семь бед - один ответ

-Альты, куда вы лезете? И ладно бы что-то приличное лезло, ато фа-диез...       Антон совершает оборот глаз вокруг своей орбиты и с надеждой смотрит на наручные часы. С начала репетиции прошло каких-то 40 минут, а ощущения как после недельной пьянки - тошнит, долбит в виски и хочется плакать от безысходности.       Есть у некоторых личностей такая невероятная по своей разрушительности суперспособность - всего парой слов пробудить суицидальные наклонности у нескольких десятков людей в радиусе нескольких метров, а у ещё нескольких - склонности к групповом насилию. По ощущениям все это походит на засекреченный советско-американский эксперимент, где по самым оптимистичным прогнозам в живых останется нервно покачивающийся из стороны в сторону бедолага в окружении окровавленных изуродованных тел в лучших традициях Тарантино и Кинга.       Как правило, вышеупомянутые личности создают апокалиптические религиозные секты, вдоволь упиваясь чувством собственной важности и властью, но особо одарённые представители со склонностью к изощренным пыткам идут учиться в консерватории на кафедру оркестрового дирижирования, ведь без положительного теста на антисоциальное расстройство туда, очевидно, не берут (по сугубо личным предположениям Антона, конечно).       У Маэстро Попова выпало бинго, ведь помимо харизмы и незаурядного ума, не иначе как сам Дьявол даровал ему абсолютный слух и готовые локально-профессиональные оскорбления на все случаи жизни, в числе которых: –«Кларнет, когда придёте домой передайте мои соболезнования вашей жене. Как можно спать с таким неритмичным человеком?» –«Лучше бы вы головой в литавры били, громче получилось бы!» –«Остались всего три репетиции до позора!»       И персональная короночка: —Шастун, не захлебнитесь в собственном таланте! - лейтмотивом звучавшее в голове при каждом пристальном взгляде голубых глаз, обращенном на Антона.       Маэстро был молод, красив и гениален, а ещё питал особую любовь к Шастуну вот уже пару лет. Всё началось с одного ясного безобидного утра в стенах нетленного театра, когда ещё новоиспеченный выпускник консерватории, наивный амбициозный Тоша, устроился в оркестр мечты к одному из самых перспективных дирижёров России, и уже на второй репетиции нарушил главное правило выживания в профессиональном оркестре - дирижёр всегда прав, даже если не прав и вообще сукамразь редкостная. Но ретраградный Меркурий был беспощаден, Маэстро не в настроении, а Антон неопытен и преисполнен чувством справедливости, потому что только-только закончил консу с концертом Брамса, а это вам не это самое.       Но Попов, так несправедливо и показательно указавший Антону на его фальшивую инстонацию, которая, скрипач мог поклясться чем угодно, принадлежала вовсе не ему, решил расшатать его итак хрупкую, побитую шефом самооценку. Юношеский максимализм Шастуна сыграл свою похоронную песню, оскорбоенный выпадами какого-то мальчишки Маэстро заколотил гвозди в крышку его гроба, и конфликт случился - кратковременный, но яркий, как красные уши Антона, пылающие до конца той злополучной репетиции и ещё несколько дней после.       Димка Позов - первая валторна - поздравил его с боевым крещением и споил в соседнем баре, аккуратно снимая побитые розовые очки с глаз Шастуна и соглашаясь со всеми последними словами, которыми тот крыл Попова.       А ведь раньше он готов был буквально преклоняться перед ним, пробираясь в театр через чёрный вход и проскальзывая на боковую ложу только чтобы понаблюдать за гениальной работой своего кумира. Арсений Попов поражал своей органичностью и экспрессией, которую он, впрочем, профессионально держал под контролем и направлял в нужное русло. Он был так красив, что оторвать от него взгляд не представлялось возможным, оставалось только запечатлеть этот образ у себя в голове и придаваться мечтаниям тихими томными вечерами. Если говорить откровенно, то юный студент, ловко увернувшись от кризиса ориентации, влюбился в мужчину уже после первого спектакля. Не влюбиться было сложно - талантливый, знаменитый, с лучистыми голубыми глазами, в безукоризненно сидящем на нем фраке, он был воплощением идеала и примером для подражания. Но, как оказалось, то был лишь образ, приманка, на которую он был так рад повестись. И самое горькое, что укоринившиеся чувства, которые изначально казались весьма поверхностными, не исчезли даже после разоблачения и последующего полного разочарования. Потому что Арсений Попов даже с патологической мезантропией был привлекателен, талантлив и харизматичен. И вот уже два года не отлипал от бедного музыканта как привороженный. Косячат первые скрипки - персональная сдача партий для Шастуна или отстранение от спектакля, не играют виолончели - так это губительное влияние Антона на Матвиенко - концертмейстера группы.       В общем, семь бед - один ответ. Шастун.

