Sooner or later, but i will kill myself.

      Пустые ряды трибун тянулись до самого верха, уходя в сгущающиеся сумерки. Очередная сигарета догорела в его пальцах до фильтра. Дым тонкой струйкой поднимался вверх, чтобы тут же быть развеянным сквозняком, но едкий запах дешёвого табака оставался, въедаясь в одежду. Нил так и не сделал ни единой затяжки. Ему просто нужно было чем-то занять руки, чтобы они перестали дрожать, и чувствовать этот запах — запах гари, который напоминал о матери.       Пепел серыми хлопьями сыпался на носки его поношенных кроссовок. Он смотрел на это не моргая, хотя дым уже начинал выедать глаза. Жжение было даже приятным — оно подтверждало, что он всё ещё здесь, в реальности, а не в очередном кошмаре, сотканном из беготни и крови. И парень хотел сохранить это чувство, понимая, что это единичный случай, когда боль чувствуется так долго.       Его зовут Нил Джостен. Наверное.       Оно не подходило ему, как не подходили и все предыдущие. Нил Джостен — это набор букв в поддельных документах, это легенда о парне из ниоткуда, который любит экси. Это ложь, сшитая белыми нитками, которая может развалиться от одной попытки капнуть глубже.       Да он и сам уже не был уверен, что под этой оболочкой осталось что-то настоящее. Двадцать два имени остались позади. Лица в зеркале менялись вместе с цветом волос и линзами. Каждый раз он убивал предыдущего себя, чтобы выжить, хотя и не видел в этом смысла.       Смех прорвался неожиданно, тихий и надломленный, больше похожий на хриплый кашель. Нил не смог бы объяснить даже самому себе, что именно его рассмешило – звенящая пустота вокруг, или собственная нелепая жизнь, склеенная из вранья. Но он и не пытался этого сделать. По крайней мере не сейчас, но и потом он этого не вспомнит, зная побочные эффекты таблеток, которые он пьет.       Звук шагов разорвал вязкое затишье. Резкий, отчетливый стук подошв о бетон заставил Нила внутренне напрячься, хотя внешне он остался неподвижен. Он обернулся, медленно, словно нехотя, и из серой дымки бетонных пролётов вынырнул Эрнандес.       Нил встретил его неестественной, слишком растянутой улыбкой. Тренер сделал вид, что не заметил этого оскала, или просто решил не лезть. Это только позабавило Нила ещё сильнее, вызвав новый укол колючего веселья. Значит, тренер уже привык.       Без лишних слов Эрнандес опустился рядом.       – Твоих родителей опять не было, –заговорил первым тренер. Его голос звучал тяжело, но в нём не было обвинения, только странная, неуместная жалость.       – Им плевать. И на меня. И на то, чем я занимаюсь, – голос Нила задрожал от веселья. Но так же, он чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой узел.       Он щёлкнул зажигалкой. Маленькое пламя на мгновение осветило цветные линзы, которые блеснули холодным, мертвым стеклом. Новая сигарета занялась неохотно. Нилу не был нужен никотин, он не искал успокоения в табаке. Ему был нужен этот едкий, выжигающий горло дым - запах бензина и гари.       Его губы ещё сильнее растянулись в маниакальной улыбке, и это не имело ничего общего с обычным человеческим весельем. Дикая, извращённая мысль о том, что его Недомать, возможно, сейчас смотрит на него откуда-то сверху – из серого марева облаков или из самой бездны, – приносила ему странное, колючее утешение. Он почти физически ощущал её взгляд – холодный, оценивающий, полный того ледяного презрения, которое он впитывал почти с самого рождения.       Он не скучал. Нет. Слово «тоска по матери» в его лексиконе отсутствовало, выжженное урывками воспитаний. Будь Мэри Веснински сейчас жива, она бы не обняла его. Она бы избила его до полусмерти, ломая кости и выплёвывая проклятия за то, что он остановился, за то, что он слишком долго на одном месте, за то, что он позволил себе стать заметным. Она бы стёрла эту улыбку с его лица вместе с кожей. И это служило одной из причин, почему он продолжал улыбаться.       Он делал это ей назло. Мэри была параноиком, она была самой смертью, которая тянула его за собой в могилу, свято веря, что только там они будут в безопасности от отца и его людей. Но Нил вырвался. Он разжал её мертвую хватку и шагнул в сторону, в свет прожекторов, которые она так ненавидела. С тех пор он существует. Просто потому, что она хотела, чтобы он умер раньше, чем его найдут.       – А ещё они в командировке, — зачем-то добавил Нил, и эти слова сорвались с губ прежде, чем он успел их взвесить.       Нил сам не понимал, зачем вообще открыл рот. У него был четкий план: закончить этот разговор за три минуты, скрыться в тенях коридоров и раствориться в вечерней прохладе. Но слова продолжали вытекать из него, путаясь и цепляясь за реальность. Объяснение этой странной говорливости было простым и тошнотворным - препараты. Химия, гуляющая в крови, делала его язык ещё более предательски свободным. Она размывала границы его привычной паранойи.       – Опять? Или ещё не вернулись? –Эрнандес спросил это негромко, и в его тоне слышалась та самая усталая снисходительность, которую Нил ненавидел больше всего на свете.       Ни то, ни другое. Истинный ответ был слишком кровавым, поэтому его лучше было не озвучивать. Нил прекрасно знал, как тренеру и учителям надоело из раза в раз глотать одну и ту же фальшивую, наспех состряпанную отмазку. Он видел это по их поджатым губам, по тому, как они отводили взгляды, не желая копаться в очевидной лжи.       Только вот ему было плевать. На их разочарование, на их неловкие попытки проявить участие, на их бесконечные вопросы. Ему было плевать на весь этот мир. В его реальности существовали только бег, экси и ледяная пустота внутри, скрытая таблетками.       Эрнандес молча протянул руку. Нил посмотрел на его широкую, мозолистую и настоящую ладонь. Без сопротивления, с каким-то странным смирением он вложил в неё едва начатую сигарету. Пальцы на мгновение соприкоснулись, и тепло чужой кожи показалось Нилу обжигающим.       Тренер, не торопясь, придавил сигарету к шершавой бетонной ступени. Стряхнув серый пепел с ладони, он щелчком отправил окурок в сторону, в темноту под трибуны. Тишина снова сомкнулась над ними, тяжелая и душная, несмотря на холодный ветер. Нил смотрел туда, где исчез огонек, и чувствовал, как действие таблеток начинает медленно, но верно отступать, оставляя после себя лишь дрожь в коленях и сухость во рту.       Нил коротко, хрипло засмеялся. Эрнандес когда-то говорил, что сигареты только делают его медленнее, лишают выносливости, воруют драгоценный кислород у легких. Тренер любил читать нотации о «чистом теле для чистого спорта», но именно это в курении Нилу и нравилось. Ему отчаянно, до дрожи в коленях хотелось быть медленнее.       Хотелось, чтобы мир перестал нестись мимо него со скоростью гоночного болида.       Хотелось стать настолько тяжелым и неповоротливым, чтобы никакая тень из прошлого не смогла сорвать его с места и заставить бежать снова.       – Я думал, что сегодня они придут, – голос соседа по трибуне прозвучал глухо, можно сказать, что почти обиженно.       – Никто не знал, что эта игра последняя.       Нил улыбнулся шире, чем требовал момент. Поражение в домашнем матче выбило Милпорт из чемпионата за две игры до финала. Этот факт должен был раздавить его, выпотрошить, лишить смысла существования на ближайшие месяцы. Но вместо этого Нил чувствовал странную, почти кощунственную легкость. Финал игры теперь был где-то далеко. Это было чужое будущее, к которому он больше не имел отношения. Он даже не знал, нужно ли ему туда смотреть - он вряд-ли доживёт.       Внизу, на поле, которое ещё час назад была игра, вовсю шла демонтаж. Рабочие в грязных комбинезонах лениво и буднично снимали прозрачные щиты из оргстекла, а стук инструментов эхом разносился по пустому стадиону. Искусственное травяное покрытие раскатывалось тяжёлыми, ровными полосами. В полумраке, при свете нескольких работающих прожекторов, эти зеленые рулоны превращались в гигантских змей, но только в его восприятии.       Он чувствовал, как всё вокруг становится тише. Окружающая реальность теряла насыщенность. Это не было тишиной пустого стадиона – звуки просто уходили из его головы, вымывались вместе с последними остатками препарата, который держал его весь матч.       – Позвоню им и похвастаюсь проигрышем, – Нил бросил короткий, колючий взгляд на тренера.       