Smoking area

— Ублюдки, — Вадим харкает себе под ноги и размазывает слюну по полу кроссовком. — Нет, ты видел, нахуй?! Кто так делает?! — он толкает своего друга в плечо и тут же оборачивает свой гневный взор на толпу восьмиклассников. — Съебали отсюда! Ещё раз увижу, что вы в собак из окна кидаетесь, я вас в шеренгу построю и буду по яйцам камнями чеканить! — Угомонись, — Петя шикает на него, отвешивая увесистый подзатыльник. — Давай до первого сентября без поездок в мусарню, ради Бога, — от друга это звучит до одури смешно. — Нет, но ты видел... — глаза Уилсона округляются до размера пятирублёвых монет. — Видел, видел, Уилсон, — парень подталкивает его в спину, намекая, чтобы Вадим захлопнул свой пиздак и топал на практику. "Уилсон" — кличка прилипшая к Вадиму Виленскому, таковой особо не являлась. Фамилия его бабки — уроженки забытой первым каналом Канады, прицепилась на удивление мгновенно. И учитывая, что именно эта старая карга дала Вадиму что-то, в народе называемое "воспитанием", он был только "за". А потому что нехуй, Виленский Анатолий Михайлович, сваливать за хлебом, когда на горизонте замаячила ответственность за порванный презерватив. Не по мужски. Да и мамаша пошла туда же. Скатертью дорожка и мягких облачков, покойся с миром. Забыли, не любим и не скорбим. С детства ведь не научили женщину, что синька дело гиблое. И снова спасибо бабке. Жаль смуглой кожей не наградила. "— А почему твоя бабушка чёрная?" А потому что прабабке был дороже здоровый бразильский хуй, чем... Ох, что-то Уилсона не туда понесло. В общем, помесь из него вышла страшная, но он благодарил прадеда бразильца за рост и батю за голубые глазки. Подфортили. Женский вскрик прозвучал, как гром среди ясного неба, заставляя парней испуганно обернуться. — Вы где ходите?! — Виктория Ильинична настигла их в коридоре второго этажа. Сорокалетняя преподавательница химии грозной тучей, и даже не из-за сотни килограммов на боках, подлетела к ним, хватая Вадима за ухо. — Ах, ты ж... — Петя наверное зачитал все ему известные мантры на прокачку Муладхары, или что обычно шизики делают, лишь бы Вадим с испугу не выдал понос трёхэтажного мата. — Сказали русским языком прийти к десяти! Вам и так позволили практику раньше пройти из-за вашего хоккея, а вы отлыниваете! Виленский, на четвёрку с таким отношением можешь не рассчитывать! — кричала она прямо в ухо. Вадим даже готов поклясться, что на его святую ушную раковину попали капли её слюны. — А чё я-то сразу?! Может меня Распутин задержал! — он брыкается, как карась на крючке. Женщина худо-бедно дотягивала ему до плеча, отчего её хватка вынуждала Вадима согнуться в три погибели. — Тебя?! Распутин?! — Виктория Ильинична отпускает его ухо, вперивая свой четырёхглазый строгий взгляд в его сипуху. — Это что?! Сказала же в старых футболках, это что за показ мод?! — Холодно, — Вадим протирает свой заметно покрасневший слухальник, хмуря брови. — В башке у тебя холодно! Есть там вообще что-то?! — она тыкает в свой лоб указательным пальцем. — Всё хорошо, это его старая кофта, — Петя переводит внимание "тучи" на себя, улыбаясь во все зубы. — Виктория Ильинична, давайте не тратить время, мы вам поможем и опоздание возместим. Она что-то хочет возразить, упирая руки в свои жировые складки, но от вида лучезарного Распутина мгновенно тает, приподнимая несимметрично нарисованные брови. Вадим скребёт зубами, сдерживая парочку язвительных фраз, типуном поселившихся на языке. Не хватало ещё растянуть этот тарантиновский диалог на полчаса. — Идём! Быстро! — Виктория Ильинична громкими шагами доходит до своего кабинета. — Заходите! — она подзывает их рукой и исчезает за дверью. Друзья, обменявшись скучающими взглядами, топают следом. Вадим, поспавший от силы три часа, путается в своих ногах. Недосып атакует неожиданно, парень громко зевает и следом ёжится от сырой прохлады школьных стен. Петя награждает его сочувствующим хлопком по плечу. — Что-то отнести, перенести? — спрашивает Распутин, наблюдаяя, как Виктория Ильинична переворачивает кладовую своего кабинета вверх дном. — Нет, кто рано пришёл уже всё перетаскали, — она задумчиво поджимает губы. — Чем бы вас заня-ять... — Помиловать и отпустить, — Вадим смотрит умоляюще, но