***

      Гнев, отрицание, торг, депрессия... танец больших лебедей.       Маэстро, будь он неладен, предательски красив в полумраке оркестровой ямы. У него изящные руки, которыми он владеет безукоризненно, и цепкий, сосредоточенный, подвижный взгляд, охватывающий, казалось, весь оркестр разом, не говоря уже о происходящем на сцене.       Антон любит играть с ним. Довериться такому Арсению Сергеевичу, не отвлекающемуся на бесконечные язвительные комментарии, можно легко и спокойно, без сомнений, потому что он надёжный и внимательный, и профессионал из него действительно хороший.       В такие моменты, когда на первое место встают не личные отношения, а результат работы, он не смотрит на Антона с неприязнью и недовольством, а помогает чем может; Арсений Сергеевич будто бы наперёд знает, в каких именно местах Антона заклинит в состоянии eror404 - смотрит только на него, показывает персононально только ему и кивает одобрительно, довольно, когда оркестрант идёт за ним. Антон, не кривя душой, аплодирует ему на поклонах, и искренне благодарит (в мыслях, конечно), когда он вывозит очередной сложнейший спектакль, слепленный буквально на коленке за пару напряжённых репетиций.       Но когда представление заканчивается, магия исчезает, и из доброго волшебника Попов вновь превращается в злобную старую бабку. –Шастун, это Вы сейчас так играли после консерватории? Я завтра же поеду туда, придушу ректора и потребую, чтоб у Вас отняли диплом!       Голубые глаза лезвием прошлись по непроницаемому лицу и опасно сузились, не найдя ответной реакции. Ещё бы, не зря же почти четверть антоновой зарплаты уходит на психолога. А могла бы уйти на дружный коллективный алкоголизм, как огорченно сетовал Матвиенко, не находя в лице Антона ещё одного участника организованного саморазрушения.       Очередной выпад в свою сторону Шастун встречает безразличным взглядом и сухим кивком, мысленно проговаривая мантру, найденную на просторах Тиктока: «Осознайте, что всё это - сраная поебень...»       Оставшись практически нагло проигнорированным, Попов резко разворачивается всем корпусом и угрожающе склоняется над группой первых скрипок, не сводя взгляда с Антона, от чего оркестр погружается в благоговейное ожидание скандала. –После репетиции я лично приму у Вас все партии. Такое отношение меня не устраивает. «Сейчас вы здесь, в этом мгновении, в состоянии покоя...» –Если бы не Ваш многоуважаемый профессор, едва ли я допустил Вас хотя бы до прослушивания. «Этим уебкам вас не пронять...» –Имейте уважение к людям, не мешайте им работать. Ваша профнепригодность не должна быть общеоркестровой проблемой. Пусть остаётся наедине с Вашим несчастным последним пультом. - конец тирады знаменуется жёсткой усмешкой и высокомерным взглядом. «Не прокатит...»       Уже как год не должно катить, но зелёные глаза, обращенные в ноты, все равно предательски слезятся. Вот тебе и двадцать лет, выстраданные во имя искусства.       Антон уже не мальчишка, поэтому стойко держит себя в руках и действительно пытается не воспроизводить чужие слова в своей голове снова и снова, но отмахиваться от них сложно, особенно, когда у тебя хрупкая душевная организация и нестабильная творческая психика. Как-то резко Антон начинает осознавать, почему так много людей в их сфере законченные алкаши.       Правое плечо резко зажимается, от чего болезненная тяжесть распространяется до самой кисти, и смычок в его пальцах соскальзывает на подставку, провоцируя мерзкий свист.       Как говорится, шутки кончились. Начался Арсений.