Улыбка была слишком острой, почти хищной, но она совершенно не касалась глаз. За цветными линзами скрывалась пустота - холодная и глубокая, как колодец, в который Нил падал каждый раз, когда игра заканчивалась. Пока мяч был в воздухе, у него была цель. Теперь, когда его нет, цели тоже.       Эрнандес нахмурился, вглядываясь в лицо своего лучшего нападающего. Его явно задевал этот напускной цинизм, эта манера Нила обесценивать всё, ради чего они потели на тренировках. Тренер видел в этом мальчишке талант, но не понимал, что для Нила спорт был не карьерой, а способом заглушить шум в ушах и временным отвлечением, когда ненависть к нему пропадала.       – Тут к тебе кое-кто пришёл… – перевел тему тренер, и в его голосе проскользнула странная нотка: смесь осторожности и скрытого предвкушения. Он явно был недоволен реакцией Нила и теперь словно передавал его в чужие руки.       За спиной раздались шаги. Они не были похожи на торопливую походку школьного персонала или тяжелую поступь рабочих, убиравших стадион. Воздух вокруг внезапно стал тяжелее. Нил не вздрогнул, но мышцы спины непроизвольно напряглись, готовясь к рывку, который, как он знал, уже не поможет. Этот звук вырывал его из меланхолии, заставляя чувства обостриться до предела. Он медленно, почти нехотя, обернулся.       Торс незнакомца обтягивала белая майка-алкоголичка. Предплечья пересекали густые, угольно-черные линии татуировок пламени. На секунду Нилу показалось, что в неверном освещении они шевелятся. Одну руку незнакомец небрежно держал в кармане джинсов, а в другой сжимал толстую папку, края которой уже немного обтрепались. Поза была подчеркнуто расслабленной, даже ленивой, но взгляд оставался пугающе пристальным.       Нил не знал этого человека и, честно говоря, не испытывал ни малейшего желания исправлять это упущение. Улыбка на его губах окончательно застыла, превратившись в холодный, зазубренный оскал, в котором не осталось ни капли даже имитированного радушия. И всё же никто вокруг, кажется, не обратил на это внимания.       – Тренер Эрнандес, о гостях нужно предупреждать заранее… – голос Нила вышел слишком дребезжащим от ненужного веселья, хотя он и пытался это сдерживать из последних сил.       Но таблетки не спрашивали разрешения. Они действовали внутри него как самостоятельный механизм, подменяя реальные эмоции химическими. Мэри, его мать, посадила его на них ещё тогда, когда поняла: трезвый, испуганный и уравновешенный, он может сорвать её планы. Рано или поздно он бы начал сопротивляться, плакать или умолять, а это мешало делу. Планам на его тело. Да, именно тело – единственный ресурс, который у них оставался в бегах, кроме наличных. С десяти лет Мэри продавала сына взрослым мужчинам, когда деньги заканчивались, а цена выживания становилась слишком высокой. Она называла это «необходимым злом», а он называл это своим личным адом, из которого так и не смог выйти.       Почему он вспомнил об этом именно сейчас, глядя на татуированного незнакомца - непонятно. Не было явного повода, не было логического смысла. Но воспоминание вспыхнуло в сознании яркой вспышкой боли, смешанной с химическим восторгом от препаратов, и Нил рассмеялся. Это был абсурд. Чистый и тошнотворный абсурд - быть здесь, в Милпорте, и смеяться в лицо неизвестности. И самое страшное было в том, что он физически не мог это контролировать. Химия в его крови требовала праздника.       – Я вас не знаю, – он вложил в эти слова всё имеющееся у него пренебрежение, надеясь, что незнакомец просто развернется и уйдет, не выдержав этого ядовитого напора.       – Он из университета, – пояснил Эрнандес, не отводя взгляда. В голосе тренера слышалась странная смесь гордости и глухого раздражения. – Приехал из самой Южной Каролины, чтобы посмотреть, как ты играешь.       – Чушь, – Нил медленно поднялся на ноги.       Улыбка осталась на месте, но в глубине зрачков появилось что-то настороженное, животное.       Этот препарат... Хотя, чего уж скрывать - это был наркотик, его личный поводок, который Мэри накинула ему на шею много лет назад. Привычка, зависимость, липкий якорь, без которого всё внутри начинало ломаться, осыпаясь трухой. Он давно перестал обманывать себя: он знал, что зависим. И знал, что не сможет отрезать себя от этого самостоятельно. Никогда.       Таблетки заполняли пустоту в его голове, забивали каждую щель, куда могли просочиться болезненные воспоминания. Они подменяли его настоящие мысли на искусственные. Иногда, в моменты особо сильного прихода, он уже не различал, где заканчивается он и начинаются побочные эффекты. Его личность растворялась в этом белом порошке, оставляя лишь функциональную оболочку, способную бежать, бить по мячу и скалится в ответ на любые вопросы.       – Никто не набирает игроков в Милпорте, – насмешливо бросил он, делая шаг вперед и качнувшись на пятках. – Люди вообще не знают, где находится эта дыра на карте. Вы, должно быть, очень сильно заблудились, если приехали сюда за кем-то вроде меня.       Нил скрестил руки на груди, пытаясь унять едва заметную дрожь в пальцах. Мужчина с татуировками пламени не двигался, его взгляд оставался таким же тяжелым. Нил чувствовал, как действие препарата начинает слегка менять траекторию, превращая эйфорию в липкую паранойю. Ему хотелось сорваться с места и бежать, пока подошвы кроссовок не начнут плавиться о бетон, но тело отказывалось повиноваться.       – Есть такая вещь, называется «карта», – спокойно произнёс мужчина. Голос у него был низкий, с хрипотой, какой бывает у людей, привыкших много курить. Он не выглядел задетым сарказмом Нила.       – Этот человек приехал сюда, потому что я написал ему о тебе, – подал голос Эрнандес, делая шаг вперед, – В его команде сейчас серьезные проблемы с нападающими, вот я и решил, что стоит тебя показать. Тебе не стал говорить заранее, чтобы не обнадёживать раньше времени. Мало ли, вдруг бы не доехал.       Нил медленно повернул голову к тренеру.       – Чего-чего? Чтобы не обнадёживать? – он усмехнулся, но в голосе послышалась сталь. – Тренер, вы издеваетесь! Об этом, – он резким движением указал на незнакомца, – как раз-таки стоило предупредить.       Внутри всё кипело. Нил чувствовал, как по позвоночнику стекает холодная капля пота. Его безопасность строилась на невидимости, на серости, на способности сливаться с ландшафтом захолустных городков. А Эрнандес, сам того не зная подставил под прицел.       Но злость выливалась в широкую, почти праздничную улыбку, а не в заслуженный крик. И чем сильнее он бесился, чем больше ему хотелось схватить свои вещи и мчаться к границе штата, тем шире и не естественнее растягивались губы.       – Я больше не могу ждать, – произнёс незнакомец. – Да, глупо набирать игроков под конец сезона. Тренер Эрнандес сказал, что ты ещё не выбрал учебное заведение на следующий год, так что всё складывается как нельзя лучше, а? Мне нужен нападающий, тебе - команда. Подписываешь бумаги и на ближайшие пять лет ты в моём распоряжении.       Пять лет. Для Нила, который привык мерить свою жизнь неделями и месяцами до очередного переезда, этот срок прозвучал как пожизненное заключение. Пять лет на одном месте? Это было безумие. Это была самая быстрая смерть. Но не сказать, что он думал, что проживет так долго.       Смысла соглашаться не было. Логика, инстинкт самосохранения – он же есть? –, память о ледяном взгляде матери - всё кричало о том, что нужно развернуться и исчезнуть в темноте за трибунами. Разве что… чтобы позлить Мэри. Она всегда твердила: «Будь тенью. Не высовывайся. Не смей привлекать внимание». Пойти наперекор её главному правилу, заявить о себе всему миру, стать тем, кого нельзя не заметить – это была самая изощрённая форма мести, которую он мог себе представить. Он и так это сделал, но так же он может ещё более улучшить это. И чем дольше он крутил эту безумную идею в голове, тем больше она ему нравилась, обжигая его предвкушением катастрофы.       Незнакомец не стал спорить или пускаться в долгие уговоры. Он просто сделал шаг вперед и небрежным жестом бросил свою папку на трибуну — прямо туда, где минуту назад сидел Нил. На обложке, среди прочих бумаг, жирным черным маркером было выписано его имя и фамилия. Нил Джостен. Он уже протянул руку, желая открыть папку, узнать, сколько правды удалось раскопать этому человеку, но в последний момент остановился.       