химичка отмахивается на его просьбу. — Придумала, — учительница выглядит довольной собой, и Уилсон с протяжным недовольным стоном заваливается на стул. В её руках пакетик семян, маленькие грабельки и лопатка. — Левый палисадник цветочками украсите, — Виктория Ильинична кивает Распутину в сторону перчаток. Петя улыбается, следуя указаниям. Порой Вадиму казалось, что он дружит с роботом, которому и повозиться в грязи будет в радость. — Анастасия Михайловна покажет, скажите, что от меня пришли. Упоминание молоденькой англичанки, которая смеялась над всеми шутками ученика, грозно приговаривая "Виленский..." на пару секунд внушило сил. Вадим вскакивает, отдаёт ей честь, кланяется до самого пола, отчего капюшон сипухи бьёт своими линзами по затылку, и хватая Петю под руку, покидает кабинет. — Ты ёбаный предатель, — Уилсон больно сжимает чужое предплечье, спускаясь по лестнице. — А что мне ей сказать надо было? — Петя отдаёт Вадиму грабли с лопатой, ржавый металл бьётся друг об друга, издавая лязг. Парни слегка хмурятся от ударившего шума, который эхом разнёсся по первому этажу. — Не топчите, только помыла! — уборщица отвлекается от поливки водой линолеума и поднимает взгляд на мимо проходящих. — Ох, Вадим, какие люди! Первый раз вижу тебя на практике! — она добродушно улыбается, снимая перчатку. — Чищу карму! — кидает Уилсон чуть обернувшись и натыкается на очередной толчок от Распутина. — Извините, мы с вами ещё обязательно поболтаем! — Иди уже! И не топчите! — кидает она вдогонку. Летом в школьных коридорах жизнь ощущалась иначе. То ли воздух чище, то ли солнце ярче, Вадим так и не понимал. Тихо, беззаботно. С улицы еле слышно доносилось пение птиц, хотелось остановиться и прислушаться. Свободно. Иначе. Особенно в коридорах первого этажа на которых учились начальные классы. Маленькие "человеки" не проходили практику, от того было и пусто, тихо. Хотя Вадим любил их несообразные вскрики, перекидывания сменок и звонкий мальчиковый смех. И искренние улыбки второклассниц, которые очевидно побаивались старшеклассника хоккеиста, но всё равно награждали его своим добродушием, тоже любил. Но сейчас, конкретно в эту секунду, когда надоедливая ладонь Пети пихала его в плечо, а птицы рвали свои маленькие глотки стараясь друг друга перекричать, Вадим был рад, что в коридорах поселилась тишина. Лучик солнца, пробивающийся через открытую главную дверь, приветствует друзей оказавшихся в холле. Распутин, наплевав на свою расторопность, не упускает возможности побеседовать с охранником о бесследно утекающем из рук августе. Потом мол десятый класс, последнее школьное лето, одиннадцатый, выпускной, экзамены, работа, поступление и ещё много неприятных слов. Вадим его эмоций не разделял. Настоящим прощанием с детством был выпускной девятого класса. А это всё так — отложенный будильник. Было больно смотреть, как его близкий друг Лёха принял решение свалить с родителями в Москву. Радостно, гордо, но, сука, больно. Они, конечно, здорово отпраздновали это недельным прощальным запоем, обещали, что сохранят связь, крепкую, нерушимую. Они ведь лучшие друзья — всегда будут рядом. Хотя оба понимали — как раньше уже не будет. Ежедневные созвоны уже через месяц разлуки сменились сообщениями "пиздец, я устал" раз в две недели. Но связь их никуда не исчезла, она сидела где-то глубоко под сердцем, требовала к себе трепетного отношения, как старый альбом с фотографиями. И стоило им встретиться на полчасика, когда Лёха приезжал дособрать вещи и на день рождения бабушки, всё вставало на места. Будто и не уезжал он никогда. И не было никакого грёбанного выпускного девятого класса. Провались он в люк. Вадим ждать Петю не стал, ведомый искренним порывом засадить этот левый палисадник орхидеями. Чтобы ещё несколько лет после выпуска, перед сменой на заводе, куда попадали все неамбициозные отбросы, как Уилсон, смотреть на эти ненавистные, но такие, сука, красивые цветы и вспоминать, что когда-то это место было его домом. Горячо любимым домом, который он безвозвратно потерял. Ноги беззвучно плетутся по лестнице, задевая мелкие камушки. Вадим замечает парней из бывшей параллели, с которой в новом учебном году предстояло объединиться, и сдерживает рвотный позыв. Таких