***

      У Антона уходит несколько сигарет и рюмка коньяка, припрятанного Позом в гримерке, чтобы оперативно прийти в себя и смириться перед очередным актом унижения и оскорблений. По-хорошему ему, конечно, уволиться бы, и это на самом деле единственный разумный вариант, но Матвиенко в паре с Димкой убеждают его не совершать импульсивных действий, а для начала как минимум пройти прослушивание в другой оркестр, а там уже и ясно будет. И они правы, конечно, да только Попов ведь сейчас его ебать будет во все щели. Образно. Хотя как будто в его положении лучше бы буквально.       Перед тем как пойти в логово этого ходячего кромешного ужаса, Шастун закидывается второй рюмкой для храбрости и третей для бодрости. Как итог - в кабинет главного дирижёра он влетает шальной походкой смертника с задорным блеском в глазах.       Попов, вздрогнувший от такого внезапного эффектного появления, быстро убирает бутылку жутко дорогого виски под стол, едва не уронив его на пол, и подскакивает с кресла, яростно надвигаясь на скрипача. —Вас стучать не учили, Шастун? К воспитанию у Вас таланта тоже нет? —Да сам удивляюсь как меня земля до сих пор носит! - весело отфыркивается парень, направляясь к столу и по-хозяйки раскладывая инструмент, –Давайте только быстрее, без Ваших этих завуалированных речей, мы оба знаем, что я ничего не сдам, и Вы меня прогоните с угрозами об увольнении. –А Вас только формальности и интересуют, да, Шастун? Как бы побыстрее от дирижера отделаться, да зарплату на попойки получить. - упиваясь собственным ядом, шипит мужчина, складывая руки на груди и прожигая спину парня. –Увы, попойки простых смертных не спонсируют высокопоставленные друзья и покровители, как в Вашем случае. А отделаться от Вас мне действительно хотелось бы по-быстрее. -алкоголь развязывает язык и становится преступно легко, когда Антон осмеливается повернуться к Попову лицом, опираясь бедром о край стола и заглядывая в горящие чистой злобой синие глаза.       Лицо Попова искажается такой неприятной болезненной гримасой, будто его под дулом пистолета заставили руководить ансамблем в ДМШ. –Вот как? Вы так меня ненавидите, так что же я должен чувствовать по отношению к Вам? - ядовито выплевывает он, и Антон замечает, как вены на его шее вздуваются. –Да как-то в рот я ебал Ваши чувства, Арсений Сергеевич.       В повисшей оглушительной тишине Антон слышит щелчок, прозвучавший в чужой голове, и трезвеет моментально, осознав, Что и КОМУ он только что сказал. Но уже слишком поздно, чтобы забирать свои слова обратно. Они уже жалят в самую червоточину чужого сердца.       Не успев ничего понять, он чувствует хватку на вороте своей рубашки, а после видит лицо Попова так близко, что они едва не сталкиваются носами. Сердце замирает то ли от страха то ли от смущения, но мужчина совершенно точно выглядит так, будто увольнением его кара не ограничится. —Мелкий высокомерный сучёныш. - гадюкой шипит ему в лицо Попов, вкладывая в слова столько яда, что смог бы убить ими половину кордебалета, —Никто не учил тебя следить за своим гадким языком? Тебе должны были разжевать ещё в консерватории, что нужно тихо и любезно вести себя с теми, от кого зависит твоя карьера. —Арсений Сергеевич, я... извините, я просто... - лепечет Антон, осознавая масштаб пиздеца, который на себя накликал. —... охуел в край. - с явной угрозой рычит Арсений Сергеевич, и тон его голоса понижается до непозволительно сексуального; следующая его реплика возводит эту сексуальность в абсолют и выбивает из головы Антона пробки, —Что ты там сказал про мои чувства? А как насчёт того, чтобы мне выебать тебя в рот, мм?       Наколившаяся атмосфера идёт трещинами.       Антон сглатывает и во все глаза смотрит на мужчину, пытаясь понять, каков процент злой шутки в его словах, а сколько реальной угрозы? (Парень не готов признаться, что угроза эта звучит как заманчивое предложение). —Это... - хрипло выдавливает из себя Антон после затянувшегося молчания, — риторический вопрос?       Арсений Сергеевич плотоядно щурит глаза и, прижавшись к парню вплотную, горячо выдыхает в стремительно краснеющее ухо: —О, нет, Антош. Ты ведь взрослый мальчик и не такой наивный, каким хочешь показаться.       Шастун округляет глаза. Он не может. Нет-нет. Арсений ведь не интересуется... Или да?... —Маэстро, я не... —Да, Антон. Про твои бурные похождения в студенческие годы до сих пор шепчутся. Талантливый человек талантлив во всем. Или нет?       