А смысл?       Человека, которого так тщательно изучил и теперь старательно пытается завербовать этот заезжий тренер, на самом деле не существовало. Нил Джостен был оболочкой поддельных документов и выдуманных привычек. Нил хотел сказать это вслух, хотел выплюнуть эту правду прямо в лицо татуированному мужчине, чтобы стереть с него эту самоуверенность, но сдержался. Зато короткий, надтреснутый смешок вырвался сам собой.       Последние восемь лет он провел в бегах, нанизывая одну ложь на другую. Он путал следы, менял акценты, привычки, цвет волос и глаз, постепенно растворяясь в собственной легенде, пока от настоящего «я» не осталось ничего, кроме шрамов под одеждой. Стать членом университетской команды сейчас –это не просто риск выше нынешнего, это чистое самоубийство. Это значило застрять на месте, обрасти связями, стать ярким пятном в центре внимания под прицелом сотен чужих глаз и объективов. Тюрьма не удержит отца надолго и в матче-реванше, который обязательно наступит, Нилу просто не выжить.       – Уходите, – выдавил Нил сквозь смех. Его голос дрожал, балансируя на грани между весельем и истерикой.       Мужчина не шелохнулся. Его не пугал этот неуместный хохот, он словно видел такое сотни раз.       – Понимаю, – мужчина коротко кивнул, – Всё это немного неожиданно, но имей в виду: ответ мне нужен сегодня. У меня нет времени на долгие ухаживания. После того как Джейни упекли в психушку, комитет с меня не слезает.       Нилу не нужно было заглядывать в папку, чтобы понять, кто перед ним.       – «Лисы». Университет Пальметто, – Нил протянул слова с наигранным, почти издевательским удивлением. – Команда калек и отказников.       Мужчина стоял непоколебимо. Дэвид Ваймак. Тренер «Лисов». Человек, который коллекционировал разбитые судьбы так же увлеченно, как другие собирают марки.       – Значит, ты видел сюжет в новостях.       «Технические трудности», — эта фраза, произнесенная Ваймаком по телевизору, сейчас всплыла в памяти Нила. За этим скрывалась кровь на кафеле и попытка самоубийства Джейни Смоллз, нового игрока команды. Подруга нашла её со вскрытыми венами, успела вызвать медиков буквально в последнюю секунду. Последнее, что врезалось в память Нила из того репортажа: Джейни теперь под надзором психиатров, заперта за белыми стенами. И ведущий новостей с той самой бестактной ухмылкой добавил: «Типично для “Лисов”».       «Лисы» из университета Пальметто были легендарным сборищем талантливых отбросов, социальных изгоев и беспризорников. В теории идея превратить «Лисью нору» в подобие реабилитационного центра выглядела благородно, даже красиво. Но на самом деле, они были неспособными сплотиться даже ради игры на поле.       В Национальной студенческой спортивной ассоциации «Лисы» числились самой малочисленной командой и вечными аутсайдерами. Три года они плелись в самом хвосте рейтинга, вызывая у болельщиков лишь жалость или насмешки. Да, за прошлый год они прибавили — благодаря железной хватке капитана и неожиданному укреплению защиты, но критики продолжали смотреть на них сквозь прицел презрения.       Постоянные провалы и бесконечные скандалы с участием игроков раздражали даже КРЭ. Каждое их поражение, каждый нервный срыв на поле или за его пределами казались чиновникам ещё одним подтверждением: «Лисы» — это жалкая пародия, недоразумение, набор сломанных игрушек, которые жизнь раздавила ещё до того, как они успели выйти на старт. Собственно, как и у него. Так что, не ему судить.       А потом к команде присоединился Кевин Дэй. Это событие взорвало мир экси. Некогда золотой мальчик «Воронов», завоевавший титул чемпиона страны и ставший национальным идолом, внезапно оказался в самом низу, среди «Лисов». Для команды Ваймака это было лучшее, что могло с ними случиться – шанс на то, чтобы их перестали считать просто свалкой для проблемных подростков. Но для Нила это имя было сигналом к бегству. Кевин Дэй был лицом экси, его знали все. Быть рядом с ним означало попасть в объективы камер, которые обязательно найдут под фальшивыми линзами глаза сына Мясника.       – Не нужно было вам сюда приезжать, – сказал Нил. Он почувствовал, как внутри всё сжимается в тугой узел.       Он резко, почти грубо, схватил свою спортивную сумку и накинул её через плечо. Вес вещей, в которых заключалась вся его нынешняя жизнь, привычно оттянул плечо. Ему нужно было уйти. Сейчас же. Пока химический смех не сменился ледяным ужасом осознания.       – Как бы то ни было, я здесь, – Ваймак оставался непоколебимым, игнорируя нарастающую панику в движениях парня. – Ручку дать?       – Нет. – Он произносил слова с трудом, слово царапая горло. – Я не собираюсь играть за «Лисов».       Это было окончательное решение. Он не мог позволить себе такую роскошь, как иметь будущее, особенно такое громкое.       – Повтори? – переспросил Ваймак. В его голосе не было удивления, что очень веселило.       – У вас есть Кевин-мать-твою-Дэй! – Нил почти выплюнул это имя.       Ваймак притворно пропустил эту ремарку мимо ушей, даже не моргнув. Он смотрел на Нила так, будто видел насквозь все его дешевые линзы и фальшивые улыбки.       – А Кевин захотел взять именно тебя...       Нил уже не слушал. Слова Ваймака терялись где-то в лабиринтах его сознания, перемешиваясь с нарастающей дрожью в венах. Мир вокруг сузился до точки - до выхода со стадиона, до спасительной темноты. Он просто рванул вверх по бетонным ступеням трибун к раздевалке, перескакивая через две за раз, оставляя позади шорохи рабочих, приглушенные голоса и те непрошенные, пугающие надежды, которые тренер пытался в него вложить.       Звали ли его? Кричал ли Эрнандес ему вслед, пытаясь остановить этот безумный побег? Нил не слышал. На полпути к раздевалке все звуки внешнего мира окончательно слились в единый вязкий поток. Слова растянулись в пространстве, как густой сигаретный дым, теряя смысл и форму. В голове пульсировала только одна мысль: в раздевалке кто-то есть. Он чувствовал это обостренными до предела инстинктами. Если там никого нет - значит, эти люди идиоты. А Кевин Дэй и Дэвид Ваймак идиотами точно не были.       И он не ошибся.       Едва дверь распахнулась, тяжелая клюшка влетела в пространство прямо перед его лицом. В последний момент Джостен успел дернуться в сторону, уворачиваясь от удара, который мог бы раздробить ему челюсть. Но само движение казалось ему до странности растянутым, словно кадры из замедленной кинопленки: клюшка медленно, почти грациозно скользила по воздуху. Она оставляла за собой едва уловимый шлейф, будто за ней тянулась невидимая, призрачная рука.       Стены раздевалки вдруг поплыли, меняя геометрию. Потолок стал выше, шкафчики — шире и темнее. Пространство раздулось, наполняясь гудящей тишиной, которая давила на барабанные перепонки.       Сердце колотилось в ребра, как пойманная птица, выбивая бешеный ритм, но вместо крика или вздоха из груди вырвался смех. Этот звук продирался сквозь липкий поток адреналина и химии, который сейчас безраздельно властвовал в его мыслях.       – Боже мой! Кевин бы убил тебя за такое обращение с клюшкой! – Нил зашёлся в лающем смехе, делая шаг внутрь.       – Твою же мать! Миньярд! Вот поэтому нам и не удаётся получить приличных людей! – Ваймак влетел в раздевалку следом за Джостеном. Его голос сейчас сорвался на рык. Тренер выглядел так, будто готов был лично отобрать клюшку и вышвырнуть её через закрытое окно.       Парень, стоявший в тени, даже не шелохнулся. Он стоял, привалившись к шкафчику, будто ему было плевать на все происходящее. Свет выхватил блондинистую макушку и холодный, почти скучающий взгляд.       – Тренер, у вас, видимо, серьезные проблемы со зрением. Вы не видите его поведение? – тон парня был ледяным, лишенным даже намека на раскаяние за брошенную клюшку. – Посмотрите на него. Он ведь наркоман.       Нил снова рассмеялся, услышав это прямолинейное обвинение. Да, это была правда: он был неуравновешен, его реакции были запоздалыми или слишком резкими и быстрыми, а зрачки расширенными. Но это не было его выбором. Таблетки держали его разум в постоянном затуманенном состоянии, гася искры настоящих чувств, чтобы он не сломался, когда его тело использовали как товар. Они были его броней и его клеткой одновременно.       