приторно-сладких ебальников он ещё не видел. Они тоже замечают его, их лица недовольно скукоживаются. От выжигающего глаза солнца или от хмуро сведённых бровей Вадима — непонятно. На улице свежо, несмотря на высокий плюс на термометрах. Виной тому сильные порывы ледяного ветра неизвестного какого направления. Идёшь себе спокойно, а капюшон колошматит туда-сюда, то на спину, то на макушку. Мистика. Это всё медитации и аффирмации Распутина виноваты. Домолился, выпрашивая у великой Вселенной, чтобы та избавила их грешные души от летнего пекла. И откуда только эта дурь в его голове. Просил бы себе квартиру или на крайняк ключи от опущенной жизнью лады приоры и ездил бы лежачих полицейских жопой собирал. Эх, не умеет Петя мечтать. Анастасия Михайловна вылетела из-за деревьев, словно напуганная овечка. Одежда молодой учительницы английского была насквозь мокрой с ног до верхней части живота, она неприятно прилипла к телу, очерчивая талию. Женщина громко ругалась, пытаясь снять запачканные грязью перчатки, пока Вадим по-детски завис с лопаткой и грабельками в руках, засмотревшись на небрежно собранные в низкий хвост тёмные кудряшки. Оцепенел, словно олень в свете фар. Аккуратные очки англичанки с тоненькой оправой от дёрганных движений хозяйки опасно опустились на кончик носа, передние прядки забавно подпрыгивали, а плечи сжались от нахлынувшего возмущения. Эта картина, несмотря на плачевность ситуации, выглядела так по-домашнему мягко. Вадиму отчего-то вспомнился клубничный крем для рук и свежеиспечённое бабушкой печенье. Да, Анастасия Михайловна определённо вызывала ассоциации с запахом клубники и выпечки. Даже в истерике и облитая водой. — Здра-авствуйте, моя любимая из женщин, — протянул он сладко с хитрой улыбкой, пересекнувшись с ней глазами. — Ой, Виленский! — Анастасия, наконец-то выбравшись из липких перчаток, отбросила их прямо на асфальт, брезгливо морщя свой вздёрнутый аккуратный носик. — Тебя тут только не хватало... — добавила она, но заметно обрадовалась присутствию надоедливого ученика. — Помочь? — Вадим расправил плечи, приобретая героический вид, возвышаясь над ней на добрые две головы. Учительница первым делом отрицательно покачала головой, а после задумалась на секунду: — А, нет. Пошли-ка со мной, мой герой, — кинула женщина незаинтересованно, в то время, как Вадим от одного саркастичного комплимента разморился, как обожравшийся котяра. Англичанка повела его через деревья из которых выскочила - по тропинке вдоль здания школы. — Может ты их на место поставишь, — бурчала она себе под нос, изредка оглядываясь. Вадим понял, что сейчас ему предстоит выступить в роли палача. — Отошли от крана! — рявкнула она так звонко, что Уилсон отшатнулся. Эту женщину защищать? Да она и сама справляется. Бывшие шестиклассники же не обратили на неё внимание. Отошло лишь пару девочек, что-то пискнув увлечённым сантехникой мальчуганам. Вадим понял всё без слов, наткнувшись на растерянный вид женщины. — Это они вас?... — он непроизвольно нахмурился, мышцы рук немного напряглись, а желание зарядить в кого-нибудь из них граблями росло в геометрической прогрессии. — Да, случайно. Они там что-то понахуевертили... — Вадим прыснул на мат из уст учительницы. Слушать это мелодичное меткое удовольствие доставалось лишь ему. — ...Этот кран мне все нервы вытрепал уже, что не дёрнешь то вентель отлетит, то нескончаемый поток, то руку кто-то в него суёт... — она бы и дальше продолжала причитать, пока Уилсон не осмелился её перебить: — А кого мне на место-то ставить? Я думал мелюзгу припугнуть... — Вентели, Виленский. И вон ту инсталяцию, её напором воды сбило, — она указала своим изящным пальчиком на разноцветные шины. Вадим издал что-то, отдалённо напоминающее собачий скулёж. — Сделаешь... Я тебя отпущу, — Анастасия забрала из его рук грабли и лопатку, подмигнув левым глазом. — И Петьку твоего. — Не-е, — Вадим громко усмехнулся. — Он пусть останется, ему слияние с природой дороже матери. — Ах, ты предатель... — она хитро хихикнула, поворачиваясь к Вадиму спиной. Взгляд быстро и неосознанно проходится по ней сверху вниз. Замирает на стройных бёдрах и округлых ягодицах. — Вы не поможете мне? — тембр голоса опускается на самое дно. Англичанка