Антон отводит взгляд и заливается румянцем. Вообще-то ему стыдиться нечего: он молодой парень в самом расцвете, у него страстная натура и «здоровый аппетит» во всех сферах жизни, и он никогда не строил из себя монашку, охающую при виде обнаженного тела. В конце концов, он человек простой: дают - бери, бьют - беги. Но то, что нечто подобное ему предлагает сам Арсений Сергеевич, который, казалось, всеми силами старался довести его до «роскомнадзора», заставило мозг Антона зашкаливать как счётчик гейгера из-за слишком сильной радиации.       Попов - Дьявол во плоти, самый конченый человек из всех, кого он когда-либо встречал, но хотеть его меньше от этого не получалось. Собираясь с мыслями, он решает, что, если его всё-таки уволят, то, по крайней мере, он не будет сожалеть о незакрытых гаштальтах. А завалить Попова - в плохом или хорошем смысле - это мечта каждого идиота, хотя бы единожды повстречавшего мужчину. —На колени, Шастун. - вкрадчиво говорит мужчина, но бескомпромисные ноты в его голосе дают понять, что это не просьба и не приказ; Попов вообще не рассматривает вариант отказа.       Антон облизывается, лихорадочно раздумывает пару секунд и, подняв на мужчину уже полный желания взгляд, подаётся вперёд и целует. Арсений не ожидает такого поворота и теряется на пару мгновений, делает шаг назад, рефлекторно отстраняясь, но его тут же по-хозяйки притягивают за талию, лишая шанса на побег. Антон горячий и готовый, он настойчиво толкается языком в рот, вылизывает и ласкает - глубоко, мокро и сочно, так умело и возбуждающе, что Арсений обмягкает и буквально повисает на шее мальчишки.       Поглощенный ощущениями, он не замечает, как его настойчиво подталкивают к дивану, поэтому растерянно шумно выдыхает, падая на мягкую поверхность и сталкиваясь спиной с кожаной обивкой. Шастун нависает над ним хищником, ставя колено между его ног, смотрит предвкушающе, развязно, и Попов начинает сомневаться в том, что зачинщиком всего происходящего был он сам. Мысли уходят на второй план, потому что Антон вновь целует - подбородок, линию челюсти, шею, запускает пальцы под рубашку и расстегивает пуговицы, обнажая грудь. Арсений блаженно закатывает глаза, а парень опускается всё ниже, помечая бледное крепкое тело губами и зубами, касаясь быстро, рвано, в спешке, будто бы боясь не успеть заполучить, отдать, насладиться.       Язык жадно проходится по торсу, обжигающе вылизывает низ живота, пока наконец не упирается в кромку белья; Арсений не замечает, в какой момент Антон оказывается на коленях, между его широко расставленых ног, и хватается за пряжку ремня, расправляясь с ней так остервенело, будто это она расшатывала его душевное равновесие столько месяцев. —Какой послушный. - нервно усмехается Арсений, пытаясь вернуть себе хоть какое-то подобие власти и контроля. —Послушным здесь будете Вы, когда не сможете думать ни о чем другом, кроме своего члена в моем горле. - ядовито хрипит парень, пригвоздив Арсения к дивану потемневшим взглядом.       Разве ещё полчаса назад он не был слабым мальчишкой, содрогающимся от одного его голоса? Какой переключатель повернул Арсений, превращая его в озабоченного доминанта?       Тем временем Антон расстегивает его брюки, оголяя белье, и склоняется, в нетерпении проводя языком по твёрдой крупной плоти, обтянутой тканью. Арсений чувствует, как горит от одного только вида длинного красного языка, но в момент, когда Шастун вынимает его член, обхватив пальцами, унизанными кольцами, и окидывает его потемневшим взглядом, сверкая маниакальной улыбкой, мужчина начинает гореть по-настоящему. —Вау. Похоже, Маэстро действительно идеален везде. - усмехается блондин и, облизнувшись, сплевывает на головку, чтобы в следующую секунду обхватить её тугим кулаком и медленно провести вниз, распределяя влагу. Этот простой жест заставляет Арсения зашипеть и прогнуться в пояснице; он не осознавал до этого момента степень своего возбуждения, чувствуя с пронзительным стыдом, что может кончить лишь от одного незамысловатого движения. —А у тебя, выходит, есть некоторые критерии по оцениваю чужих членов? - стараясь выглядеть как можно невозмутимее, язвит Арсений, прикрывая пальцами дрожащие губы. —Основной критерий заключается в том, является ли его обладателем Арсений Попов. —Ты мне льстишь. —Вот сейчас и посмотрим.       