Ваймак уже назвал парня по фамилии, но Нил не обратил на это внимания. Слишком часто он видел это лицо в коротких сводках новостей и на разворотах спортивных журналов, украденных с заправок, чтобы удивляться сейчас. Эндрю Миньярд — светловолосый паренёк, ростом в метр шестьдесят четыре с модельной внешностью.        Нил чувствовал, как по спине между лопаток ползет ледяная капля пота, но он не мог даже пошевелиться, чтобы смахнуть её. Весь мир сузился до этого блондина, который только что едва не снёс ему голову.       – Я знаю. Но это не тебе решать… – Ваймак косо посмотрел на едва успокоившегося после смеха Джостена.       Взгляд тренера был тяжелым. В нем не было сочувствия, только какая-то сухая решимость. Нилу на мгновение показалось, что Ваймак видит не его самого, а лишь набор травм и проблем. И это понимание вызвало новый укол колючей, ядовитой эйфории. Если его считают товаром, значит, он всё еще может торговаться за свою жизнь.       – Я прекрасно осведомлён о его состоянии. И поэтому мы обязаны его завербовать.       Слова тренера ударили Нила под дых. «Осведомлён о состоянии». Неужели Ваймак видел насквозь всё это? Или он просто привык собирать мусор по всей стране, надеясь, что из него получится что-то стоящее? Нил ощутил, как внутри закипает глухая, бессильная злость, которая тут же превращалась препаратами в нелепое, лихорадочное веселье.       – К слову… – Ваймак перевел взгляд на Миньярда, и в его голосе прорезалось раздражение. — А что было бы, если бы ты попал в Нила? Где бы мы нашли нового нападающего? Если бы ты раскроил ему череп прямо здесь?       Миньярд даже не моргнул. Он стоял, слегка перенеся вес на одну ногу, и в этой позе было столько ленивого превосходства, что Нилу захотелось ударить его, просто чтобы увидеть хоть какую-то искру жизни в этих ореховых глазах. Но вторая клюшка в руках Эндрю была весомым аргументом против любых необдуманных движений.       – По-вашему, я должен был дать ему уйти? – голос Эндрю был низким и совершенно лишенным интонаций. – Это был самый действенный вариант.       Нил сжал сумку крепче, чувствуя, как грубая ткань впивается в ладони. Мышцы лица слегка дрожали, предательски выдавая то напряжение, которое он так старательно пытался скрыть.       Первокурсник Эндрю был голкипером и, по мнению всех – от фанатов до спортивных аналитиков, старавшихся не подходить к нему ближе чем на десять метров, – самым смертоносным приобретением «Лисов». Три года, проведенные в колонии для несовершеннолетних, были лишь верхушкой айсберга; за ними тянулся шлейф из слухов о неконтролируемой ярости и едва избегнутого второго срока.       Вдобавок Эндрю был единственным игроком в стране, кто нагло и во всеуслышание отказался от приглашения в команду университета Эдгара Аллана - действующих чемпионов страны, «Воронов», чье величие граничило с культом. Кевин Дэй и Рико Морияма даже устроили торжественный приём в его честь. Но Миньярд предпочёл неудачников «Лисов», вместо золотых трибун замка Эвермор. Он не объяснял свой выбор, сохраняя на лице то самое выражение смертной скуки, которое Нил видел сейчас, и, конечно, общественность тут же нашла всему свое логичное объяснение.       Поговаривали, что Ваймак просто оказался единственным, кто согласился принять в команду всю его семью. Ведь в том же году к «Лисам» присоединились Аарон, близнец Эндрю, и их двоюродный брат Николас Хэммик. Весь этот цирк приехал в Пальметто одним составом.       Недавний переход Кевина Дэя тоже пытались объяснить этой странной гравитацией вокруг Миньярда. Кевин, бог экси, чья жизнь была расписана по минутам до самого завершения карьеры, играл за «Воронов» Эдгара Аллана до декабря прошлого года. Он был эталоном, пока несчастный случай на горнолыжном склоне не перевернул его жизнь с ног на голову. Кевин сломал преобладающую руку, и эта травма стоила ему не просто спортивного контракта, а самого смысла существования. В мире «Воронов» калек не держали. Предполагалось, что после реабилитации он восстановится и каким-то чудом вернётся в родную команду, вымолив прощение у Рико, но вместо этого Кевин внезапно перешёл к «Лисам».       Он перебрался в Пальметто, в этот приют для безнадежных, сначала скромно став помощником Ваймака. Все ждали, что это временное помешательство, что он вот-вот одумается. Но три недели назад Кевин Дэй подписал официальный контракт и с нового сезона официально вошёл в состав «Лисов».       Нил коснулся пальцами виска. Кончики пальцев были ледяными, но голова горела. Он растянул губы в едкой, искрящейся улыбке, которая казалась ему самому безупречным оскалом, и шутливо, почти по-дружески отсалютовал Эндрю:       – Не переживай! В следующий раз попадёшь.       Он ждал реакции - вспышки злости, ответного удара, хоть какого-то признака того, что его вызов принят. Но Эндрю даже не поднял взгляд. Он продолжал стоять, глядя куда-то сквозь Джостена, полностью игнорируя его присутствие в комнате, словно тот был всего лишь досадным шумом.       Для Нила это было одновременно раздражающе и невыносимо смешно. Химия в венах, разогнанная адреналином, окончательно сорвалась с поводка, превращая реальность в калейдоскоп. Каждая секунда растягивалась, превращаясь в тягучую смолу; он видел, как пылинки медленно кружатся в воздухе, как Ваймак переминается с ноги на ногу, и это замедление вызывало у Нила новый приступ хохота.       Мир стал слишком ярким, слишком громким и совершенно ненастоящим. Ему хотелось закричать, чтобы проверить, услышит ли он собственный голос в этом вязком мареве.       –Воспитание у нашего Эндрю слегка хромает, – заметил Ваймак, тяжело вздыхая и вставая между парнями.       Тренер выглядел массивным. Его широкая спина перекрыла Нилу обзор, и на мгновение стало легче - неоновая вспышка в глазах немного померкла. Миньярд сразу расшифровал это безмолвное предупреждение. Ему не нужно было повторять дважды. Он развернулся и ушёл, кинув клюшку в угол, не произнося ни слова, и не удостоив Нила даже мимолётным взглядом.       Дверь за блондином закрылась с глухим стуком, который отозвался в голове Нила громким эхом. Тишина, наступившая в раздевалке, была тяжелой и липкой. Ваймак не спешил продолжать разговор. Он повернулся и стоял неподвижно рассматривая Джостена оценивающим взглядом.       Наконец Нил отвернулся от двери и посмотрел на Ваймака. Его лицо было нахмуренным, а губы плотно сжаты. Тренер смотрел на расширенные зрачки парня, на его дрожащие руки, вцепившиеся в лямку сумки, и в этом взгляде Нил впервые прочитал не только усталость.       – Он почти по тебе попал.       После слов Ваймака, в разговор вмешался Кевин, до этого неподвижно сидевший на тумбочке у выключенного телевизора в самом дальнем углу. Ему, судя по резкому движению плеч, явно надоел этот затянувшийся цирк, или же он просто больше не мог заставлять себя оставаться в тени, позволяя Ваймаку и Эндрю впустую тратить время на новичка.       – Нил, послушай. Я знаю, что ты не хочешь разочаровывать родителей, но поверь, будет лучше, если ты примешь это предложение. К тому же у тебя нет выбора. – в голосе Кевина не было ни капли сочувствия. Наоборот. Тон Дэя был настолько надменным, настолько пропитанным уверенностью в собственном праве распоряжаться чужими судьбами, что Нилу отчаянно, до дрожи в пальцах, захотелось схватить этого «золотого мальчика» за грудки и заткнуть ему рот грубой силой.       Смех и глухое, ядовитое раздражение переплетались в его груди, расползаясь по венам. Кевин сидел там, олицетворяя всё то, от чего Нил, как ни как, держался в стороне: славу, внимание, камеры и неизбежное узнавание. Дэй был самой большой угрозой его существованию, ходячей мишенью, которая притянет к себе взгляды тех, кто ищет Нила по всему миру.       И всё же, какая-то часть его затуманенного разума билась в конвульсиях от осознания собственной слепоты. С самого начала, когда он только увидел Эндрю и почувствовал на себе его тяжелый взгляд, он должен был понять, что тот не пришёл бы один. Но Нил, оглушенный химическим восторгом и паранойей, почему-то совершенно не обратил внимания на это присутствие, позволив себе на мгновение забыть, что в мире «Лисов» за каждым углом прячется капкан. Прямо сейчас один из этих капканов, в облике Кевина Дэя, захлопнулся прямо на его шее.       – Тренер Ваймак… – начал было Эрнандес, сделав робкий шаг вперед, словно пытаясь защитить своего игрока от невидимой угрозы, исходящей от этой странной компании. Он выглядел растерянным, видя Нила в таком состоянии, но Ваймак даже не повернул головы одним коротким жестом прося Эрнандеса уйти.       – Мы недолго, хорошо? – перебил он.       Эрнандес помедлил, его взгляд метался между суровым лицом коллеги и подопечным, чьи зрачки сейчас напоминали бездонные черные колодцы. Видимо, решив, что профессионалы из первого дивизиона знают, что делают, или просто не желая вникать в эту чертовщину, он сдался.       – Подожду снаружи, – бросил он, и звук закрывшейся двери отрезал Нила от последнего человека, который видел в нем просто «талантливого парня».       Нил замер, вслушиваясь в эхо удаляющихся шагов тренера. Он тихо хмыкнул.       – Я ведь сказал, что не подпишу контракт, – произнёс он, намеренно растягивая гласные.       Брюнет выдавил это с явной недоброжелательной улыбкой, которая теперь, после появления Кевина, окончательно превратилась в оскал. Губы ныли от этого, но Нил не мог остановиться. В его взгляде, обращенном на Дэя, проскальзывала гремучая смесь: жгучее раздражение от того, что его поймали, мелочное злорадство при виде «бога экси» в такой жалкой компании и наркотический восторг.       Прошли годы с тех пор, как Нил и Кевин в последний раз оказались в одной комнате. В комнате, где на их глазах отец Нила методично и со знанием дела раскромсал кричащего человека на сотню кровавых ошмётков. Тот момент оставил в памяти след у каждого из них.       Кевин Дэй изменился. Во всём. Но в то же время он остался прежним: те же пронзительные зелёные глаза под густой тёмной шевелюрой, тот же взгляд, в котором по-прежнему можно было прочесть маниакальное стремление к совершенству. И, конечно, чёрная цифра «2» на левой скуле. Эта татуировка, символ его принадлежности к «Воронам», вызывала у Нила приступ физической тошноты, напоминающей о вкусе крови и пепла.       Но сейчас Нила занимал только один вопрос: почему Кевин Дэй выбрал именно его?       Это не имело смысла. Кевин не мог его узнать – это был неоспоримый факт. Между тем маленьким испуганным мальчиком из Балтимора и нынешним беглецом зияла целая пропасть из смертей и фальшивых паспортов. Кроме того, Нил маскировался с параноидальной тщательностью, как бы этого не хотел: дешевая тёмная краска скрывала родной цвет волос, а коричневые контактные линзы делали его ещё более неприметным.       И всё же… почему Кевин Дэй вдруг материализовался в этом захолустье, чтобы просто «поглазеть» на него? Ни одна уважающая себя университетская команда не опустится так низко, чтобы выискивать людей в Милпорте, даже отчаянные «Лисы». В личном деле Нила, состряпанном на скорую руку, значилось, что он играет в экси всего год. Весь этот год он вел изматывающую игру внутри игры: тщательно делал вид, что играет посредственно, сдерживая скорость, намеренно совершая ошибки и не выделяясь на поле. Он был никем. Так что же Кевин – этот фанатик чистого мастерства – сумел разглядеть под слоем этой серой, наспех слепленной посредственности?       – А я ведь сказал, что тебя не спрашивали. – Голос Кевина был спокойный, но в его интонации сквозило такое привычное, непоколебимое превосходство, что у Нила внутри что-то дёрнулось. Это было не просто раздражение, это была чистая ярость, которая в сочетании с препаратами в крови порождала опасную эйфорию.       Нил с усилием перевел взгляд на Ваймака, а затем снова на Кевина, чувствуя себя загнанным зверем, который внезапно осознал, что у него тоже есть клыки. Ужасное чувство. Он его ненавидит.       –Если я так сильно нужен «Лисам», то заставьте меня присоединиться, – выплюнул Джостен.       Слова повисли в воздухе раздевалки. Нил видел, как удивление медленно проступает на лицах мужчин. Это было маленькое торжество - видеть, как их уверенность падает.       – Повтори? – Ваймак нахмурился, его брови сошлись на переносице, образуя глубокую складку. Тренер выглядел так, будто сомневался, не ослышался ли он.       Кевин же отреагировал иначе. На его лице отразилась тень чего-то похожего на шок, который мгновенно сменился ледяным гневом. Он медленно слез с тумбочки, на которой сидел до этого. Он аккуратно положил папку с личным делом Нила на стол, которую передал ему Ваймак.       – Что ты сейчас сказал? – процедил Дэй.       Он сделал несколько шагов к брюнету, сокращая дистанцию, вторгаясь в то личное пространство, которое Нил привык защищать с ножом в руках. Кевин был выше, массивнее. Но Нил не шелохнулся, хоть внутренности перевернулись.       – Для особо одарённых повторяю: заставь меня сказать тебе «да».       Голос Нила дрожал от едва удерживаемого смеха, который рвался из груди. Это было безумие. Он знал, что это глупо, но он уже принял решение. Он уже собирался согласиться на предложение команды, слова согласия были готовые сорваться с губ.       Но вид Кевина – такого правильного, такого зацикленного на экси – вызывал в Ниле нестерпимое желание все усложнить. Возможность позлить Кевина Дэя, заставить его сойти с пьедестала и бороться за какого-то беглого мальчишку из Аризоны, была слишком заманчивой.       Но действие препарата не могло длиться вечно, а до следующей дозы оставался примерно час. Вместе с эффектом таблеток уходила и его ненавистная «собственная» улыбка. Вместо этого приходила тошнота и понимание, что его запал исчезает.       Он ненавидел всё в себе. Это была не просто усталость от вечного бега, а глубокое отвращение, которое комом стояло в горле. Он ненавидел свой родной цвет волос. Ненавидел ледяную синеву своих глаз. Но больше всего он ненавидел эту улыбку. Когда губы растягивались в определенном изгибе, Нил видел в отражении не себя. Он видел оскал отца. Ту же жажду насилия в мимике. Это сходство жгло сильнее любого клейма.       Его тело было изуродованное. Шрамы покрывали почти каждый сантиметр кожи: рваные, ожоговые, старые и совсем свежие. Они были вечным напоминанием о мрачном, больном прошлом, от которого невозможно было отмыться. Шрамы зудели под одеждой, напоминая о том, кем он был на самом деле — не Нилом Джостеном, подающим надежды нападающим.       «Рано или поздно, но я убью себя»       Эта мысль не была внезапной вспышкой отчаяния. Она была его верным спутником. Это превратилось в единственную правду, которой он мог доверять. Весь этот фарс с Экси, командами и контрактами казался лишь затянувшимся приговором. Нил знал, что финал уже предрешен, и этот контроль над собственной смертью был единственным видом свободы, который ему оставили.       Его руки, скрытые длинными рукавами, были испещрены тонкими, ровными линиями. Порезы. Он нанес их сам, сознательно, впиваясь сталью в кожу, чтобы перебить внутренний гул внешней болью. Некоторые из них уже подернулись корочкой и чесались, но часть была пугающе яркой, воспаленной. Эти раны не успели зажить, ведь они были сделаны сегодня ночью.       Из вязкого марева собственных мыслей Нила вырвал голос Кевина. Он был насквозь пропитан тем самым фирменным презрением, которое Дэй обычно скрывал то СМИ.       – И что же ты хочешь?       Вопрос заставил Нила моргнуть и сфокусировать взгляд. Точно. Реальность обрушилась на него всей своей тяжестью. Джостен внезапно вспомнил, что он здесь не один. Здесь всё еще находились Ваймак и Дэй. Каждое его движение, каждый безумный проблеск в глазах и нелепая поза наблюдались.       Нил перевел взгляд на Кевина. В этот момент Джостен решил не отказывать себе в удовольствии разрушить сценарий, который Дэй уже наверняка прописал у себя в голове. Он решил выпалить то, чего никто не ожидал услышать:       – Снимите меня с таблеток.       Слова прозвучали сухо, почти буднично. Нил использовал шанс, который Кевин так любезно предоставил ему своим вопросом. Он выжидал, наблюдал за их реакцией.       Дэвид Ваймак и Кевин Дэй застыли. Они ошеломлённо смотрели на невысокого брюнета, который удивительно спокойно стоял перед ними. В его позе не было ни капли той нервозности, которая обычно сопутствует просьбам о помощи. Лишь уголки его губ, искусанных в кровь, слегка подрагивали в едкой, почти насмешливой улыбке, которую он не мог – или не хотел – контролировать.       