замечает это, слегка оборачиваясь. — С шинами? — она подхватывает его настрой, заставляя нижние мышцы пресса напрячься. — С вентелями... — Вадим сглатывает, на секунду ахуевая от своих мыслей, которые уносят голову в тихую кладовку и нежные женские стоны. Анастасия хихикает: — Всё, Казанова, иди работать, — её внимание практически мгновенно переключается на детей. — Отошли! Я что, не по-русски говорю?! И наваждение проходит само собой, уступая место недовольному тяжёлому вздоху. — Ебись оно всё конём... — Вадим рассматривает разбросаные шины, которые предстоит превратить в статую псины, и перехватывает мимо проходящего школьника. — Эй, практикант! — Виленский! — прикрикивает англичанка. — Сам! Или... — она проводит указательным пальцем по шее, намекая, что в случае ослушания голова хоккеиста познакомится с гильотиной. — Ой, да ладно вам! — Вадим отпускает чужую руку, смирившись со своей участью. Шины, на радость, легче пуха. Он накидывает их друг на друга, пытаясь смастерить что-то вроде башни. Выходит только Пизанская. Создаёт уши из остатков резины, подзывая дядю Борю — шизанутого дворника-разнорабочего, у которого с наглой периодичностью стрелял армянские сигареты. Блевота редкостная, как будто сунул в рот клочок травы и тщательно прожевал, но на халяву, как говорится, не жалуются. Борис смотрит на него своими косыми голубыми глазами, заставляя Вадима в страхе поёжится — жуткий мужик. Очень жуткий. И бывал агрессивным, нередко ученикам прилетало от него деревянной частью лопаты, которую он по долгу службы всегда носил с собой. Да и местная психушка пару раз принимала мужика, как родного, чего таить. Поэтому несмотря на наглую бесстрашную натуру, Вадим всё же старался относиться к нему с уважением, хотя бы будучи наедине. Не хватало только стать городской легендой, как старшеклассник, которого насмерть забил лопатой дворник. — Помогите, — и Борис фыркнул, отгоняя подростка толчком в грудь. Вадим решил не нагружать его изувеченную душу своим присутствием, ретируясь в сторону крана. — Я тебе помогу, не хочу цветы поливать, — из кустов вылез смуглый губастый пацан, чем-то напоминающий Вадиму его бабку. Его одежда была мокрой, намекая, что мальчик уже давно ошивается здесь, беспокоясь за судьбу крана. Нездоровый интерес к сантехнике, честно говоря. — А чем тебе цветы не угодили? — слова прозвучали с агрессивным сарказмом, но мальчуган воспринял это как вызов. — А тебе? — переиграл и уничтожил. Вадим фыркает, признавая поражение и садится у крана. Мальчик кружится вокруг него, как назойливая муха, учуявшая свежее дерьмо. — Как тебя зовут? — Вадим решается завести диалог, лишь бы не терпеть такое повышенное внимание к его работе. Вентель и правда отлетал от каждого движения, как бы Вадим не старался его закрутить, прилагая все силы. Человеческие руки здесь были бесполезны. — Миша Парков... — прозвучавшая фамилия резанула по ушам. — Пошли, — Вадим поднялся так резво, что пацан отскочил, чуть подскользнувшись на луже. Рука старшеклассника рефлекторно ухватилась за его футболку, спасая Мишу от падения на асфальт. Тихое "спасибо" и грозное "аккуратней" растворяются в шелесте листвы. Компания следует к старому гаражу, заворачивая за угол. — Блять, надо ключ взять, — Вадим злится и тормозит, разглядывая грязные ладони и жалеет, что отказался от этих вонючих орхидей. Уже бы дома чай пил. — Он открыт, практика же, — мальчик пихает его в спину. — А зачем мы идём? — За гаечным ключом, крану пизда, придётся раскручивать, — стоило Вадиму произнести свой план, как разочарование накрывает ещё больше. Так просто он не отделается. — Здорово, меня брат учил как-то, — Мишу мат из уст старшеклассника совершенно не напрягал, хотя сам тот говорил грамотно. Вадим решился посмотреть на пацана вновь, осматривая внешность. Не похожи. Однофамилицы? — А кто твой брат? — Вы с ним в одном классе будете! Паша Парков! Только он мне двоюродный, а не родной. У нас отцы братья. Пазл складывается. Этого только не хватало. Павел Парков — имя, которое заставляло Вадима стискивать челюсти до скрежета зубов. Виной тому был хоккей и параллельный класс, а как следствие — невольное противостояние. В школе они пересекались до смешного редко. Халёный Паша предпочитал