Антон закатывает глаза и, зажав основание кольцом пальцев, обхватывает плоть губами, принимаясь вылизывать головку с жадностью голодного дикого зверя: то медленно и легко проходясь языком по кругу, то быстро и беспорядочно, игриво толкаясь в уретру и непрерывно раздразнивая уздечку.       Арсений чувствует, как его бедра каменеют и подрагивают от напряжения, а в груди застывают непозволительные стоны; он наивно полагал, что, если доживёт до этого знаменательного момента, то предстанет перед Антоном присытившимся брутальным «самцом», а сейчас только и делает, что прижимает костяжки пальцев к губам, глотая рваное дыхание.       Он позорно раскрывает степень своего возбуждения, когда Антон принимается с наслаждением обсасывать его головку, продолжая ласкать её языком и начиная медленно, но ритмично скользить пальцами по всей длине. С протяжный полустоном Арсений вновь выгибает поясницу, толкаясь бедрами вверх, чтобы проникнуть в горячий рот глубже, но Антон тут же отстраняется, с ухмылкой глядя на мужчину. —Как грубо, Маэстро. —Ты обещал мне глотку. - тяжело дыша, напоминает ему мужчина. —Арсений Сергеевич, Вы не любитель предварительных ласк? Судя по тому, как обильно вы течёте, это не совсем так. - мурлычет тот, нежно целуя уздечку. —Заткнись. —Раз Вы так хотите. - смеётся Антон и вновь заглатывает.       Но на этот раз он не спешит, плотно сжимая губы и медленно опускаясь вниз, и Арсений может прочувствовать каждый миг погружения в этот горячий рот, пока головка его члена не упирается в заднюю стенку, однако Антон не останавливается - пропускает в самую глотку до самого основания и замирает на несколько секунд, поднимая влажный насмешливый взгляд на мужчину; тот содрогается и шокированно распахивает глаза, хватаясь за светлые волосы и рвано шумно выдыхая. —Чёрт...       Чтобы в следующий момент подавиться стоном, потому что Антон сглатывает. Сглатывает и зажимает распухшую и текущую от ласк головку в тесном горле, зарываясь носом в растительность в паху и блаженно прикрывая глаза. Арсений усилием воли не сжамает бёдрами его голову, лишь цепляется обеими руками за кудри и едва не сгибается пополам, потому как Антон продолжает свои извращенные манипуляции и добавляет ещё - накрывает ладонью яички и оттягивает вниз, массируя и перекатывая их между собой.       Это подводит Арсения к краю. —Всё-всё... Ах.. А-Антон, достаточно остановись.. - задыхаясь, хрипит мужчина, чувствуя, как бешено бьётся его сердце, а с висков стекает пот.       Парень не отзывается, только выдыхает через нос, а после, уцепившись пальцами за чужое бедро, приподнимается на пару мгновений и принимается насаживаться быстрыми мелкими толчками, выпуская член лишь наполовину и вновь проталкивая его в горячее горло. Арсений жмурится, падает на спинку дивана и срывается на хриплые откровенные стенания и вой; его бедра беспорядочно дёргаются, он грубо толкается навстречу горячему рту словно одержимый, чувствуя, как стремительно приближается пик высвобождения, как туго сжалась пружина внизу живота и как хорошо ему станет, когда она распрямится. Его бледное тело покрылось алыми пятнами, грудь и шея объяты пламенем, а глаза, замутненные экстазом, невидяще смотрят перед собой; он ощущает, как головка, восхитительно потераясь о горячие влажные стенки, течёт не переставая, и грозится вот-вот взорваться, когда Антон резко отстраняется и пережимает основание пальцами. —А... Антон... - давится стоном Арсений и растерянно смотрит в совершенно порочные зелёные глаза; он ничего не понимает и выглядит, на вкус Антона, совершенно потрясающе с влажными растрёпанными волосами, прилипшими к горячему лбу, подрагивающими, застывшими в воздухе руками и каменным стояком между ног, —Антон, ч-что ты.. —Да, Маэстро? —улыбается музыкант, развратно и довольно, и выглядит это дико, особенно, когда он высовывает свой красный язык и бьёт по нему багровой головкой арсеньевского члена, — Вы так пульсируете. Кажется, Вам очень нужно кончить. - мужчина пытается коснуться себя, но Антон бьёт его по рукам, прикрывает глаза и кружит по многострадальной головке, то дразняще лаская уздечку языком, то вбирая в рот и нежно посасывая, будто бы ему вручили чёртов леденец, а не готовый взорваться член.       