения, подонок. Хотя, сложно обращаться к кому-то конкретному. Каждый раз приходит кто-то новый на место предыдущего. Ему не интересно, что происходит с ними после таких встреч, как в данный момент. И всё равно, в чём-то они правы. Он ведь на самом деле не показывает ни малейшего протеста или неповиновения. Как щенок, мать его. — Мразь. — тихо бросает он, перед тем, как прийти в движение и следовать за... Как бы так выразиться... Знакомым незнакомцем? Сука, не суть. У него, наверное, ещё чуть-чуть, и случится потенциальный проёб мозгов и он с высокой вероятностью сорвётся нахер, кидаясь на спину охуевшего. Не то, чтобы эту тварь это волнует. Но так легче. Легче думать, что ты хоть в чем-то его превосходишь, ну или хотя бы не уступаешь, особенно если это совсем не так. Тэхён не считает себя слабаком, нет, точно нет. Это и не так. Он довольно подтянутый, но все равно слишком изящный. Как будто сделан не для бойни. Поэтому у него и шанса нет против этого хмыря. Обидно, но правда есть правда. И если он чему-то и научился от них, взяв их самих как негативный пример, так это истине. Ничто не было ценней яви. Самой настоящей, действительной. Коридоры, которые они пересекают, меняются один за другим. Но не отличаются, откровенно говоря, ничем. Если бы не белый цвет, что зажимает стенами вокруг, то серый, или, ну, может, тёмно-серый. В самых разных оттенках. Но только эти два цвета. Чёрный принадлежит ему. Через десять минут они достигают намеченной цели и останавливаются перед металлической дверью, что, наверное, раза в три выше него самого. Человек в, опять же, светло-серой униформе, что плотно облегает тело, распахивает дверь, не стучась, и, видимо, не церемонясь. — Добро пожаловать обратно в мою обитель. Давно не виделись, Тэхён. Он видит, что спиной к нему стоит мужчина с чёрной накидкой, как только он всматривается в новое помещение с плохим освещением, и его глаза привыкают к полумраку, что здесь царит. Его лицо, наверное, искажено и он практически не контролирует это, практически отркрыто демонстрируя отвращение. И так ходит во всём чёрном, так ещё и свет не может организовать. — Я скучал. — А я вот нисколечко. — отвечает Тэхён и не жалеет. Хоть это и последнее, что ему стоит делать в этой ситуации... язвить... но плевать он на это хотел. — Всё такой же сука. Никогда бы и ни за что мужчина у окна, что, наконец, поворачивается в сторону Тэхёна, не позволил бы себе так грубо отзываться в присутствии простого гражданина. Но Тэхён уже давно не просто обычный гражданский. — Ага, пусть хотя бы некоторые вещи не меняются в этом грёбаном пекле, в которое ты превратил эту реальность, Акнит. — горько усмехается Тэхён и качает головой, не стесняясь, заострив при этом внимание на чужом взгляде. Тот вечно хотел напугать, но добивался только противоположной реакции. Насмешки. Об этом он, правда, ещё, вероятнее всего, пожалеет сегодня. — Возможно. Акнит криво улыбается, опасно сверкнув глазами. Снова пустая оболочка. Притворство. — Ты лицемер и гад, Акнит. Чтобы тебе от меня не было нужно, я устал. Оставь меня уже в покое. Как он себя перед этим назвал? Щенком? Забудьте. — Тц, тц, тц. Нет, так не пойдёт. Как же так, Тэхён-и. Не огорчай меня, хм? Чужие губы вдруг скривляются в хищном, почти животном оскале, а на собственной шее сзади мгновенно пристраивается рука проводившего его сюда человека. Она крепко сжимается вокруг шеи и моментально заставляет начать отчаянно хватать ртом воздух. Зрачки расширяются, а чувство, что он вот-вот задохнётся нахрен возрастает с каждой прошедшей секундой. Точно останутся новые отметины на медовой коже. Когда-то чистой, не знающей боли ран и гематом. Напоминание о том, что у него нет выбора. — Л-ладно, чтоб тебя... — еле как выдавливает из себя Тэхён, хватаясь теперь за уже державшую его на весу руку. Дышать становится всё тяжелее, а через пару брошенных фраз и совсем невозможно. Значит, он был прав. И зачем только снова дерзил? Акнит кивает охраннику, и его резко отпускают, после чего он с грохотом падает на пол, рефлекторно подставляя перед собой ладони, чтобы после приземления ощущать меньше боли. Не помогает. Горло обжигает, а кислорода критически не хватает. — Так-то лучше. — Бляяя... — тянет Тэхён, ощутимо втягивая воздух и заходится кашлем. Его тело содрогается от внезапного приступа, и он сплёвыает вязкую слюну, что собралась во рту. - Как же ты меня заебал... — Ну же, сладкий, мы же не хотим, чтобы тебе опять было больно, не так ли? Акнит ещё сильнее рястягивает губы в своей безумной манере, а его белоснежные зубы создают сильный контраст чёрной маске, полностью покрывающей его лицо. А жаль. Тэхён бы не прочь расцарапать этому ублюдку хитро прищуренные глаза и заставить подавиться ими же. — Моя маленькая тигровая лилия. Такой невинный, светлый, наивный... Мне становится даже немного жалко, что тебе придётся заниматься столь грязной работой. — Акнит делает шаг навстречу Тэхёну и чуть тише, почти шёпотом добавляет. — Шучу. Твоя разозлённая мордашка стоит того. — Ближе к делу. — рявкает Тэхён, отварачиваясь от чужого холодного дыхания, что неприятно защекотало щёку. — Какой скучный. — мужчина вздыхает и снова отходит, снимая накидку, кидает её охраннику, что тихонько пристроился у двери с опущенной головой, как будто это всё не для его ушей. Тело крепкое, с широким разворотом плеч и объёмной грудью. — Но ладно, как хочешь. Коротко и просто. Появился новенький. Мои люди нашли его на патруле у западного заброшенного парка. Весь какой-то покалеченный, чуть ли не до переломов костей. Так или иначе, не спускай с него глаз, Тэхён. Войди в доверие, разузнай всё, что сможешь. Он крайне подозрительный. И не суть, что он хуй знает сколько крови потерял, пока его волокли к базе. Ради проникновения во вражеские владения и не на такое пойдут. — А мне-то что? С чего меня должно это заботить? — колко отзывается Тэхён и смело смотрит в глаза напротив. — С того, что я так сказал, малыш. Уяснил? Блять, а ведь сказать нечего. — Да. — еле слышно реагирует Тэхён, судорожно выдыхая. Чёртов Акнит и его влияние, против которого Тэхён не может переть, как бы сильно он этого ни желал. Сколько уже можно? Он так устал играть роль куклы, выполняющей приказы, какими бы они ни являлись. — Прекрасно. Вставай и взлетай! И да восторжествует справедливость, и да расправят достойные крылья свои, поднимаясь всё выше возможного. — Акнит провожает Тэхёна голодным взглядом и произносит фирменную реплику. Знает, как Тэхёна это бесит. Тэхён снова сдерживает рвотные позовы. В ответ принято заканчивать речь. Хуйня. Тэхён замирает у двери и бросает на мужчину позади него задумчивый взгляд. Затем усмехается. — Заебись. Тёмная фигура, где-то там, за дверью, тем временем нежно улыбается.