проводить время с друзьями не покидая класс и не шароёбиться по коридорам бестолку, в то время как Вадим сваливал через чёрный вход или по договорённости с охранником в ближайший супермаркет или на футбольное поле. Да и покурить сигареты со старшеклассниками дело святое. А как пришло время восьмого класса, так Вадима вообще хуй в школе найдёшь. Дай бог придёт, а если к первому уроку, так вообще праздник и чудо. Ходили слухи, учителя даже торт покупали — праздновали. А если Вадим сделает домашку, так бегите в бункер и готовьтесь к пришествию инопланетян, не иначе. С хоккеем дела обстояли чуть иначе. Пашу, как примерного сыночку-корзиночку отправили играть в спортивный комплекс "Сириус" на окраине города, куда ссылали всех, кто готов отдавать свои кровно-заработанные монетки. А поскольку тот был не просто начитанным прыщавым занудой, но и бесподобно ловил головой шайбы, предки видимо сочли его будущим Василевским. Вадим играл в центральном комплексе "Алмаз", куда брали всех, даже калек. Купи экипировку, клюшку, да играй на здоровье. Раз в две недели команды Сириуса и Алмаза пересекались на своём ледовом побоище, дабы развлечь родственников и директоров комплексов. Тем до жути было интересно, на что уходят их деньжата. И конечно же Вадима — лучшего центрального нападающего среди ровесников, не мог не заинтересовать непробиваемый вратарь по кличке "Паук". Потому что ни одна мушка не проскочет через этого мелкого ублюдка. Вадим возможно чуть-чуть завидовал его реакции. Оттого каждая редкая заброшенная шайба в ворота Паука являлась трофеем. А тот скалился по нездоровому, как рассверепевшее животное, что было видно даже сквозь огромный шлем. Игра становилась агрессивнее с каждым годом. Уилсон не брезговал толкать в бортики соперников, как неваляшки, лишь бы добраться до желаемых ворот. А Паша принимал оборонительную стойку. Боялся Вадима и тот смаковал этот страх, как вампир, протыкая шею огромными клыками. Такова уж участь бедного Паркова — оборона. И тот держал её до последней капли пота, не позволяя ни на секунду себе дать слабину. Словно пропустить шайбу от Вадима — это худший кошмар, задевающий самолюбие до самой глубины души. Непростительно. И вот судьба сыграла с ними злую шутку. Дважды. И если к объединению классов они были готовы с самого начала, то к слиянию хоккейных команд — нет, и ещё раз нет. "Сириус", в связи с разорением, решили продать, и Пашу, с парой его верных сокомандников, перевели в "Алмаз". Парни были одногодками, им предстояло играть в одной команде. Тренер вдобавок окончательно свихнулся и перевёл Вадима из нападающего в защитника. Он посчитал, что небольшая недавняя травма ноги — это хорошая причина, чтобы убрать лучшего центрального. Синяя мразота, которая не видит дальше бутылки водки и гренок с чесноком. Ах, была ещё вторая причина. "Раз ты так одержим нашим товарищем Парковым, будешь его защищать, юнец". Ублюдок пророкотал это, захлебнувшись в приступе кашля. Вадим был готов задушить его шнурками от коньков. — Эй! — Миша ввалился в гараж, оставляя Виленского снаружи держать фонарик. Мелкий юркий пиздюшонок, чуть не повалив пару грабель, добирается до чемодана с инструментами. — А какой нужен-то? По размеру... — Да я ебу что ли?! — злится Вадим, потирая уставшую руку. — Как орешек. — Орешки разные бывают... — Блять, сантехник хуев. По размеру вентеля. Миша с божьей помощью понимает, что от него требуют и отряхиваясь покидает тёмный гараж. Добытая парой нервных клеток находка в виде гаечного ключа быстро оказывается у Вадима. — А брат твой чё не на практике? Скоро же тренировки, — Виленский пытается изобразить самый незаинтересованый голос на который способен и Миша не чувствует подвоха. — Он в июне прошёл, — нихуя себе шустрый. — Его к тому же только половину времени пройти заставили. Он же олимпиаду выиграл. — Ну да, разумеется, — Вадим кивнул с отвращением, сплёвывая слюну в ближайшую клубму. — И на августовских тренировках его не будет, — Миша снова спотыкается и тихо пыхтит под нос. — С хуя ли? — бровь саркастически поднимается. — С командой хоть познакомился бы. — Он знаком, — пацан хитро улыбается, проходясь игривым взглядом по фигуре Вадима. — Особенно с нападающим. Уилсон прячет лёгкое