У Арсения всё горит, скручивает и тяжелеет. Возбуждение становится невыносимым, ему почти плохо от жара, но так хорошо, что он не может противиться; лишь распадается на диване собственного кабинета - мокрый, дрожащий, готовый. А Антон опускается ниже и со стоном вбирает тяжёлые напряжённые яички в рот, вылизывая и обсасывая - со вкусом, оттяжкой, влажно и грязно, и это доводит Попова до грани; он просто не выдерживает - задыхается, хватается за руку, сжимающую его член, и пытается оттолкнуть, нервно выкрикивая: —Хватит! П-паршивец, отпусти, кем ты себя... А-ах-х!... - и срывается на вульгарный звонкий стон, когда Шастун, закатив глаза, вновь берет на всю длину и методично, сохраняя быстрый темп и ритм, уже откровенно трахает себя в горло с пошлыми мокрыми звуками, оттягивая свободной рукой яички до болезненного спазма, —Агх!. Ш-Шастун, хватит! Х... хватит, я с-сейчас.. —его голос садится, срывается на низкую хрипотцу, когда тело начинает накрывать оргазм - тягучий, тяжёлый, грозящий разрушить его, - чёрт, чёрт, отпусти, я не могу, не м-могу. — он всхлипывает, сотрясаясь в предоргазменных судорогах, его налитый алым член и правда нуждается в освобождении, болезненно дергаясь и уже брызгая на язык редкими каплями семени, парень это понимает, но даёт себе ещё немного времени, чтобы полюбоваться задыхающимся ошеломленныи Поповым, -Ха-а.. Блять... блять, я.. я.. Кон-нчаю, кончаю, я к-кончаю...Антон! - хрипит словно мантру, выгибается, беспомощно дёргая бёдрами и цепляясь за плечи, и Антона забавляет, как за каких-то несколько минут великий и ужасный Попов растерял свой лоск и преобрел шарм пассивной куртизанки. —Разве? - выпустив член изо рта, издевательски парирует Антон, —Придётся позволить Вам кончить мне в рот, чтобы окончательно не опорочить Вашу святую святых.       Мужчина опускает взгляд вниз и едва не срывается на фальцет; Антон высовывает длинный язык, кладёт на него головку и пальцы на его члене, наконец, размыкаются.       И это финал.       Апофеоз.       Занавес.       La commedia e finita.       Словно через мутную плёнку он может видеть, как улыбающийся рот Шастуна заполняется его густым семенем, как оно попадает на щеки и подбородок, и парень позабавленно смеется, говоря что-то, что Арсений не может расслышать из-за шума в ушах. Антон смотрит в голубые влажные покрасневшие глаза, видит искажённое в болезненном экстазе лицо и слышит надрывные протяжные стоны - не музыкальные, не притворно эротические, а человеческие - жалкие, отчаянные, скулящие.       А дальше... блаженная звенящая пустота. Арсений чувствует себя оглушённым, осознавая то, как надрывно он пытается насытиться кислородом лишь по ощущениям тяжело вздымающейся груди.       Он резко успокаивается. Непоколебимая безмятежность прогоняет жгучий хаос из его головы, а тело, что совсем недавно сгорало в напряжении, остывает, становясь мягким и поддатливым. Лениво уронив взгляд вниз, Арсений видит кудрявую макушку, расположившуюся у него на бедре, осторожно кладёт ладонь на голову и мягко оглаживает, и в груди разливается привычное тепло, но на этот раз он не стремится его подавить. —Очень хорошо, Антон. - удовлетворённо выдыхает он. —Какой ты любезный, — откликается Антон, приподнимаясь и вольготно облокачиваясь на чужое колено. Он выглядит трогательно взъерошенным, словно только что пробудился от сладкого сна. Его волосы небрежно рассыпались по лбу, а кошачья сытость ещё осторожно скользила по его чертам, придавая выражению лица едва уловимое очарование. В его глазах, полных сарказма, отражалась искра, как будто он сам не верил в то, что произошло. —Я всегда доволен тобой, когда ты делаешь то, что я хочу. — Так ты действительно этого хотел? Отдать власть над собой первому, кто согласится? И часто ли люди твоего статуса мечтают о таком? — Нет, ты не понял, я... — замешкался Арсений, смущенный таким выводом. Нет, он вовсе не извращенец и никогда не позволял себе участвовать в тех «играх», в одну из которых решил втянуть его Шастун. Даже если этот момент подарил ему самый потрясающий оргазм в жизни, он поклялся себе, что никто и никогда не узнает об этом — особенно Антон. От этих мыслей он вновь потерял самообладание, и его сердце заколотилось, словно птица в клетке, переполненное страхом разоблачения и нежеланием признать то, что произошло. —А я говорил, что ты мудак, только потому что тебя никогда не трахали нормально. И заметь, я даже ещё не начинал, а эффект уже есть. - перебивает его мальчишка, и Арсений возмущённо вскидывает голову. —Я верхний! —Да-да, конечно.       Арсений возмущённо пыхтит, не зная, что сказать, и в этот момент выглядит как старый кот, который безуспешно пытается запрыгнуть на холодильник. — Откуда ты вообще такой взялся? — выпаливает он в попытке заполнить молчание, стремительно застегивая пуговицы и приводя себя в порядок, как будто это могло скрыть его смятение.       