Первым тишину нарушил Кевин. Его лицо, обычно непроницаемое, когда дело касалось экси, сейчас выдавало крайнюю степень замешательства.       – На поле ты играл как нормальный человек, я думал... – начал он, запинаясь, словно сама мысль о том, что кто-то может находиться в таком состоянии не по своей воле или желать из него выйти, не укладывалась в его голове.       – Думать - не твоё, Кев. – Перебил его парень.       Нил даже не попытался смягчить удар. Он попытался изобразить безобидную, примирительную улыбку, чтобы хоть немного разрядить обстановку, но лицо его не слушалось. Мышцы застыли в гримасе, и попытка выглядеть дружелюбно провалилась с треском.       – В твоём личном деле нет ни малейшего упоминания о каких-либо медицинских предписаниях или… – начал было Ваймак, но Джостен не дал ему закончить, обрывая фразу на полуслове.       – Когда ваш голкипер прямым текстом сказал, что я наркоман, вы не стали спорить, – Нил прищурился, глядя на Ваймака сквозь пелену расширенных зрачков. – Вы сказали, что знаете об этом.       – Я начал склоняться к наркотикам, когда у видел тебя в живую, но ведь на поле ты играешь как все нормальные люди, – отрезал Ваймак, хотя по его тону было ясно: он корил себя за то, что не копнул глубже сразу. – Мы видели твое состояние, но Эндрю… у Эндрю свои методы оценки людей.       – То есть мы реально сюда приехали за наркоманом?! – взвыл Кевин, не выдержав. Для Кевина, чья жизнь была выстроена по линеечке режима и тренировок, сама мысль о том, что его будущий нападающий зависим, была сродни святотатству. Он всплеснул руками, начиная метаться по тесному пространству раздевалки. – Тренер, вы слышали? Он нестабилен!       – Кев, успокойся. Я не наркоман. По крайней мере, не в том смысле, который ты вкладываешь в это слово, – Нил почувствовал, как внутри снова вскипает раздражение, смешанное с пугающей веселостью. – Я лишь принимаю таблетки.       Одним резким движением Нил запустил руку в карман и выудил оттуда маленькую стеклянную баночку. Она была холодной и гладкой. Без тени сомнения он бросил её прямо в Кевина. На удивление Нила, Дэй среагировал инстинктивно: его ладонь метнулась вверх, ловко перехватывая пузырек на лету.       Кевин тут же замер, вцепившись в стекло побелевшими пальцами. Он начал жадно вчитываться в мелкий шрифт на этикетке, изучая состав и дозировку с дотошностью аптекаря. Нил наблюдал за этим процессом с кривой, дергающейся улыбкой. Он видел момент, когда взгляд Кевина дошел до раздела «Побочные эффекты». Глаза Дэя расширились до невероятных размеров, в них отразилась такая смесь шока и чистого, незамутненного ужаса, что Нилу захотелось рассмеяться в голос.       Список побочных действий этих таблеток был похож на путеводитель по персональному аду. Галлюцинации; изматывающая тошнота, от которой выворачивало наизнанку; болезненная зависимость. Неконтролируемые поступки, странные импульсы, заставлявшие его лезть на рожон или говорить вещи, которые следовало хранить в тайне -всё это было частью его реальности. Попытки самоубийства, синдром самоотвержения, когда ты ненавидишь собственное отражение до желания содрать кожу.       А самое страшное таилось в конце инструкции: синдром отмены в случае зависимости. Три этапа мучительной ломки, которые превращали человека в скулящее животное. Нил знал, что если он не примет следующую дозу, мир вокруг него распадется на осколки, а тело предаст его окончательно.       – Как ты с этим живёшь? – голос Кевина дрожал, и в этой дрожи больше не было злости. В ней сквозило чистое, ничем не прикрытое оцепенение. Дэй смотрел на Нила так, будто тот был вовсе и не человеком.       – Не знаю, – спокойно ответил Нил. Ответ дался ему легко, почти воздушно. Он слегка пожал плечами, и этот жест, в контексте ситуации, выглядел жутко. – Мое требование ещё в силе.       Нил скрестил руки на груди, пытаясь унять уже заметный тремор в пальцах. Он окинул скучающим, почти ленивым взглядом Ваймака и Кевина, словно обсуждал не собственную жизнь, а цвет покраски стен в этой душной раздевалке. В его глазах застыла ледяная отрешенность, защитный механизм, который в эти годы под таблетками, почти перестал работать.       – Мы сделаем всё возможное, – голос Дэвида Ваймака прозвучал почти спокойно.       Тренер подошел к Кевину и твердым, не допускающим возражений движением забрал стеклянную баночку из его онемевших пальцев. Нил внимательно следил за ним, ожидая увидеть на лице мужчины тот же ужас, что и у Дэя. Но, на удивление Джостена, Ваймак даже не взглянул на этикетку. Он не стал изучать состав и не пробежался глазами по списку побочных эффектов.       – Тренер, вы вообще видели, что это за препарат?! – Кевин сорвался на крик, оборачиваясь к Ваймаку. Его лицо побледнело, – Посмотрите на дозировку! На последствия! Мы не можем просто так… это же безумие, это риск для всей команды!       Дэй выглядел так, будто готов был выхватить таблетки назад, лишь бы еще раз убедиться, что ему не причудилось то, что он там прочитал. Но Ваймак лишь посмотрел на Кевина тяжелым взглядом.       – Вот поэтому мы и должны его забрать! Мы сделаем всё возможное. – с нажимом повторил тренер, обрывая протест Кевина.       – А, кстати, об этом, – Нил коротким, резким жестом указал на баночку в руках тренера, – никто и ничего не должны знать. Это не обсуждается. Я сам решу, когда и в каком объеме можно будет всё рассказать «Лисам». И можно ли вообще. – Его голос стал сухим, лишенным той безумной искры, которая ещё недавно пугала Кевина. Ему нужно было это обещание. Если команда узнает о его состоянии раньше времени, он превратится из игрока в объект всеобщего внимания, а этого он допустить не мог. Ну или пока. Он был почти уверен, что это важно только сейчас.       – Хорошо, – коротко кивнул Ваймак. Он не стал задавать лишних вопросов и не пытался взывать к совести. Тренер положил на стол контракт и ручку. — Раз мы договорились, подписывай.       Нил взял ручку. Его пальцы на мгновение замерли над бумагой. Это была не просто подпись - это был смертный приговор, прыжок в пропасть, где его могли поймать, а могли и позволить разбиться. Он быстро, почти не глядя, вывел свое имя.       – Теперь на ближайшие пять лет ты в моём распоряжении, – подытожил Ваймак. В его голосе послышалось странное облегчение, смешанное с тяжелым осознанием того, какой груз он на себя взвалил.       – Мы об этом ой как пожалеем… – почти проскулил Кевин. Он стоял, прислонившись к стене, и выглядел так, будто у него только что на глазах произошло крушение самолёта, в котором ему предстояло лететь.       – Кев, это же ты настоял на том, чтобы выбрали меня, – Нил обернулся к нему.       От той широкой, безумной улыбки, что сияла на его лице в начале разговора, остались лишь едва поднятые, застывшие уголки губ. Это выглядело жалко и пугающе одновременно. Где-то минут десять назад он смеялся, наслаждался каждой секундой этого хаоса и радовался каждому язвительному слову, а теперь химия неумолимо отступала.       Нил чувствовал, как внутри него гаснет свет. На смену эйфории приходила давящая, серая тяжесть – предвестник накатывающего синдрома отмены. Мышцы начали ныть, а во рту появился металлический привкус. Его настроение менялось с каждой минутой, перетекая от раздражения к глухому безразличию, словно его собственное тело и разум играли с ним в злую шутку.       Он забрал баночку со стола, пряча её глубоко в карман штанов, и направился к выходу. Но его движению помешал голос тренера:       –До дома подбросить?       – Не надо, я сам, – бросил Нил через плечо.       Ему нужно было уйти. Немедленно. Сейчас. Присутствие людей стало невыносимым. Он чувствовал, как к горлу подступает тошнота - первая ласточка грядущей ломки. Ему нужно было добраться до безопасного места раньше, чем его вывернет на пол прямо перед ними или чем он окончательно потеряет контроль над своими конечностями.       Ваймак обернулся к Кевину, который всё ещё пребывал в состоянии прострации.       – Ждите меня в машине, – скомандовал тренер.       Кевин на автомате пошёл к выходу. Он двигался как зомби, не глядя по сторонам. Эндрю, который всё это время неподвижно стоял за дверью, без лишних слов последовал за ним.       