смущение за громким натянутым смехом. Паша рассказывал брату про него? Жаловался? — Интересно... — Миша уже скрылся за поворотом, в нетерпении разобраться с сантехникой. Вадим не торопился. Шёл медленно, чувствуя стопой каждый камешек. Надо купить новые кроссовки. Вадим слышит резкий грохот приправленный детским визгом и срывается на бег. — Ёбаный чекист! — из крана мощным потоком ебашит вода. Пиздюка сбивает с ног, окатывая ледяной жидкостью. Вадим хватает его за руку, резким движением откидывая в сторону. — Господи! Виленский! — орёт издалека учительница английского. — Борис Анатольевич! Борис Анатольевич! Отошли!! — она подзывает взбешённого дворника, быстрым шагом приближаясь к ученикам. — Алина... — Вадим получает лёгкий толчок в грудь. — Пиздуйте домой! Пока вас директор не увидела! — учительница выхватывает гаечный ключ из чужих рук и передаёт его Борису. — Пошли! — Миша тянет Вадима за кофту, призывая к ясномыслию. Хоккеист думает извиниться и вмешаться, но замечает огненную копну волос твари директрисы. Так быстро с ребёнком на руках он никогда не бегал. Они покидают территорию школы, прячась за ближайшим домом. Миша дрожит, скрещивая руки на груди. Вадим слышит шмыганье носом и то, как стучат детские зубы. Сука. — Где ты живёшь? Пацан указывает маленьким смуглым пальцем влево. — Этот дом. Вадим мучается в размышлениях. Меньше всего ему хотелось пересекаться с Парковым старшим. — Дойдёшь? — Дойду, — выпаливает мальчик, но продолжает неловко стоять. Вадим тяжело вздыхает, устремляя взгляд в небо. Пальцы тянутся к замку от застёжки и тянут его вниз. Сипуха нехотя сползает с плеч хозяина, пока совесть радостно прыгает. Пиздюк — долбоёб. А Вадим долбоёб трижды, потому что не уследил за юным следопытом. Он накидывает на мальчика свою кофту, тот смотрит оленьими удивлёнными глазами. — Спасибо... — Миша стесняется, но благодарно укутывается в сипуху сильнее. Та практически достаёт ему до колен. — Топай, — Вадим треплет его по намокшим волосам и разворачивается с намерением сдриснуть домой. — А кофта...? Хоккеист не оборачивается, кидая быстрое "Первого сентября отдашь". Не проходил практику и не надо. Летом его ноги здесь не было и не будет. Одного раза хватило с головой. В кармане спортивок вибрирует телефон. Титан Колоссальный Ты где? Вы В пизде Домой иду Титан Колоссальный *стикер вселенского разочарования* У Вадима дёргается глаз, он выключает уведомления, поправляя ворот чёрной футболки. Поток холодного ветра в наказание забирается под неё, вызывая толпу мурашек. — Тя-ягость... Вадим замечает силуэт одноклассницы у магазина и ускоряет шаг. Хоть бы не заметила. Фортуна впервые поворачивается к нему лицом, а не своим лохматым сейфом, позволяя проскользнуть, как невидимка. Виднеется родной балкон. Бабуля, раскуривающая шоколадный чапман, машет ему свободной рукой. У неё было плохое зрение, но она всегда надевала очки, выходя покурить. Чтобы дым не попадал и видом любоваться. Вадим салютирует ей, продолжая путь. Ебётся с домофоном, который решил залагать, по итогу выдёргивая старую хрупкую дверь резким рывком. Найдя остатки сил быстро пробегает лестничные пролёты, поднимаясь на пятый. Входная дверь заботливо открыта бабулей. — Где кофту посеял?! — орёт она с балкона. Вадим разувается, кидая ключи на тумбочку. — Пацану отдал, чтобы не замёрз. В школе отдаст, — бабушка показывается в проходе в зал, опираясь на костыль. — Пельмени будешь? — Буду! — Вадим улыбается ей, даже чуть подскакивая. — Сварганишь позовёшь, — она возвращается к просмотру "Понять, простить" по "Домашнему". — Могла просто попросить! — смеётся он ей в ответ, на что бабка толкает дверь костылём, закрывая её с громким хлопком. Пельмени уже через пару минут кружатся в кастрюле. Вадим изображает колдовство, махая руками и громко напевает "Катя возьми телефон". Бабка стучит костылём по стене, умоляя внука сбавить децибелы, потому что не слышит нравоучений психолога по телевизору. Вадим замолкает. Залипает в тиктоке пару минут, лайкая милых котят и эдиты с Неймаром. Сливает воду с кастрюли, делит сваренные пельмени пополам, раскладывая по тарелкам. — Тебе принести?! — кричит он бабке, небрежно закидывая ложку в раковину. — Или ты на кухне поешь?! — Ща