Sooner or later, but i will kill myself.

Эндрю не вернулся на поле. Он просто не мог. Мысль о том, чтобы снова оказаться там, вызывала у Миньярда приступ тошноты. Это было больше, чем просто слова. Хиггинс зацепил его за что-то настолько личное и болезненное, что Эндрю почувствовал, как в груди разрастается холодный, жгучий ком ярости и отвращения, который ему, как всегда, приходилось заталкивать обратно. Он сел в машину, резко включил зажигание, и, не глядя в зеркала, рванул прочь. Скорость – вот что ему было нужно. Ощущение, как машина мчится по дороге, заставляя его сосредоточиться на ней, на рычаге переключения передач, на машинах рядом. И это помогло отвлечься: так он проездил полтора часа частично успокоившись. Куда? Неважно. Просто подальше от корта, от этого душного ощущения необходимости быть там, где он не хотел быть. Город растягивался перед ним, полный никому не нужных вещей и таких же безразличных людей. Он останавливался возле различных магазинов. Аптека, цветочный, какой-то бутик с безвкусной одеждой, книжный. Эндрю смотрел на витрины или на отдельные товары, и в этом не было никакого смысла. Это было просто, чтобы убить время. Попытка создать искусственный вакуум в голове, заполнить его чем-то нейтральным, чтобы мысли не разрывали его изнутри. Он припарковался у небольшого, уютного книжного магазина, который он случайно заметил несколько дней назад. Свет в витринах был мягким, тёплым, и это немного успокаивало. Ему действительно нужно было купить тот роман. Тот, с чёрной обложкой и золотистым, витиеватым шрифтом. Он уже неделю натыкался на него взглядом в ленте, видел рекламу, – и каждый раз обещал себе: «Завтра. Просто купи и заткнись». Но, конечно, «завтра» не наступало, пока ад на тренировке не подтолкнул его к двери. Зайдя внутрь, он почувствовал запах бумаги и новой типографской краски, который всегда был для него успокаивающим якорем. Он быстро нашёл нужный стеллаж и его пальцы скользнули по корешкам. Вот он. Книга лежала в его руке. Он провёл большим пальцем по глянцевой поверхности, чувствуя рельеф букв. Наконец-то. Но, как и предполагалось, ничего у него не может пойти нормально. Эндрю стоял в проходе между рядами детективов и фантастики, погружённый в обложку, почти ощущая покой, когда в этот покой грубо вторглись. Он почувствовал движение сбоку. Медленное, нерешительное. Затем – слабый запах дорогого одеколона. Эндрю даже не повернул головы. Он знал, что произойдет. – Здравствуйте, вы, наверное, Эндрю Миньярд? – неуверенно спросил незнакомец. Эндрю поднял взгляд от книги. Его глаза, карие и непроницаемые, медленно переместились на парня. Незнакомец был не высоким с улыбкой на лице, которая кричала о том, как сильно он боится быть здесь. Фанатик? Репортёр? Или просто слишком самоуверенный болван, поверивший, что может приблизиться? Миньярд посмотрел на книгу в своих руках. Затем снова на человека. Это был выбор: что для него важнее – книга, которая обещала несколько часов тишины и чужого вымышленного мира или какой-то незнакомец, который лезет прицепился к нему. Впрочем, он не стал долго думать. Он почувствовал, как терпение, которое и так было на пределе из-за Хиггинса, испаряется полностью. Он напряг шею, чуть приподнял подбородок, а в его глазах мелькнул холодный, мгновенный отблеск ярости – предупреждение не приближаться. Он обошел парня как будто незнакомец был не более чем колонной или неудачно расположенной полкой. Эндрю не удостоил его ни словом, ни кивком, ни даже изменением выражения лица. Он просто пошёл на кассу. С него на сегодня хватит. Достаточно раздражения, достаточно грязи. Хиггинс и так вывел его из себя, и сил говорить с кем-то ещё сегодня не было. Он чувствовал себя пустым, но в то же время готовым взорваться. Книга была его билетом обратно в единственную безопасную зону – его собственную голову. Он выложил книгу. Кассир, молодая девушка с ярко-розовыми волосами, не подняла глаз. Слава богу. Он схватил пакет с книгой, не дожидаясь чека, и вышел на улицу. Единственное, что он сейчас хотел – это добраться до башни, сбросить с себя одежду, забраться под одеяло и начать читать. И чтобы никто, абсолютно никто, его не трогал. Это было единственное условие. И он готов был сжечь весь город, чтобы это условие было выполнено. И крики, которые раздавались за спиной, казались всего лишь раздражающим гудением: – Постойте! Прошу, выслушайте! Эндрю буквально не обращал на них и грамма своего внимания, но внутри него бушевал настоящий шторм. Нил. Это имя было якорем и одновременно причиной всех его метаний. Мысли о Ниле навязчиво переплетались со словами, которые он слышал от Хиггинса. Он мог бы сжечь этот факт дотла, мог бы притвориться, что ему плевать, но его нутро, его истинное «я», которое он тщательно скрывал даже от себя, отчаянно протестовало. На парковке Эндрю резко открыл дверь машины и кинул тяжёлую книгу на заднее сиденье. Затем произошло неизбежное. Но не сказать, что он ожидал другого. Миньярд отпрянул в сторону, уклоняясь от протянутой руки. Мгновение, и Эндрю уже не просто стоял. Он схватил черноволосого, и прижал нож к шее надоедливого ублюдка. Незнакомец замер. Реакция, которую Эндрю наблюдал тысячи раз до этого была паника, трепет, судорожные вздохи. Но не этот. Черноволосый поднял руки вверх, но его не трясло. В его движении были странные, неестественные покорность и осознание. Миньярд пристально смотрел в глаза этого незнакомца. Они были необычные. Не просто карие или голубые. Это была асимметрия, которая мгновенно приковывала внимание. Правый глаз был бледно-голубой, почти как зимнее небо перед снегопадом. Левый — бледно-зелёный, цвет молодой травы. Гетерохромия. Эндрю бы солгал, и это был бы один из немногих случаев, когда ложь была бы очевидной, если бы сказал, что это выглядит некрасиво или обычно. Напротив, эта особенность была почти гипнотической, она выделяла парня из толпы и добавляла ему странной, отталкивающей привлекательности. – Что. Ты. Хочешь? – яростно прошипел Эндрю. Он слегка нажал на нож. Не для того, чтобы убить. Это было предупреждение. Кожа под лезвием мгновенно поддалась, и появилась капля крови. Красная и густая, она медленно потекла вниз, контрастируя с бледной кожей шеи. – Меня зовут Элайас, и я хочу... – Мне плевать, как тебя зовут, — отрезал Эндрю, и его голос был твёрдым. Его интересовал только одно: он опасность или нет. – Меня интересует только