После того как тяжелая дверь за Кевином и Эндрю захлопнулась, в раздевалке повисла звенящая тишина. Ваймак не спешил уходить. Он стоял неподвижно, сложив руки на груди, и смотрел на Нила со всей серьёзностью. И ему пришлось остановиться.       –Хочешь, мы побеседуем с твоими родителями? – предложил он. Голос его звучал глухо, в нем чувствовалось желание помочь, которое Нил привык считать слабостью или ловушкой.       – Зачем? – отозвался брюнет. В его голосе всё ещё была едкая безразличность, смешанная с ядовитыми остатками наркотического веселья. Он прислонился плечом к холодному металлическому шкафчику. Он устал.       – Твои родители как-то причастны к твоей зависимости? – Дэвид кивнул на руки Нила, которые тот не успел спрятать.       В свете ламп отчетливо виднелись багровые пятна синяков и тонкие, пугающе ровные линии свежих порезов. Ваймак задержал на них взгляд дольше, чем Нилу хотелось бы.       – И избивают, – добавил тренер.       Последние слова прозвучали больше как утверждение, чем вопрос. Это была логичная догадка: глядя на изломанного, заторможенного парня с изрезанными руками, Ваймак видел жертву домашнего насилия. Он не мог знать, что Нил сам наносил себе эти раны в тишине бессонных ночей, пытаясь заглушить крик внутри себя, а синяки были лишь результатом его собственной неуклюжести и нарушенной координации. Для тренера всё было проще и страшнее одновременно.       Нил на мгновение остолбенел. Он медленно поднял голову, окинув Ваймака взглядом, полным явного, почти детского недоумения. Всю свою жизнь он был призраком, беглецом, тенью, которую старались не замечать. А тут искренняя, неприкрытая заботливость абсолютно чужого человека. То, что Ваймак предлагал защиту, предлагал вмешаться в его личный кошмар, казалось Нилу чем-то запредельным, почти невозможным и вызывало тревогу.       Сердце брюнета болезненно сжалось, пропуская удар. В голове привычно вспыхнула смесь паранойи и жгучего недоверия: «Что ему нужно? Какую цену он потребует за эту доброту?». Но вместе с тем где-то глубоко под кожей затеплилось странное, пугающее чувство. Его губы, всё еще подрагивающие от действия препарата, вновь разошлись в улыбке. Нил тихо хохотнул и сделал осторожный шаг назад, к выходу.       Но, видимо, тренер «Лисов» принял этот смех и отстранённость по-своему, расценив их как защитную реакцию глубоко травмированного ребенка. Его лицо стало ещё суровее, а голос обрёл ту специфическую мягкость, которую Нил никогда не слышал в свою сторону.       – Давай-ка всё проясним. Я спрашиваю об этом не просто так, – Ваймак сделал шаг навстречу, сокращая дистанцию, но замирая в паре метров, чтобы не спугнуть Нила окончательно. – Тренер Эрнандес подозревает, что несколько раз в неделю ты ночуешь здесь, прямо в школе. Он думает, что у тебя дома не всё ладно, поскольку ты никогда не уходишь вместе со всеми и не позволяешь никому –слышишь, никому – встретиться со своими родителями.       Поэтому он и написал про тебя — решил, что ты мне подойдешь. Понимаешь, да? — Ваймак пытливо заглянул Нилу в глаза. — Тебе известно, каких ребят я отбираю в команду. Не знаю, прав ли Эрнандес в своих догадках на все сто процентов, но что-то подсказывает мне, что он чертовски недалёк от истины. В любом случае, школу и раздевалку на лето закроют. Если у тебя проблемы с родителями, мы можем устроить твой переезд в Южную Каролину пораньше.       – Что?       Вопрос прозвучал хрипло, и Нил почти не узнал своего голоса. В его мире бесплатный сыр бывал только в мышеловках, а Южная Каролина казалась слишком далекой и слишком нереальной перспективой.       К тому же «что» было единственным словом, которое Нил физически смог выдавить из себя. Внутри всё внезапно скрутилось тугим, болезненным узлом. Во рту разлился едкий, металлический привкус желчи, а ладони мгновенно стали липкими от пота. Рвота подступала к самому горлу с каждой секундой, становясь всё настойчивее.       Нил понимал: это начало конца. Если он не примет следующую дозу в ближайшие несколько минут, синдром отмены обрушится на него всей своей силой прямо здесь, на глазах у Ваймака. Его вывернет наизнанку, тело начнет бить крупная дрожь, и...       Парень тяжело осел, прижимаясь лопатками к холодной поверхности стены. Нил сжал ладони в кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Дыхание становилось прерывистым, словно легкие наполнились битым стеклом. Но Джостен лишь сильнее стиснул зубы, сглатывая вязкую слюну. Он привык. Слишком много лет ушло на то, чтобы научиться иметь хоть что-то на подобии контроля над своим телом.       Он смотрел на Ваймака, будто спрашивая «Зачем всё это?», пытаясь отыскать подвох, скрытую выгоду, хоть что-то, что укладывалось бы в его привычную картину мира, где за любую услугу приходится платить.       – Думаешь, я сколотил эту команду ради пиара или красивых заголовков в газетах? – Ваймак прищурился, – Нет, парень. Всё гораздо проще. Я готов дать человеку шанс. Второй, третий, четвертый… да хоть двадцатый. Главное, чтобы этих шансов было на один больше, чем тебе готовы дать все остальные в этой чертовой жизни.       В раздевалке повисла тяжелая пауза. Несколько секунд Нил просто смотрел на тренера, но за тем медленно поднялся, используя шкафчик как опору. Он не ответил мужчине, но тот и не выглядел оскорбленным этим.       – Так с родителями всё-таки проблемы? – наконец спросил тренер, видя его движение. Тон оставался спокойным, но взгляд был настолько пристальным, что Нилу невольно сжался.       Он прекрасно понимал: ответить утвердительно значит открыться. И всё же он кивнул. В глазах тренера на мгновение мелькнула глубокая усталость. Нилу показалось, что Ваймак и вправду его понимает. Конечно, тренер не мог знать о его отце, о его жизни в бегах, но сама эта едва ощутимая тень сопереживания, лишённая притворной жалости, была больше, чем Нил получал от кого-либо за все годы своего существования.       – Твой тренер сказал, выпускной у вас назначен на одиннадцатое мая, – наконец прервал молчание Ваймак. – В пятницу, двенадцатого, я пришлю кого-нибудь встретить тебя в аэропорту.       Ваймак замолчал, давая этой информации уложиться в голове Нила. Дата, которая должна была стать либо началом новой жизни, либо точкой в его затянувшейся агонии. Тренер выждал паузу и, чуть смягчив тон - самую малость, почти незаметно, - добавил:       – И да, оставь бумаги у себя.       Он снова протянул Нилу папку. На этот раз он не стал спорить. У него просто не осталось на это сил. Его пальцы крупно подрагивали, когда он медленно протянул руку к документам. Движение вышло рваным и неловким - и в тот же миг мир вокруг него опасно качнулся. Нилу пришлось резко выставить вторую руку и с силой вцепиться в шкафчик; его пальцы побелели от напряжения.       – В понедельник тренер Эрнандес вышлет мне подписанные копии факсом, – продолжил Ваймак. Он говорил спокойно, глядя куда-то в сторону, – Добро пожаловать в команду.       Эти слова заставили на миг вернуться в реальность, но до конца так и не осели в сознании. Смысл фразы «добро пожаловать» казался ему чем-то далеким и чужим. Нил лишь коротко, почти судорожно кивнул. Он не доверял своему голосу - боялся, что вместо слов из груди вырвется либо стон, либо резкий приступ тошноты. Любое лишнее движение сейчас грозило окончательно выбить почву из-под ног.       Ваймак развернулся и, не оглядываясь, пошел за Эрнандесом. Задняя дверь захлопнулась с тяжелым лязгом. Рвотные позывы накрыли так резко и сильно, что Нил не успел даже сделать вдох. Тело дернулось в судороге, и он, спотыкаясь и едва не врезаясь плечом в косяки, метнулся к дверям туалета. Металлический засов кабинки едва успел захлопнуться за его спиной, когда его вывернуло наизнанку. Желудок был абсолютно пуст – он не ел почти сутки, – но безжалостные спазмы не отпускали. Он снова и снова сгибался над унитазом, задыхаясь от кислой, обжигающей горечи, которая жгла горло. В висках колотило в такт бешеному пульсу, каждый приступ отзывался тупой болью в животе.       