приду! — старческий голос доходит до ушей с большим трудом. Они усаживаются за кухонным столом. Бабуля вставляет челюсть, чтобы жевать пельмени. Когда она обжигается бульоном Вадим грязно матерится, отодвигая свою порцию. Быстро наливает и даёт ей прохладной воды. Она что-то благодарно фыркает и ненадолго оставляет еду постоять, чтобы остыла. — Ты рано. — Нехер там делать, — Вадим закидывает сразу два пельменя, чуть щурясь, когда кипяток проходится по глотке. — Кетчуп есть? — Нету нечаво', — она трёт глаза, приподнимая очки. — А че в магазин не сходила? — Лень-матушка. — А мне позвонить? — Вадим возмущённо выдыхает, натыкает пельмень на вилку и угоржающе тычет им в её сторону. — А я тебе ща говорю, — бабка ехидно улыбается, наблюдаяя, как сменяются эмоции на лице юноши. — Ну и сиди голодная, — тарелка летит в раковину вслед за ложкой. Пусть карга старая моет, хватит с него. — Ты че бигудей понакрутил? Ну забыла, память не та уже, — стоит её голосу стать чуть нежным и жалобным, как Вадим перестаёт на неё злиться. Оборачивается резким движением, смотрит долго. — Схожу, но посуду сама моешь, — Вадим искренне радуется, что не стал переодеваться в домашнее по приходу. — Я ебал потому что. — По рукам, — бабушка принимается за еду. До магазина ближайшего минуты две пешком. Однако Вадим не был бы Вадимом, если бы не встретил на его пороге очередных неприятных знакомых. — О-ой, привет, — ехидничает рыжеволосая пизда в коротких шортах. Маша Джавадова — одноклассница. Каким ветром её занесло в алкомаркет на его районе — загадка. Ещё и в компании этих недоумков. Вадим был знаком лично лишь с ней и стоящим рядом Филиппом. И если Филипп был противным выебистым пацаном из третьего состава в его хоккейной команде, то Маша школьная легенда. Как первая старшеклассница мутившая с физруком. В общем местная давалка, но на удивление хороший собеседник. С остальными её подружками хотелось только ебаться или застрелиться. Маша даже была адекватной. Абортов не делала, спала всегда с защитой. Пить умеет, никогда не ползала и не блевала на чужих квартирах, просто культурно смаковала шампанское. Так что, несмотря на большой багаж парней и ухажёров, визгливый голос и любовь подсасываться к хоккеистам Вадим её даже немного уважал. — А мне говорили ты на практике, — Маша делает затяжку, пока Уилсон пожимает всем парням руки. — Ушёл уже, как видишь, — Вадим поправляет воротник футболки. — А ты че? С Филиппом теперь? — спрашивает он, когда компания отходит, оставляя их поговорить. — Ой, не-ет, — Маша хихикает, снова затягиваясь. — М? — она протягивает ему пачку Kiss и Вадим вытаскивает две. — Благодарю. — Мы с ними случайно пересеклись. У меня так-то парень есть, — её глаза приобретают игривый блеск. — Ничего себе. Опять? — Вадим усмехается, закуривая с её рук, пряча вторую сигарету в "мысаке", так они называли маленькую сумку через плечо. — На этот раз кажется всё серьёзно, — Маша кидает бычок в урну, предварительно потушив. — Он милаш. — Надеюсь ему не сорокет. — Нет, — Маша хихикает. — В школе увидишь. — Школьник?! — Вадим наигранно удивляется, раскрывая широко рот. — Сдаёшь позиции, Джавадова. — Он любого взрослого мужика переплюнет, — загадочно кидает она и возвращается к компании, заканчивая диалог. Вадим смотрит, как они переходят дорогу по зебре, докуривая, и заходит в магазин. — Здрасте, — краткое приветствие с сотрудниками, пару минут тупления в холодильник с пивом и Вадим пытается вспомнить, что нужно купить. Кетчуп, майонез, хлеб, батон, коробка чокопая и корн-доги для микроволновки. — Сколько блять? — ахуевает Вадим, прикладывая карточку для оплаты. Когда хоккеист уже тоскует на своей кровати, разобрав пакеты, бабка заходит в его комнату с неожиданным предложением съездить на кладбище к матери Вадима. Он недовольно хмурится, но соглашается. Дома всё равно скучно. — Белая лада гранта, — предупреждает он старушку, натягивая на себя синий свитшот. — Через три минуты. — Я готова', — произносит бабушка с ударением на последнюю гласную. — Мы в цветочный будем заезжать? — Вадим проверят количество денег на карте, шнуруя кроссовки. — Нет, там отец твой был недавно, — Вадим заливисто смеётся, услышав новость. — Вот хуила благородный. Ты с ним общаешься