то, представляешь ты угрозу или нет. Если да - попрощайся с жизнью. Если нет - проваливай, или твоё присутствие я приму за «да». Новый прорыв ярости накатил огненной волной после того, как на лице парня не дрогнул ни один мускул. Ярость была неконтролируемой, но сосредоточенной, сжигая всё, кроме самого важного. Этот человек не выглядел обычным. В его лице не было ни страха, ни ужаса. Его реакция на угрозу шла в полный разрез с реакцией обычного человека, который бы уже мочился в штаны. Эндрю не был тупым. Он мгновенно проанализировал ситуацию. Отсутствие реакции означало, что этот Элайас в прошлом сталкивался с таким. Причём неоднократно. И эта мысль заставила внутренние тревожные звоночки Эндрю зазвучать громче. Он не был любителем неожиданностей. Элайас был выше его. На два дюйма, что было достаточно, чтобы стать проблемой в ближнем бою. Крепкое телосложение - не громоздкое, но спортивное. Это было ещё одно усложнение. Если этот человек решит напасть, это будет не детская драка, даже если учитывать тот факт, что физически Эндрю всё ещё будет сильнее его. – Я не представляю угрозы. — ровно ответил парень. Этот спокойный тон, это отсутствие страха, было для Эндрю почти оскорблением. Но он сказал, что не угроза. Эндрю верил в действия, а не в слова, но прямо сейчас его инстинкты не кричали об опасности. И это было самым странным. – Тогда проваливай. Эндрю не стал отпускать его аккуратно. Миньярд убрал нож и резко толкнул Элайаса с такой силой, направленной прямо в центр его груди, что тот отлетел на несколько метров. Его ноги скользнули по шершавому асфальту, он чуть не упал, но удержался, вцепившись в стоявший рядом внедорожник. Эндрю не стал ждать, пока этот парень соберётся или скажет ещё что-то. Он рванул в свою машину и с непривычной силой захлопнул дверь. Миньярд завёл двигатель, и визг шин, когда он резко тронулся, заглушил любые возможные крики или объяснения. Парковка осталась позади, а вместе с ней — и Элайас, странный человек с глазами разного цвета, который, по мыслям Эндрю, не должен был стать его проблемой. Он почувствовал облегчение, почти эйфорию, от завершения этой напряжённой сцены. Его руки на руле дрожали от перенапряжения. Он взглянул в зеркало заднего вида. Элайас всё ещё стоял там, глядя вслед его удаляющейся машине. И в этом прощальном взгляде не было ни злобы, ни обиды, ни страха. Это раздражало Миньярда больше всего. Но почему-то Эндрю был уверен, что это была не последняя их встреча. Такие встречи не случайность.

***

На стадион Эндрю приехал только к концу тренировки. Второй раз со стадиона все уехали одновременно, но, как обычно, Миньярд пренебрег правилами дорожного движения, а потому он и его пассажиры добрались до общежития первыми. Его вождение было отражением его характера. Правила, дорожные или жизненные, существовали лишь для того, чтобы их игнорировать, если их соблюдение замедляло процесс или заставляло его чувствовать себя под контролем. Дорога от стадиона до кампуса не была длинной, но за эти минуты он успел совершить достаточно мелких нарушений, чтобы заставить остальных троих в салоне либо вжаться в сиденья, либо привычно обречённо вздохнуть. Для Эндрю это была просто скорость, эффективность. А для Ники Хэммика, его кузена, сидевшего рядом, это был еще один повод для шутливого замечания, которое Эндрю сознательно игнорировал. Он припарковал автомобиль в дальнем конце стоянки для спортсменов. После того, как Эндрю заглушил машину, все четверо направились к «Лисьей башне». Здание общежития, получившее свое прозвище за характерное местоположение и статус пристанища команды «Лисов», возвышалось над кампусом. Солнце только садилось, отбрасывая длинные тени на здание. Обычный конец дня, обычный маршрут, но напряжение между ними, казалось, висело в воздухе плотным, почти осязаемым туманом. Ни на стадионе, ни в машине Эндрю не говорил ни с кем. Любая попытка нарушить эту тишину воспринималась им как вторжение, и он реагировал на это игнорированием. Это касалось и Ники, которому рот не закроешь. Ники, с его придурковатой потребностью в заботе о ком-то и общении, был в машине самым активным, но его усилия разбивались о непроницаемую отстранённость Эндрю. Его кузен пытался начать разговор, задавая вопросы по тиму - «Эндрю, когда ты перевязал руку?» В вопросе сквозила искренняя тревога, замеченная Эндрю, но оставленная без ответа. «Слушай, может сходим к Эбби? Она осмотрит твою руку» Эбби была медсестрой команды, мягкой и навязчивой в своей заботе. Поход к ней означал бы признание, по крайней мере, необходимости во внешнем вмешательстве. Это было абсолютно неприемлемо. Его отказ был не в словах, а в отсутствии даже намека на реакцию. «Ты хоть хорошо её обработал?» В этом вопросе не было требования, только слабо выраженная мольба. Ники не ждал детализированного отчета, он ждал подтверждения, что Эндрю вообще его слушает. Но ответа так и не получил. Поэтому и сейчас Эндрю придерживался этой позиции и игнорировал кузена. Полное отсутствие реакции было для него такой же, если не более эффективной, формой общения, как и любой ответ. Но Ники не унимался. Неутомимый с его вечным, навязчивым желанием заботиться и залечивать чужие раны, он продолжал наседать, подбираясь все ближе к той тонкой линии, за которой терпение Эндрю иссякало. Его голос звенел от напряжения и искренней тревоги, совершенно не понимая, что для Эндрю его настойчивость — не целительный бальзам. И когда он в десятый раз спросил, как он, Эндрю это надоело. Сам он не знал, почему так быстро не выдержал, и как только начал об этом думать, решил закопать это далеко и надолго. Эти мимолетные вопросы к самому себе: «Почему сейчас? Почему так быстро?» привели к ответу: «Нил». Он моментально наложил вето на эту внутреннюю дискуссию, запечатав ее в самый дальний и темный угол своего сознания, где она могла гнить, но не влиять на его текущие действия. Эндрю был на взводе с того момента, как разбил телефон на стадионе. Это был выброс неконтролируемой ярости, акт разрушения, который должен был разрядить напряжение, но лишь усугубил его. А ситуация с незнакомцем испортила его настроение ещё сильнее. Его несдержанность была вызвана яростью, на редкость сильной, и обстоятельствами с Нилом, как бы он не хотел признавать это. Ярость была не просто эмоцией, это была почти физическая реакция — жар в груди, сдавливание в висках, которое отдавало ноющей болью в раненой