Мать бы взбесилась. Нил видел это слишком ясно, будто она стояла прямо за его спиной в этой тесной кабинке. Её голос, полный злобы, звучал сейчас громче, чем всё остальное. Он вспомнил глухой звук, с которым его тело ударялось об стену, когда её терпение заканчивалось. Вспомнил, как она, не глядя ему в лицо, тащила его за локоть в прокуренные комнаты захолустных мотелей, толкая к мужчинам, которые были старше в два или три раза. У них были жирные, липкие руки и тяжёлое, пахнущее дешевым виски дыхание. Нил до сих пор чувствовал тот тошнотворный запах. Пока он сидел в углу, пытаясь стать невидимым и не смея поднять глаза, она хладнокровно пересчитывала мятые купюры, которые становились ценой их следующего билета.       Столько лет они бежали, стирая следы, меняя города и имена... А он, одной подписью на контракте сжег плоды многолетних трудов матери дотла за один короткий вечер.       Он знал: она бы никогда не простила. Она бы назвала его предателем, слабым звеном, неблагодарным. И всё же, содрогаясь от очередной волны тошноты, Нил не почувствовал ни капли раскаяния. В груди, там, где должна была быть вина, шевелилось лишь тёмное, ядовитое злорадство и остатки наркотического веселья. Он не хотел считать её матерью.       Нил вцепился в холодный край унитаза так сильно, что костяшки пальцев побелели. В голове стоял невыносимый звон, сквозь который пробивались тени, которые он годами пытался замуровать в самых темных подвалах своей памяти. Но сейчас, когда химический щит рухнул, он оказался беспомощным.       Тогда, 19 января 1994 года – день, который должен был быть его шестым днем рождения, – Мэри пригласила Пруста. Это воспоминание не просто всплыло, оно ударило его под дых, заставляя снова пережить тот липкий, парализующий ужас. Когда Пруст изнасиловал его, ломая не только тело, но и саму суть ребенка, Мэри... она была рядом. Она не ушла из дома, не зажала уши, не бросилась на помощь с ножом. Она была рядом. На втором этаже, в ванной, в другой комнате, где угодно в пределах этого проклятого дома, лишь бы оставаться безучастной, лишь бы не вмешаться. Его маленькое, изломанное тело тогда дрожало точно так же, как сейчас.       И через две недели... это повторилось.       Мэри знала. Она видела его пустые глаза, видела синяки и кровь, знала, что он будет плакать, умолять, захлебываться собственным криком, и всё равно – она снова привела его туда. Она сама открывала дверь монстру. Так продолжалось каждые две недели на протяжении четырех лет. Четыре года ада, из которого не было выхода, пока им наконец не удалось сбежать из того дома.       Вот почему Нил не считает её матерью. Это слово казалось ему грязным ругательством, если его применяли к ней. Нет, она не была родителем. Она была не способна защитить или хотя бы попытаться - хуже того, она сама приводила страдания к нему, используя его как щит или разменную монету в своей собственной игре на выживание.       – Ненавижу тебя… – прошептал он в пустоту кабинки. Голос сорвался, превратившись в едва слышный хрип. – Ненавижу… ненавижу…       Через бесконечно долгие минуты, когда судороги наконец начали отступать, сменяясь ватной немотой, дрожащие пальцы Нила потянулись к карману джинсов. Стекло баночки звякнуло о кафель. Он высыпал на ладонь четыре таблетки. Привычная доза. Нил проглотил их разом, даже не запивая, чувствуя, как они сухим комом проходят через исцарапанное желчью горло.       Он с трудом поднялся на ноги, опираясь о перегородку. Каждое движение давалось с невероятным усилием. Пошатываясь, он поплёлся к раковине. Холодная вода немного привела в чувство. Прополоскав рот от едкого привкуса рвоты, Нил заставил себя поднять взгляд. Из зеркала на него смотрел незнакомец. Черные волосы, карие линзы, скрывающие настоящую синеву глаз - обычная, подчеркнуто ничем не примечательная внешность. Идеальная маскировка для того, кто привык растворяться в толпе. В аэропорту или на вокзале его бы не заметили и не запомнили.       Но хватит ли этого теперь?       Сработает ли эта дешевая краска и линзы против вспышек фотокамер на стадионах?       Против ледяного, проницательного взгляда отца, который, он знал, рано или поздно найдет его по любому следу?       Слегка поморщившись от собственной слабости, он склонился ближе к зеркалу, почти касаясь его лбом. Тонкие пальцы оттянули несколько прядей на макушке. Светлые корни пока не отросли. В отражении он видел знакомое лицо, которое за последний год стало ему родным, но в то же время оно оставалось абсолютно чужим. Каждая деталь казалась до тошноты фальшивой.       В этом зеркале он мог быть кем угодно: Нилом, Диего, Лукасом, Крисом... и всё равно оставался ничтожеством и пленником. Сначала пленником отца, потом матери, а теперь - собственной зависимости и этого контракта. Эта мысль, внезапно рассмешила его. Сухой смешок сорвался с губ, но пока он не был настолько сильным, чтобы давиться им. Препарат еще не успел полностью растворится в крови.       Нил простоял у раковины ещё несколько минут, дожидаясь, пока мелкая дрожь в коленях окончательно утихнет. Когда он наконец вышел из туалета, раздевалка встретила его тяжелой тишиной. Ваймак и Эрнандес снова были там. Оба тренера стояли неподвижно, молча наблюдая за его появлением.       Он не остановился, не произнёс ни слова, даже не взглянул в их сторону. Просто направился к своей скамье. Резким, рваным движением брюнет дернул молнию спортивной сумки и, почти не глядя, сунул в неё подписанный контракт, который ранее кинул на пол рядом.       Ночной воздух Милпорта ударил в лицо, принося мимолетное облегчение после удушливой вони раздевалки и хлорки туалета. Нил шел быстро, надеясь просто раствориться в темноте, но кто-то имел другие планы. Из открытой задней двери внедорожника Эрнандеса выглянул Эндрю Миньярд.       На его лице не было ни тени интереса.       – Слишком крут для таких, как мы? – лениво протянул Эндрю, – Даже в одну машину с нами не сядешь? – В них не было искреннего любопытства или обиды, скорее вынужденная необходимость.       – Я же попросил нормально спросить, – вмешался Кевин из глубины машины. Он намеренно сделал ударение на «нормально», а в его ровном тоне было слышно едва сдерживаемую раздраженность.       Нил уловил это, и против воли уголки его губ дрогнули в насмешливой улыбке. Но Эндрю же полностью проигнорировал замечание Кевина. Он продолжал смотреть на Джостена. И Нил заставил себя не отводить глаз, но от едкого ответа, в котором никакого смысла не было, удержать не мог.       – Пошёл на хуй, Миньярд.       Эндрю даже не успел вставить очередную колкость или хотя бы изменить выражение лица. Нил, не дожидаясь реакции, резко развернулся на каблуках и ускорил шаг. Он почти бежал прочь с парковки, чувствуя, как лопатки жжет от их взглядов, но не оборачиваясь. Ему нужно зашить себе рот. Хотя бы до того момента, как его не снимут с таблеток. Хоть он и сомневается в этом. Люди никогда не сдерживали его обещаний.       Он перешёл на бег. Нил не знал, куда направляется, и ему было плевать. В движении мир сужался до размеров его собственного тела, до жжения в легких и напряжения в мышцах, вытесняя всё лишнее. Подписанный контракт в спортивной сумке бил по бедру тяжелым грузом, напоминая, что он только что продал свое будущее за призрачный шанс, но сейчас это казалось бесконечно далеким.       Новая доза уже начала действовать. Он почувствовал это по тому, как ночной воздух вдруг стал мягким, почти осязаемым, и как на лице против воли всплыла неестественная, ломаная улыбка. Его все еще трясло. Руки вновь дрожали так сильно, что пальцы непроизвольно впивались в лямку сумки - он не смог бы удержать даже стакан воды, не расплескав половины. Живот снова скрутило спазмом, к горлу подкатила волна тошноты, а перед глазами поплыли яркие, болезненные вспышки света. Из темноты переулков начал проступать шепот — обрывки голосов, которых не существовало в реальности.       В его голове, затуманенной препаратами, всплывали образы прошлых поражений. Он уже пытался покончить с собой – не раз, не два и даже не три. Тихие ванные комнаты в дешевых мотелях, лезвия, таблетки, края крыш... Но каждый раз жизнь вцеплялась в него с какой-то извращенной настойчивостью. Не получилось. Каждое такое поражение оставляло невидимый, но глубокий ожог в душе.       Сейчас Нил чувствовал себя загнанным в ловушку между двумя чувствами. Одно – наконец поставить точку, прекратив это. Другое – леденящий, первобытный страх перед первым. Он боялся, что наркотики окончательно лишат его последней возможности решить всё самому.