что-ли? — Спрашивает про тебя. — Скажи ему, чтобы нахуй шёл, — парень выходит из квартиры первым, придерживая старушке дверь. — Ты его единственный сын в конце концов, — она отчего-то стоит на своём. — Я коньки двину и что ты делать будешь? — Слава богу, что один, — Вадим сплёвывает слюну, оставляя мерзкий след на перилах. — Не хватало ещё одного Виленского. — Я понимаю, ты его не любишь, но он не бедный человек. Я одна тянуть тебя не могу. Хоть деньги с него брал бы. — Ща два года и я свалю, — Вадим поворачивается к ней с доброй улыбкой и щёлкает её по носу. — И будешь ты одна свой "Домашний" смотреть. — Смешной такой, — она саркастично кривляется, толкая его костылём. — Нахер он тебе нужо'н? — Вадим хватается за трость. — Ты всех бабок на районе обгонишь. — Это мой шарм. Им людей бить можно. Таксист оказывается мужиком с Таджикистана. Вадим вспоминает все мемы с их именами в духе "Насрали", жаль с ними едет обычный Ахмет. Даже грустно как-то. Бабка заводит с ним разговор об арбузах, не в силах слушать чужую музыку. Могила матери была на окраине города, на деревенском кладбище в Рябиновке, где бабушка её растила. И как бы Вадим не ругался на мать, это место внушало ему тоску. Звенящую. Голова болела от свежего загородного воздуха, ударяющего по носу. Добивала дешёвая апельсиновая пахучка в машине. Висела она лет пять и аромат цитруса сменился кошачьей мочой. Стоило автомобилю затормозить, как Вадим не прощаясь раскрыл дверь, вылетая, как пуля. — Подождёте полчасика? — спросила у него бабуля и мужик на удивление согласился. Возможно постеснялся отказать скорбящей старушке. Вадим искренне радуется отсутствию дождей, топая по сухим тропинкам, вспоминая, как в детстве тонул в слякоти по щиколотку. Могила матери находится быстро. Отец и правда заезжал, это видно по огромному букету из роз, заботливо поставленному в вазу с водой. Сам свёл её со свету и откупается. Гнида. Слово вяжет язык. Памятник Виленской Евы Романовны смотрел на него своими серыми глазами с явным осуждением. Мама всегда так смотрела, когда маленький Вадим оскорблял ублюдка. "— Он просто испугался. Не каждый потянет ребёнка с женой алкоголичкой." Она повторяла это, как Петя свои мантры. Но бабушка всегда напоминала ей, как эта мразота подсадила её на водку и пиздела за любое внимание от посторонних мужчин. Мать её не слушала, а маленький Вадим впитывал в себя эту грязь, как губка. Мать не слышала, но он запомнил. И теперь, когда бабушка Элла намекала возобновить связи с отцом, который внезапно всё осознал и заваливал её помощью и деньгами, Вадиму хотелось проблеваться. Хотелось пнуть оставленные цветы, но уважение к матери не позволяло даже двинуться. — Привет, дорогая, — прокряхтела бабушка, слегка поглаживая памятник. — Как ты тут, солнышко? Сердце щемит. И виновата в этом не погибшая мать, а бабушка потерявшая свою единственную дочку. Бабушка, что всю жизнь разбивалась в попытках сделать жизнь Евы лучше. Женщина, что водила внука по больницам, в детский садик, школу и хоккей. Женщина, что была на всех его соревнованиях и утренниках. Не мать, не отец. Это была бабушка. Вадиму было искренне плевать на сгнившее тело под тремя метрами земли, но старушка, грустно смотрящая на памятник долгими минутами, открывала в его душе особые дверцы. Те, что он упорным трудом закрывал на замки. Словно он снова не доставал ногами до пола, боялся собак и оставаться дома одному. Шрамы на спине запульсировали, Вадим свёл лопатки в попытке избавиться от жжения. Воспоминания о них нахлынули следом, когда бабушка удивлённо обернулась к нему. Маленький Вадим в очередной раз поссорился с отцом по телефону и разбил все фотографии, на которых ублюдок стоял рядом с мамой. А мать снова пьяна, разгневанна пуще прежнего. В её руках литровая бутылка от водки. Стеклянная. Она разбивается об его хрупкую спину, крупные осколки рассекают нежную бледную кожу. А после мать любящими руками вытирает с него кровь, на коленях вымаливая прощение. Вадим отворачивается от могилы. Бабушка поджимает губы. Парень не знает, чего хочет. Не смотреть на неё или показать изрезанную спину. Мол "Смотри, что ты сделала!". "Посмотри, что ты натворила!" "Ты гниёшь в земле!" А главное из-за кого? Из-за мужика.