руке. Это была чистая злость, направленная на мир, на себя, на Нила, который посмел стать причиной этой внутренней турбулентности. — Эндрю, ты как, нормально? — в очередной раз спросил Ники, наверное видя напряжение и скрытую ярость Эндрю. Но он сделал ошибку: попытался вербализировать то, что видел. Эндрю услышал не вопрос о самочувствии, а обвинение в его неспособности контролировать свой гнев. — Что, блять, за вопросы, Ники? — Эндрю поднял на кузена незаинтересованный взгляд. По крайней мере пытался его сделать. Он повернулся к нему всем телом, останавливаясь в нескольких шагах от бордюра. Никакой заинтересованности в его глазах не было, но они были слишком сфокусированы. Но видимо ему не удалось скрыть напряжение. — Эй, я просто волнуюсь! — Ники поднял руки вверх, жест, который должен был символизировать капитуляцию и миролюбие. Видимо, замечая раздражение Эндрю, он отступил на полшага, его лицо выражало смесь обиды и страха. — Это твоя проблема, так что заткнись уже. — Эндрю обошел его. Слова были лишены какого-либо эмоционального отягощения, кроме желания прекратить этот диалог. Он не тратил время на то, чтобы увидеть реакцию Ники. И вместо того, чтобы направиться к двери «Лисьей башни», он свернул в сторону и опустился на тротуар, у самой кромки бордюра. Ники выглядел расстроенно. Он замер, его руки все еще висели в воздухе, а глаза выражали ту самую, знакомую Эндрю, растерянную боль. Но Эндрю не был его нянькой. Если его кузен очень захочет — может пойти пожаловаться его копии. Уж Аарон явно разделит его душевные терзания. Мысль о том, что Ники может получить "утешение" от его идентичного близнеца, вызвала в Эндрю мимолетный, горький всплеск удовлетворения. Пусть Ники ищет сочувствия там, где его могут дать безвозмездно. Но не успел Эндрю даже сесть нормально, как на стоянке показался грузовик Мэтта. Эндрю только-только успел ощутить холод бетона пытаясь принять удобную позу у обочины, как покой был нарушен. Прежде чем для здоровенного фургона нашлось свободное место, парковку ему пришлось объехать дважды. Мэтт, будучи одним из самых физически крупных «Лисов», не отличался особой грацией на четырех колесах. Его неуклюжие маневры и необходимость искать достаточно просторное место только подчеркивали абсурдность их ситуации: вот Эндрю, сидящий на грани нервного срыва, и вот его товарищи по команде, прибывшие с шумом и гамом. Эндрю жестом приказал Ники не загораживать обзор. Ники, все еще переживающий эмоциональный удар от предыдущей перепалки, послушно отошёл в сторону. Он был слишком сбит с толку, не смотря на то, что не однократно слышал такие ответы. Теперь он стоял на некотором расстоянии, чувствуя себя лишним и неуместным. Дождавшись, пока Дэн, Мэтт и Рене подойдут поближе, Эндрю приветственно приподнял руку. Наблюдая за приближением троицы, Эндрю, казалось, переключал тумблер внутри себя, отходя от кипящей ярости к холодной, расчётливой прагматичности. — Рене, идем, я тебя забираю. Ты же не против? Вот и славно. — Эндрю поднялся, его движения были быстрыми, словно он скинул с себя невидимый груз, и подошёл к девушке. Интонация была не вопросительной, а утвердительной, не оставляющей места для возражений или дискуссий. Внезапный, немотивированный уход с Рене на спарринг, Миньярд выбирал наименее эмоционально утомительный путь для продолжения вечера, или, по крайней мере, самый непредсказуемый для остальных. Рене запоздало кивнула. Она всегда отличалась невероятным спокойствием, но даже она выглядела немного озадаченной внезапностью этого требования. Она перевела взгляд с Эндрю на Ники, который все еще стоял в стороне, и на других, но не стала протестовать. — С собой что-нибудь брать? — её голос был тихим и в нем не было ни паники, ни сопротивления. — Нет. — Ответ Эндрю был категоричен и не требовал дальнейших объяснений. Он не собирался ждать, пока она будет собираться, или объяснять, куда они идут. Девушка всё понимала и тратить время на это не нужно. Эндрю развернулся и направился к выходу с парковки. Он не обернулся и не попрощался. Рене повернулась на сто восемьдесят градусов и пошла следом, догнав его. Она не задавала больше вопросов, понимая, что в мире Эндрю дополнительные слова только усложняют процесс. Она шла немного позади, следуя за его спиной, которая была по-прежнему напряжена.

***

Эндрю и Рене начали возвращаться в общежитие только к девяти часам вечера, окутанные сумраком дня. Спарринг, который они провели, был более-менее нормальным, как выразился бы Эндрю. Для Рене это означало, что она, в целом, держалась, но последствия были ощутимы. Она немного хромала, и было очевидно, что она забыла, что с последнего спарринга прошло около четырех месяцев. Этот перерыв оказался существенным. Пока Рене жила более размеренной жизнью, сосредоточившись на других аспектах, не требующих постоянной физической агрессии, Эндрю не терял времени. Разница в их текущих формах проявилась болезненно: её нижняя губа была разбита, след небрежно пропущенного удара, который мог бы быть и хуже. Тем не менее, в ее глазах, несмотря на усталость, не было обиды или разочарования, лишь тихая решимость. Она знала, на что шла, и ценила честность и жесткость Эндрю в спаррингах — только так можно было сохранить реальную боевую готовность. За эти четыре месяца, пока мир вокруг них, казалось, замедлился, Эндрю только набрал мышечной массы, а его реакция стала только лучше. Он не думал о блоке или уклонении, он делал это. Это был уровень автоматизма, который заставил бы любого профессионального бойца завидовать. Он стал быстрее, сильнее и, что самое важное, еще более непредсказуемым. Основным фактором этого стал Нил. Нил Джостен. Парень, появившийся в их жизни и стал неосознанным, но мощным катализатором. Эндрю сразу понял, что его внешность обманчивая. С его небольшим телосложением и худобой он мог легко сойти за жертву, за очередного «Лиса», которого нужно защищать. Но глаза Эндрю видели правду, которую игнорировали остальные: небольшое телосложение вовсе не означало, что этот парень не несёт опасность. Наоборот. Его догадки очень быстро подтвердились. Моментальная реакция Нила, которую он продемонстрировал даже во сне не была случайностью. Это был инстинкт выживания. Эндрю наблюдал за ним, и его подозрения крепли. Как выяснилось после игры, догадки Эндрю о том, что Нил был похожий на него, подтвердились. Эта схожесть была не во внешности, а в