Антон с едва заметной усмешкой наблюдает за происходящим, его взгляд полон развязного лукавства и превосходства. Он небрежно проводит пальцами по своему лицу, стирая следы чужого семени, и это невольное движение выглядит так интимно, словно он осознанно наслаждается всей ситуацией.       Арсений не сомневается, что всё так и есть. —Из Воронежа. Здесь я должен пошутить, что, чтобы пробиться из провинции нужно хорошо сосать, но, чесслово, ты первый дирижёр, которому я... —Шастун, у тебя намного лучше получается открывать свой рот на уровне ширинки. - раздражённо перебивает его Арсений. —Вау, на досуге почитываешь золотой фонд цитат из Вконтакте?       Мужчина недовольно поджимает губы и оскорбленно, но мягко пинает Шастуна в бедро. Тот, не сдержавшись, смеётся и отодвигается назад, падая на мягкий ковёр и потягиваясь. Вскакивая, Арсений направляется к своему столу, где стояла так и не открытая бутылка виски, наливает себе, не колеблясь, и, поднеся стакан ко рту, отпивает, облокачиваясь на холодный стол, словно надеясь, что его действия помогут прогнать навалившееся волнение. И это помогает. —Мудак ты, Шастун. - вдруг произносит он с ухмылкой, покачивая головой. Остатки виски обжигают горло, стараясь стереть скопившееся разочарование. —В смысле? - вскидывает бровь мальчишка, подозрительно глядя на Маэстро. —Ты... отсасывал мне как заправская шлюха. Так быстро согласился, будто бы уже давно хотел этого. - мужчина задумчиво потёр лоб и нервно засунул руки в карманы, как будто искал там утешение, - А в тот раз отверг. Хотя я знаю - интересовался. И, спрашивается, почему? Променял меня на Шеминова? Серьёзно? Ну и вкусы у тебя, конечно.       Антон замер, выпучив глаза от шока, как стиснутая в руках резиновая игрушка, и не успев поднести испачканые пальцы ко рту. — Чего? Что ты несёшь? — растерянно произнёс он, не веря своим ушам. —А что я несу? Вспоминай. Иногда полезно использовать мозг. Вот я та ещё мразь злопамятная. Сам, кстати, виноват, что я тебе мозги два года трахал. А мог бы не мозги. Столько времени потеряли. —Я ничего не... - а потом как понимает, —Сукаааа...       Шестиренки в голове начинают лениво скрипеть, генерируя то самое воспоминание: шеф рассказывает о поступившем предложении прослушаться в оркестр театра, параллельно с этим Антона караулит Шеминов у дверей консерватории и зовет к себе под крыло - мол, будешь играть камерную музыку, Антоша, и в ус не дуть. И Шастун, справедливо решив, что выпускной курс легче оканчивать не в могиле под сопровождение Раймонды, а в камерном оркестре со всякими дивертисментами Моцарта, делает выбор в пользу последнего. Проработав выпускной год и переиграв весь камерный репертуар, душа Антона тоскует и требует большего. Масштаба, величия, работы наизнос.. и хорошего дирижёра, не машущего ради эффектного шоу. Стас не признавал субординацию, стараясь подружиться с каждым из немногочисленных музыкантов, а ещё постоянно подворовывал из бюджета, являясь по совместительству художественным руководителем. И, с чем смириться было особенно сложно, на репетициях занимался не настоящим искусством, а имитацией бурной деятельности, гоняя произведения несколько раз подряд и делая глупые замечания, только чтобы потянуть время и отсидеть положенные часы. Шастун очень быстро понял, что в этом небольшом оркестре Стас собрал едва ли не лучших музыкантов города и пытался удержать их всеми возможными способами - сносными зарплатами, низкими требованиями и побратимским отношением. И все лишь для того, чтобы почивать на лаврах собственного безделья, получая награды и прочие плюшки. —Ты серьёзно?! Это типа месть твоя была?! Арсений Сергеевич, ты случайно к мозгоправу сходить не хочешь?! Вещь - во, - он агрессивно показал большой палец, — очень много чего интересного о себе узнаешь! —Не разговаривай так со мной. - отрезал Арсений, медленно поднимая взгляд. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах читалось болезненное огорчение. —Ты реально думаешь, что я и Шеминов.. того?! Это же бред! - Антон чуть не рассмеялся от абсурда ситуации и нахлынувших эмоций, но тут же пришёл в себя, чувствуя, как его гнев нарастает. —Бред - это то, что я переживал последние несколько лет жизни. - произнёс Арсений, его голос стал глубже, напоминая бурю, которая вот-вот разразится, —Когда на каждое твоё выступление начал ходить ещё в консерватории, когда за шефом твоим бегал, требуя, чтобы он убедил тебя пойти ко мне. Когда наше с тобой будущее планировал, Антош. —А мне прям заебись бы—... - рявкает Шастун и осекается, —Погоди. Наше будущее? —Да. Наше. - подтвердил горе-любовник, его голос стал тише, но не менее настойчивым. Он наклонился слегка вперёд, чуть прищурив глаза, как будто искал в Антоне что-то, что могло бы подтвердить его слова, —Я же замечал тебя. Ты ходил ко мне, смотрел на меня, а я... я так старался, Антон. И я думал, что ты.. испытываешь то же самое. - он сделал паузу, чувствуя, как внутри него нарастает сильное волнение, и продолжил, словно не в силах сдерживать поток слов, —Ты такой глупый мальчишка. Красивый, талантливый и такой глупый. Ты должен был выбрать правильного покровителя. Ты должен был выбрать меня! Я бы дал тебе всё, о чем бы ты не попросил. Мою любовь, моё сердце, мою душу, мои деньги и связи, я бы поднял тебя на вершину, пожертвовал всем, лишь бы ты был счастлив. А ты выбрал Стаса и отверг меня. Да скажи кому, что Попов сам лично предложил место без прослушивания, не поверят.       Осторожно поднявшись на ноги, боясь, что внезапное головокружение настроит гравитацию против него, Антон лихорадочно попытался переварить всё сказанное.       Арсений Сергеевич Попов, которого он так давно хотел убить, только что в своей завуалированной токсичной манере вроде как признался ему в большой и вечной.       И если это не какое-нибудь бессмысленный и беспощадный российский ремейк Шоу Трумана, то его судьба очень любит российские сериалы по первому, от которых мыльные пузырьки из всех щелей лезут.       Его восторг вкупе с жгучей обидой не позволяли ему здраво проанализировать свои чувства. Сходит ли он с ума от этого ублюдка Попова? Конечно, сходит. Мазохист, наверное, с приставкой «садо». Выбивает ли его как кеглю шаром для боулинга тот факт, что это взаимно? Ещё бы: стадия ахуя стремительно прогрессирует в летальную, потому что сердце, что б его, сотрясает всё его бренное тело интенсивностью в 8 баллов, разрушая фундамент, на котором Антон строил свою реальность.       Ну да, он вроде не страшный. И личная жизнь никогда поводов для трагедии на давала. Но чтобы Попов. И в него? Да ещё и так давно?       Да вы гоните. —Ну, справедливости ради, прослушивание всё равно было бы. - невпопад брякает он, тут же испуганно озираясь на Арсения. Тот выглядит как Орфей, который проебал свою Эвредику. Очень драматично и саморазрушающе. —Это чистая формальность, не более. Думал, придёшь ко мне, а я тебя уж как-нибудь шантажом и угрозами в себя влюблю. —А нормально нельзя влюбить? —С моим-то характером? - виновато выдыхает Арсений. —Тоже верно. - повисает тишина, - А вообще, знаешь, Арсений Геевич, я как-то и без твоих стараний справился. —В смысле?       И, руководствуясь нетленным «горит сарай — гори и хата», он уверенно подходит к Маэстро, забирает у него так и прилипший к тому пустой стакан, наливает себе виски и залпом выпивает, бодро изрекая. —В смысле аллергия у меня на все крупы, кроме гречи, так что никакой азиатской кухни. И ещё я очень люблю просыпать на работу, поэтому, если что, толкай меня, всё равно на то же место, в тот же час. И спина пиздец болит, надеюсь, у тебя дома жёсткий ортопедический матрац.       Арсений застывает истуканом, так и не опустив руку, и смотрит с такой неприкрытой надеждой и страхом, что у Антона щемит в сердце. Ярко улыбнувшись, он треплет мужчину по щеке, стараясь прижаться как можно ближе, и, сморгнув призрачную влагу с глаз, продолжает: —Подводя итог. Для протокола, так сказать. Я человек тревожный, поэтому, будь добр, скажи мне по-русски, а не по-арсеньевски. Ты всё ещё меня..? —Люблю. Очень. - судорожно отвечает мужчина и тяжело вздыхает, будто бы его шею резко сжали в тисках. —«Психосоматика». - думает Антон. —Это хорошо. - произносит он вслух, покрываясь мурашками и пытаясь успокоить неугомонных бабочек в животе, —И я тебя люблю, Маэстро. Если это не очевидно. - волнение усиливается, закручивается, словно торнадо, перемалывая и ломая все границы которые парень так старательно строил, —Характер у тебя паршивый, конечно, давно мужика нормального не было, видимо. Но не расслаблялся. Ты мне весь нанесённый психологический ущерб возместишь. Натурой.       Арсений порывисто сгребает его в охапку, зарываясь лицом в шею.       И вихрь рассеивается.