самой сути их существования: оба были отмечены насилием, оба жили с постоянным ощущением угрозы. Они оба были готовы убить, чтобы выжили их близкие. Но ключевое слово «похожий». В этом тонком различии крылась пропасть, которую Эндрю не мог игнорировать. Глядя на Нила, Эндрю был абсолютно уверен в том, Нил повидал намного больше, чем все «Лисы» вместе взятые. В нем была глубина мрака, которая превосходила даже его собственный. Нил не просто выживал; он, кажется, жил в состоянии постоянной войны дольше, чем Эндрю вообще себя помнил. И этот факт выводил его из себя. Это было не простое раздражение; это была ярость. Нил был ходячим доказательством того, что мир, с которым Эндрю боролся, был еще более обширен и жесток, чем он предполагал. Он не мог контролировать тайны Нила, не мог понять его прошлое, и это нарушало идеальный порядок его самоконтроля. Присутствие Нила было постоянным напоминанием о том, что есть кто-то более опасный, более сломанный и, в конечном счете, более свободный от иллюзий, чем он сам. – Ты думаешь о нём? – негромко спросила Рене, прерывая ход его мыслей. Ее голос был тихим. Она знала Эндрю достаточно хорошо, чтобы не требовать объяснений, но и не оставлять его в изоляции его собственных, зачастую деструктивных, размышлений. Она явно увидела, что его концентрация явно пошла не туда, куда следует, сфокусировавшись на человеке, который сейчас стал самым большим фактором непредсказуемости в их жизни. – Да, – отвечает Эндрю, и больше вопросов девушка задавать не стала. В этой краткой фразе была заключена целая исповедь, если бы Эндрю умел исповедоваться. Ему не нужно было уточнять, что «он» — это Нил. Рене понимала. В этом их общении и заключалось их редкое, невербальное доверие: ей не требовались детали, а ему не приходилось лгать. Она приняла этот ответ как факт и дала ему пространство. От Рене нету смысла что-то скрывать. Она была единственным человеком, кроме Би, и может иногда Нила, которому Эндрю позволял видеть себя за его каменной маской. Ее непоколебимая, почти святая, не агрессивная доброта каким-то странным образом действовала на него умиротворяюще, но не ослабляюще. Он ей доверял. Это доверие проявилось даже после их спарринга, когда он сказал короткое «прости», за те увечья, которые нанёс. Для Эндрю это было равносильно длинному, витиеватому извинению. Это было признание. Ему и вправду было не по себе, ведь по сути он согнал ярость на Рене. Ярость, которая копилась из-за Нила, из-за его тайны, из-за того, где он. Он использовал Рене и осознание этого было почти физически неприятно. Он знал, что девушка это понимает тоже, она всегда читала его мотивы лучше, чем он сам. Однако Эндрю, будучи реалистом, не мог игнорировать и другую сторону медали. Так же Эндрю понимал, что Рене тоже воспользовалась этим спаррингом так же, как и он сам. Это был не просто акт самопожертвования или терпения с ее стороны; это было целенаправленное, хоть и болезненное, действие. Почему? Ответ лежал в недавних событиях, связанных с Нилом. Рене несла свою собственную вину, свой собственный груз ответственности. Рене прекрасно понимала, постарайся она немного усерднее, и смогла задержать хотя бы на минуту арест Нила. И этой минуты бы с лихвой хватило, чтобы тренер успел приехать. Эта минута. Эта проклятая минута. Чувство, что она могла бы что-то изменить, но не сделала этого, терзало ее. До общежития они дошли молча. Дорога до кампуса казалась бесконечной, растянутой тяжестью невысказанных мыслей. Никто не собирался ничего говорить. В этом молчании не было враждебности, лишь изнеможение и глубокое понимание. Слова были излишни; они не могли изменить того, что произошло, и не могли облегчить гнетущую неопределенность. Для каждого из них это был тяжелый день. И не только из-за физического спарринга. Эмоциональный фон последних недель был невероятно токсичным. Для каждого из «Лис» казалось нереальным то, что происходило. Их спортивная жизнь, которая должна была быть убежищем, превратилась в поле боя, где ставки были намного выше, чем просто победа в игре. Мир, который они строили, рухнул, обнажив свою хрупкость. Но больше всего Эндрю волновали Элисон и Сет. Из всех хаотичных элементов их текущей ситуации эти двое выделялись своей нелогичностью. Мысль о том, что эти двое что-то знали, не покидала его после поездки на интервью Кэти. Образ девушки, которая помогла ему и Нилу обрубить электричество, и поведение их самих после того инцидента просто не складывались в его голове. Элисон и Сет всегда были источником драмы, но их текущее отсутствие было слишком тихим и слишком полным смысла. Ещё более странным казалось то, что они не пришли на командное собрание и он до сих пор не видел их. В критический момент, когда команда должна была сплотиться, эти двое, всегда тяготевшие к центру внимания, исчезли. С каждым днём и действием этих двоих Эндрю натыкался на мысль о том, что они знают намного больше, чем все остальные «Лисы» вместе взятые. Больше, чем даже он сам, что было особенно мучительно. А это могло означать лишь одно: Нил доверился им, что он доверяет этим двоим. Это была ключевая мысль, которая, как ни странно, парализовала самые жесткие подозрения Эндрю. Хоть Эндрю и знал Нила всего пару месяцев, но он мог с уверенно сказать, что такой человек как Джостен не доверился бы первому встречному, несмотря на все его травмы. Если он поделился своей тайной с Элисон и Сетом, то это было осознанное решение, основанное на чем-то, что Эндрю пока не мог разгадать. Но сейчас самым важным было узнать, где пропадали эти двое. Эндрю знал, что это точно было не уединение на несколько часов поплакать над своей ошибкой. Элисон и Сет не из тех, кто топит горе в слезах. Они были деятелями, не жертвами. Они не могли просто сидеть на одном месте сложа руки. Он прекрасно помнил, с какой яростью и эффективностью они за полчаса добились исключения того Джимми, который нарушил правила на матче, что уже говорить про эту ситуацию. Если Нил, человек, которому они, кажется, доверяют, оказался в беде, они должны были действовать. Их исчезновение говорило не о пассивности, а о секретной, возможно, опасной деятельности. Они были заняты, и Эндрю подозревал, что они искали недостающие кусочки головоломки Нила, или, что еще более вероятно, пытались что-то предпринять, чтобы исправить катастрофу. И как говорится, помяни чёрта, вот и он, верно? Эндрю едва успел осознать, что его мысли, крутящиеся вокруг Сета и Элисон, привели к мгновенной материализации одного из объектов его беспокойства. Как только Эндрю и Рене поднялись на свой этаж общежития, он увидел Сета возле своей комнаты. Сет, в своей обычной манере, стоял, прислонившись к стене, с выражением лица, которое можно было описать как смесь раздражения и надменности. Он выглядел так, словно ждал этого момента, и это сразу же вызвало у Эндрю прилив неприязни. Рядом с Сетом происходило нечто более мягкое, но не менее напряженное. Дверь в комнату Мэтью была открыта и оттуда маячил сам Мэтт, а сзади него была Дэн. Атмосфера была тяжелой. Мэтт, всегда излучающий тепло и беспокойство, моментально среагировал на состояние Рене. Как только они увидели Рене, Мэтт подбежал к ней, увидев её разбитую губу. Эндрю, скользнув взглядом мимо Мэтта, уловил реакцию капитана. Эндрю увидел, что Дэн тихо выругалась себе под нос: ее лицо было жестким, но не из-за зла, а из-за беспокойства, вызванного этой вечной, добровольной готовностью Рене подвергаться риску. – Зря ты на это соглашаешься, – тихо сказала Дэн, обращаясь к Рене, но ее слова были адресованы и Эндрю, выражая немой протест против его методов. Дэн не понимала и никогда не одобрит жестокости их спаррингов, даже если это был выбор Рене. Рене ничего не ответила. Она лишь слегка покачала головой, показывая, что это ее решение и ей не нужно оправдываться. Ну, раз она не отвечает, собирался ответить Эндрю, если бы его не перебил Сет. Эндрю уже открыл рот, чтобы отрезать Дэн, что ее мнение его не интересует, или, возможно, сказать нечто еще более едкое, но его прервал более насущный источник раздражения. – Нам нужно поговорить, – с неким презрением и недовольством молвил он. Сет, не обращая внимания на травмы Рене или эмоциональное напряжение между остальными, сразу перешел к делу, его голос был резким и требовательным. Он не просил, а заявлял о своем намерении, как будто его время было самой ценной валютой в общежитии. Выгнув бровь, Эндрю посмотрел на него. Это был жест глубочайшего скептицизма и снисходительного безразличия. Для него было искренне неизвестно причина того, о чем он может говорить с Сетом. В его мире они не имели точек соприкосновения. Этот придурок не имел ничего общего с ним, и Эндрю не желал, чтобы это менялось. Сет был воплощением всего того, что Эндрю презирал: поверхностный, громкий, одержимый статусом и вечно играющий в драму. Единственное, что их связывало, — это принуждение играть. Единственное место, где они пересекались, был корт, либо места перепалки самого Сета и Кевина, в которые он был вынужден вмешиваться, потому что он был связан сделкой с Дэем. Любое взаимодействие с Сетом было для Эндрю лишь частью его обязанностей по обеспечению безопасности Кевина. Вне этого, Сет был нулем, и его внезапное требование о "разговоре" только усиливало подозрения Эндрю, связывая Сета с его недавними размышлениями о Ниле и их общем секрете. – Мне не о чем с тобой говорить, – отстранено произнёс Эндрю. Его голос был ровным и пустым, лишенным каких-либо эмоций, что делало его отказ еще более окончательным и унизительным для Сета. Он не удостоил его даже полным взглядом, сосредоточившись на том, чтобы найти свой ключ и закончить этот бессмысленный диалог. Миньярд отчётливо увидел вспышку ярости в глазах Сета, как и ожидал. Эмоции Сета были всегда на поверхности, как рябь на воде. Ярость, вызванная прямым неуважением, мгновенно озарила его лицо, исказив черты. Но Эндрю решил это проигнорировать. Он был уже слишком утоплен в собственных проблемах, связанных с Нилом, чтобы тратить энергию на мелкие стычки. Он каждый день это видел и уже не мог находить себе хоть малейшую заинтересованность развивать эту вспышку ярости, как он делал это раньше. Игры Сета были скучны, а их последствия — предсказуемы. Эндрю прекрасно понимал, что Сет Гордон не был тем, кто легко прощал людей. Сет был полон обид и жил по принципу «око за око». Сейчас он должен был ненавидеть Эндрю по самой очевидной причине. Миньярд напрямую навредил Нилу тем, что повёз его в Колумбию. В глазах Сета это было предательством, не подлежащим прощению. Следовательно, единственное, о чём они могли поговорить, это было о том, кто кого быстрее убьёт. И поскольку Сет не выглядел готовым к смертельной схватке прямо сейчас, Эндрю Миньярд искренне не понимал, что нужно этому человеку от него. Сет должен был бы либо бросить вызов, либо проигнорировать его существование. Требовать разговора было абсурдно и, что хуже всего, нелогично. Эта нелогичность заставила Эндрю задуматься. – Иди за мной. Этот разговор приватный. А Элисон позаботится о Рене, – голос Сета звучал еще более натянуто и требовательно. Он попытался придать своим словам вес авторитета, хотя в контексте Эндрю он не имел никакого. Раздражению Сета не было предела. Оно пульсировало в его голосе, в том, как он едва сдерживал себя, чтобы не схватить Эндрю за руку. Эндрю полагал, или точнее знал, что это было напрямую связано с тем, что ему придётся говорить с ним, с тем, кого сам Сет и прозвал «монстром». Сет, должно быть, оказался в безвыходной ситуации. Вынужденный обратиться за помощью или информацией к человеку, которого он презирал до глубины души, он едва справлялся с этим унижением. Именно этот внутренний конфликт Сета — его отвращение к Эндрю, смешанное с острой необходимостью его участия — и убедил Эндрю, что разговор действительно необходим. Если Сет готов был проглотить свою гордость и даже обратиться к «монстру», значит, речь шла о жизни или смерти. Но, конечно же, Эндрю тоже не горел особым желанием говорить с этим придурком. Чувства были взаимны. Ему претила сама идея тратить свое драгоценное время на человека, чье присутствие было физически неприятно. Внутренний протест усиливался одним и тем же вопросом, который сверлил его мозг: В его голове не укладывается, как Нил мог ему что-то доверить. Если Нил делился своими тайнами, своей жизнью, своими слабостями с таким человеком, как Сет, значит, либо Нил был еще более безумен, чем казалось, либо Сет скрывал в себе что-то совершенно невообразимое. Смирившись со своей участью, Эндрю направился на выход. Он не стал спорить или устраивать сцену, это было бы слишком похоже на то, чего хотел Сет. Он просто принял это как факт. Сходя с лестницы, он услышал шаги, которые направились за ним. Тяжелые, поспешные шаги Сета, который, видимо, боялся, что Эндрю передумает и скроется. Он не стал оборачиваться на него. Не посчитал это нужным, ибо не было никакой необходимости наблюдать за движением этой фигуры. Эндрю вышел на прохладный вечерний воздух. Единственное, что имело сейчас значение, — это никотин. Он остановился в тени, доставая с пачки сигарету и прикуривая её. Затянувшись, он выпустил тонкую струю дыма и, не поворачивая головы, обратился к Сету. Его тон был лишенным всякого интереса. – Ну и? Что ты от меня хочешь? Неужели так интересно говорить со мной? Я в этом сомневаюсь. Так что переходи к делу и не раздувай из этого драму. Это и так делает Кевин. Последняя фраза была напоминаем Сету о его вечных трениях с Дэем и его склонности к театральности. Он хотел свести это взаимодействие к минимуму, но пока это невозможно. Сет тяжело вздохнул, его голос, когда он наконец ответил, был полон едва удерживаемого отвращения. – Знал бы ты, монстр, сколько я испытываю радости, конечно же в кавычках, находясь рядом с тобой на расстоянии в два метра. – Он не мог удержаться от того, чтобы не вставить оскорбление, – Но как бы я ни хотел за признавать, сейчас это вынужденная мера. Эндрю слушал. Он слышал раздражение в голосе Сета, но это было неудивительно, потому что оно было в нём всегда. Но это было не главное. Больше его удивило то, что Сет говорил правду. В его словах не было фальши. Что-что, а распознать, когда человек лжёт, а когда нет, Эндрю мог. Это был навык, приобретенный годами жизнь в разных семьях. И Гордон сейчас точно не врал, когда говорил о вынужденной мере. Это подтверждало худшие подозрения Миньярда. Ситуация была настолько критической, что Сет отбросил свою гордость и ненависть. Хотя даже без таких способностей как у Эндрю, про это можно было догадаться вполне самостоятельно. Это было очевидно: Сет никогда бы не стал разговаривать с ним по собственной воле. Это означало, что это было нечто, что превосходило их личную вражду, нечто, что могло быть связано только с Нилом и его безопасностью. – Я не буду стоять здесь вечность, Гордон, – Эндрю раздражённо посмотрел на него. Сигарета между его пальцами едва тлела, но его терпение сгорало гораздо быстрее. Разговор уже вышел за рамки минимально необходимого, и Эндрю не собирался давать Сету дополнительное время, чтобы насладиться своим собственным, натянутым чувством превосходства. Его взгляд, обычно пустой, сейчас был острым и нетерпеливым. Он тоже не собирался испытывать к этому человеку хоть какой-то жалости. Сет сам создал эту ситуацию, и его внутренняя борьба с необходимостью говорить с Эндрю была исключительно его проблемой, не заслуживающей сочувствия. Эндрю прекрасно понимал, что Сет Гордон был на своей волне, которую понять могли только два человека в этом мире, и Эндрю точно не входил в это число. Эта волна была комбинацией театральности, гипертрофированной эмоциональности и сложных личных драм. Это был мир, который Эндрю сознательно избегал, предпочитая четкие, контролируемые рамки. Но в то число входили Элисон Рейнольдс и Нил Джостен. Элисон, связанная с Сетом отношениями, страстью и любовью, а Нил, чья собственная искалеченная психика, казалось, каким-то образом резонировала с безумием Сета. Эти два человека прекрасно понимали, какие мухи в голове у Гордона, и Эндрю, даже если попытался бы понять, не смог бы этого сделать. И он не собирался тратить на это силы. Этот человек был частью «Лисов», и у него были свои травмы, в которые Эндрю не горел желанием лезть. В его представлении, травмы должны были либо закалять, либо убивать; они не должны были служить оправданием для постоянного нытья. Сет, наконец, решил перейти к сути, хотя и максимально окольным путем: – Ты ведь помнишь ту девушку, с которой вы ушли? Которая была на интервью? – Сет вопросительно посмотрел на него. Это был вопрос-тест, попытка Гордона понять, на какой уровень информированности он может рассчитывать. Его взгляд был напряжённым, словно он ждал подвоха или неверного ответа, который даст ему повод для новой ярости. – И? Ты собираешься задавать мне тупые вопросы? Это что, какая-то викторина? Типа: я задаю тебе тупые вопросы, а ты на них отвечаешь? – с сарказмом проговорил Эндрю. Его голос сочился презрением. Он откинул голову назад, выпуская еще одно облако дыма. Сет, полностью теряя свою напускную сдержанность, наконец озвучил причину, того, что пошёл к Эндрю: – Заткнись, придурок. Эта девушка — знакомая Нила. И она уж точно может помочь его освободить, – Сет выплюнул слова с такой ненавистью, что это было почти физически ощутимо. По лицу Сета можно было увидеть, как он нехотя говорил эту информацию. Его лицо было перекошено от внутренней борьбы: желание молчать против острой необходимости действовать ради Нила. Эта неприязнь, однако, сделала информацию более ценной в глазах Эндрю. Сет врал бы, если бы мог. Но в данном случае его отвращение было доказательством его правдивости и критической важности той Хелен. Но Эндрю зацепился за другое. Знакомая Нила. Значит, она была частью его прошлого, а не случайным свидетелем. Именно этот человек был ключом к Нилу, и Сет знал, как ее использовать. Резко развернувшись, он повернулся к Гордону, встав прямо напротив него на расстоянии вытянутой руки. Эндрю уже подозревал это. Он заподозрил это ещё тогда, когда они были на студии. Его мозг, как сложный механизм, собирал во едино разные кусочки истории: необычное поведение Элисон и Сета, их отсутствие, секретность. Но достоверных подтверждений, кроме его догадок по их поведению, Эндрю не нашёл. Точнее, не увидел. Слова Гордона, однако, были неопровержимы. Они напрямую говорили о том, что между ними есть связь. Не просто дружба или знакомство. И раз Сет был так уклончиво про это говорит, значит, она может быть кровной. В мире Нила "знакомый" почти всегда означало "связанный бегством" или "связанный кровью". И учитывая внешность Нила, кровная связь была самым тревожным вариантом. – И? Не тяни, Гордон. Чем больше ты тянешь с ответами, тем больше мы теряем времени, – Он сложил руки на груди и смотрел прямо в глаза Сета. Он не мигал, а его взгляд был ледяным. Впервые в жизни он не собирался прерывать Гордона сарказмом или насилием, если только Сет не начнет лгать. А если его идеальная память не изменяет Эндрю, он первый раз это делал. Первый раз собирался в серьёз выслушать этого человека. Сет Гордон, как отвлекающий фактор, никогда не заслуживал такой чести. Но ситуация с Нилом перевешивала любую личную неприязнь. – Если ты не хочешь говорить про то, что они связаны кровью, то можешь это не говорить. Это один из возможных вариантов, и подтверждение которого мне даст сам Нил. Эндрю не спрашивал, он утверждал, что ему известны все возможные варианты, и что окончательное подтверждение он получит от единственного человека, который может это рассказать – Нила. Этим он не только надавил на Сета, но и ясно дал понять: он здесь не для того, чтобы выяснять отношения. На лице Гордона застыло удивление. Это было почти мгновенно, но Эндрю, с его вниманием к невербальным сигналам, успел это заметить. Сет явно не ожидал, что Эндрю прямо в лицо ему скажет о своих догадках о кровной связи. Это заставило его на секунду потерять контроль, обнажив, насколько серьезно он воспринимал эту тайну. Но, тем не менее, он быстро это спрятал далеко внутри себя. Шок сменился напряженной, хотя и знакомой, маской неприязни. Это было похвально, тем более для Гордона. Обычно Сет позволял своим эмоциям играть на публику. Даже Эндрю готов был это признать. – Ну раз ты такой догадливый, да, – Гордон подтвердил догадку Эндрю о связи, но сделал это с явным нежеланием, – Но я здесь не за этим. Не за тем, чтобы выслушать твои догадки и подтверждать. – Его голос стал более настойчивым, в нем проскользнула настоящая, не наигранная срочность. – Я за тем, чтобы сообщить, что эта девушка многое знает. – Он сделал паузу, чтобы убедиться, что Эндрю осознает вес сказанного. – Она знает и может вытащить Нила оттуда, но не может сделать это без кого-то из нас. Но тут Гордон назвал самый горький для Эндрю факт. – Он просто не пойдёт ни за ней, ни за кем-то либо ещё. Даже если мы пойдём туда с Элисон, он будет напуган. – это было признание того, что Нил находится в состоянии глубокой травмы и недоверия, которая требовала особой, тонкой работы. – Думаю, ты не идиот, чтобы не догадаться, что с ним могут там делать. И ты, как тот, кто смог завоевать доверие Нила, чтобы он рассказал тебе частичку своего прошлого, даже не просто частичку прошлого, а ту, которую он отказывался рассказывать нам, ты обязан туда поехать. – Сет явно понимал, к чему относилась та частичка правды. – Раз он тебе рассказал именно это, значит, он увидел в тебе что-то похожее. Мы оба это понимаем, не строй из себя придурка. – Гордон апеллировал к их общему знанию о природе Нила. Миньярд тот, кто может гарантировать его сотрудничество и безопасность в данный момент. – Поэтому в такой ситуации лучше всего будет, если ты поедешь с нами. Эндрю с минуту переваривал информацию, которую сказал Гордон. Это была долгая минута, наполненная тишиной, тяжелой, как свинец, и нарушаемой лишь гулом ночного кампуса. Для него стало удивлением, что Гордон знает, что Нил что-то ему рассказал. Он, Нил Джостен, человек, который не доверял даже собственному отражению, поделился этим с Сетом и Элисон. Эта мысль мгновенно изменила всё. До сих пор Эндрю верил только в свои собственные инстинкты и, в ограниченной степени, в инстинкты Нила. Если Нил решил, что Сету и Элисон можно доверять, это было равносильно высшей гарантии. Если это так, то Эндрю и впрямь стоит довериться этим двоим в этом вопросе, не так ли? Это было не эмоциональное решение, а логическое. Раз Нил доверяет им настолько, что рассказывает своё прошлое и свои разговоры с ним, значит, они что-то значат. Значит, он им доверяет, а это значит, что ни Сет, ни Элисон не хотят ему зла. Они были на стороне Нила, и в данный момент это делало их союзниками Эндрю. Эндрю, завершив свой внутренний анализ, вновь устремил на Гордона проницательный взгляд. Он изучал Сета не как врага, а как загадку, которая внезапно получила неожиданное объяснение. Этот человек никогда не казался ему тем, которому можно что-то доверить. Сет был слишком громким, слишком нестабильным, слишком поверхностным. Но теперь, смотря на него, он видит другую сторону. Некую глубину, которую Сет тщательно прятал за своей высокомерной маской. Сторону, которая была способна на верность и решительность, достаточные, чтобы проглотить свою гордость и прийти за помощью к злейшему врагу. Другую сторону, которую даже он не смог рассмотреть. Другую сторону, которую смог рассмотреть Нил. И это было самым важным. Если Нил увидел в Сет способность к преданности, значит, она там была. – Хорошо. Что от меня требуется? – твёрдо спросил Эндрю. В его голосе исчезли сарказм и отчуждение. Эндрю не задавал вопросов о деталях плана, о моральной стороне дела или о том, почему Сет не справляется сам. Он перешел прямо к действию, требуя инструкций. Это было безоговорочное согласие, основанное не на симпатии, а на логике и доверии Нила. Сет усмехнулся, смотря на его реакцию. Это была едкая, но лишённая обычной злобы усмешка, скорее выражение облегчения и, возможно, небольшого триумфа от того, что его унизительная миссия увенчалась успехом. Эндрю не обратил внимания на этот жест. – От тебя — практически ничего. Тебе нужно лишь вывести его оттуда, – Сет указал большим пальцем куда-то за спину. "Вывести" — это звучало просто, но в контексте это было равносильно проникновению в крепость и вытаскиванию напуганного зверя. Сет на долю секунды задумался, как бы собирая в уме самые неприятные, но неопровержимые аргументы, которые обосновывали роль Эндрю. – Он рассказал тебе о своём насилии, хоть и не много. – эти слова прозвучали глухо, не так, как обычная сплетня Сета. – В то время как мне и Элисон он только намекал на него. Значит, Нил доверился ему самым ужасным, самым травмирующим аспектом своего существования. Он дал Эндрю прямой доступ к своей самой глубокой ране, чего не сделал даже для тех, кого называл семьёй. – Поэтому, ты — наиболее безопасный вариант, – заключил Сет, и в его голосе прозвучало нечто, похожее на искреннее признание. Эндрю был «безопасным» не в смысле «не причиняющим вреда», а в смысле «наиболее предсказуемым» для Нила в состоянии паники. Эндрю был единственным, кто видел этот мрак и остался, единственным, кто был частично посвящен в главный кошмар Нила. В состоянии страха Нил, скорее всего, примет помощь от того, кто знает и принимает его самую уязвимую правду, а не от тех, кто лишь догадывается о ней. Эндрю был своего рода живым якорем для Нила в океане его травм. Эндрю молча принял эту роль. Это было сложно, это было неприятно, но это было необходимо. И самое главное — это было логично.

***

На следующий день, казалось, что ничего и не было. Это было призрачное, обманчивое спокойствие, которое часто наступает после ночных кризисов. Утро началось с рутины. Потом, во второй половине дня, Эндрю отправился к Бетси, на их еженедельный сеанс. Эти сеансы были для него обязательным якорем. А когда вернулся, уже был разгар тренировки. Гул голосов и стук клюшек наполнили помещение. Эндрю вошел в раздевалку, сбрасывая с себя повседневную одежду и натягивая форму. Он переоделся в экипировку и встал на ворота. Но против его воли, его взгляд зацепился за Элисон и Сета. Он искал их, потому что знал, что именно они сейчас являются источником непредсказуемости. Сет вернулся в своё прежнее состояние, — громкий и высокомерный. Но Эндрю видел сквозь этот фасад. И только за потухшими глазами Миньярд увидел грусть. Это была не ярость, не раздражение, а что-то более тяжелое, похожее на безнадежность. Гордон был определённо не из тех людей, которые лили слезы, его эмоции всегда были агрессивными. Но сегодня пустота и горечь были отчётливо видны. Это отсутствие Нила, ощутимое и болезненное, словно разрывало маску Сета. Это было не так заметно вчера и отлично скрывалось раздражением, когда Сет был занят ультиматумами. Но то, что сегодня Сет выглядел именно так, явно что-то повлияло. Что-то произошло, что вернуло Сета к глубокой, темной части его самого. Тем временем Элисон старалась не отходить от своего парня ни на шаг. Она была рядом, ее присутствие было тихим, но настойчивым. Она касалась его руки, обменивалась с ним быстрыми, обеспокоенными взглядами, словно пыталась удержать его на плаву в этом водовороте эмоций. Ее собственное лицо было напряжено, она не скрывала своего горя так, как Сет, но активно пыталась быть его опорой. У них что-то произошло за эти часы. И это «что-то» было явно негативным, раз Сет выглядел так. И они ему не сказали. Эта скрытность вновь всколыхнула его недоверие, хотя он и понимал, что Нил является единственной их общей точкой интереса. Если честно, Эндрю поражает способность остальных находить приключения на жопу. Его собственная жизнь была хаотичной по необходимости, но большинство «Лисов», казалось, активно искали драму, словно не могли жить без постоянного стресса. Он искренне не понимает, как можно было за несколько часов поменять все в худшую сторону. Он согласился на сотрудничество, полагаясь на логику и заверения Сета о той Хелен как о ключе к освобождению Нила. И теперь, всего через полдня, Сет выглядит так, словно их план потерпел полный крах. Эта неэффективность, эта эмоциональная нестабильность выводила Эндрю из себя больше, чем любое прямое оскорбление. Впрочем, Эндрю не собирался выяснять это на тренировке. Это было бы совершенно непродуктивно. Он слишком дорожил своим ментальным здоровьем, чтобы потом выслушивать от Кевина за его игру. Кевин Дэй был мастером находить изъяны в игре, и отвлечённость Эндрю привела бы к визгливому монологу о его небрежности и недостойном отношении к спорту. Поэтому Эндрю решил подождать конца тренировки. Но, как и ожидалось, эти двое в общежитии не вернулись. Элисон и Сет исчезли, очевидно, продолжив свои тайные дела. Эндрю не был удивлен. Он не мог оставить ситуацию без контроля, но и не хотел тащить на себе всё. Поэтому он отправил Аарона, Кевина и Ники в комнату, а сам остался на парковке возле машины. Он прислонился к холодному металлу, закуривая и терпеливо ожидая. Как он и думал, Элисон и Сет вернулись только через полтора часа. Они вышли из машина, и Эндрю сразу почувствовал, что атмосфера вокруг них стала еще более удушающей. И выглядели они ещё более подавленными. Это было больше, чем просто усталость; это была тяжесть провала или, по крайней мере, серьезной неудачи. Эндрю сравнил их текущее состояние с тем, что видел на корте. На тренировке Элисон была раздражённой, огрызалась и находила повод прикопаться, направляя свою тревогу вовне. Но сейчас она выглядела искренне сожалеющей о чём-то. Ее обычно дерзкая поза ссутулилась, а глаза смотрели вниз, словно она не могла выдержать веса своих собственных мыслей. Сет был таким же — из его лица исчезла даже тень агрессии, осталась только горечь. – Эй, – позвал Эндрю. Он не повышал тона, не делал резких движений, чтобы не вызвать паники или агрессии. Кажется, эти двое его не заметили, и, услышав его голос, вздрогнули и начали вертеть головами по сторонам. Их реакция была реакцией людей, глубоко погруженных в свои проблемы. Это подтверждало его худшие опасения: они были полностью дезориентированы. Как только они увидели Эндрю, на их лицо пришло осознание. Осознание того, что наступило время отчета. Их шаги замедлились. Они нехотя подошли к нему. Это было нежелательное, но необходимое взаимодействие. Теперь, когда Эндрю был здесь, чтобы потребовать объяснений, они не могли больше скрываться. Эндрю выжидающе посмотрел на них. В его взгляде было только холодное ожидание. Свет на парковке, уже густевший сгущающимися сумерками, бросал резкие тени на его лицо, делая выражение еще более не читаемым. Элисон, стоящая рядом с Сетом, казалось, приняла решение в один краткий, почти незаметный момент. Она что-то шепнула Сету. Что именно она сказала, осталось между ними, но по тому, как Сет мгновенно напрягся, это явно было нечто важное, нечто, что окончательно очертило границы этой ситуации. Сразу же после этого она положила свои ключи от кабриолета прямо в ладонь Сета. Это был не просто обмен предметами; это было перекладывание ответственности и, возможно, даже определенного риска. Сет, похоже, не ожидал такого быстрого и решительного действия. Он замер, ладонь отяжелела от металла, а его взгляд остался прикован к уходящей фигуре. Сет мог бы протестовать, задать вопрос, потребовать объяснений или даже отказаться от ключей, но момент для этого был безвозвратно упущен. Девушка, решительно повернувшись, пошла в общежитие. Сет посмотрел на Эндрю. Это был тяжелый взгляд, полный смеси досады, непонимания и горького признания того, что игра была проиграна, по крайней мере, на данный момент. В глазах Эндрю он, вероятно, не увидел ничего, кроме абсолютной пустоты, которая только усиливала его раздражение. После затяжной паузы, которая казалась длиннее, чем должна была быть, Сет вздохнул. Это был не просто выдох, а тяжелый, глубокий вздох, который нес в себе вес усталости и нежелания принимать то, что должно было произойти. Это только разогревало интерес Эндрю. – Поедешь за мной, – сказал он. Голос был низким, сдавленным. Было видно, как нехотя он это говорит. Тем не менее, он сдался. Сет, обладатель чужих ключей и неожиданной ответственности, все же направился обратно к кабриолету. Это было покорное, но недовольное движение. Он, вероятно, прокручивал в голове, что именно привело его к этой точке, и искал способ избежать этого, но не нашел. Эндрю же поднимается с капота своей машины. Его движения были плавными и без лишней суеты, лишенными той эмоциональной тяжести, которую только что продемонстрировал Сет. Он садится за руль и без дальнейших слов он и Сет выехали с парковки. Эта поездка была неизбежной, и парковка кампуса, теперь оставленная позади, превратилась в место, где было принято неудобное, но необходимое решение. В процессе движения, Эндрю, сосредоточенный на дороге и следовании за машиной Сета, параллельно написал сообщение Рене: «Присмотри за ними. Не отходи.» Рене была единственным человеком, кому он мог поручить присмотреть за его семьёй — за Ники, Аароном и Кевином. Эндрю до последнего не знал, куда они едут. Эта неосведомленность была частью напряжения. Он решил следовать за Сетом, но он не настолько доверял пятикурснику, чтобы не строить догадок. Все эти двадцать минут поездки он прокручивал в голове все возможные сценарии: от простой встречи с кем-то до более опасного столкновения. Но их путешествие закончилось неожиданно быстро. Они припарковались возле дорогого отеля. Слово "дорогого" сразу меняло контекст ситуации. Это было место, которое требовало определенного уровня респектабельности и анонимности, которое не привлекало лишнего внимания и где можно было гарантировать определенную степень конфиденциальности. Выбор отеля свидетельствовал о том, что встреча была важной, неформальной, но требующей серьезного отношения и, возможно, связана с человеком, который ценит роскошь и уединение.