Smoking area

— Рота, подъём! — с сонливой хрипотцой, но оттого не менее громкий голос раздаётся прямо в ухо, с болезненной пульсацией отдавая по перепонкам. — Приехали! Паша, недовольный отсутствием Вадиминой реакции, начинает свирепо толкать его в плечо, поскорее желая оказаться в тёплой кровати. — Поднимай его, мне домой нужно, — спокойный тембр Андрея различается с трудом. Вадим приоткрывает один расфокусированный глаз и закрывает обратно. Такие у всех лица опухшие и неприятные. — Оставьте меня здесь, — вопреки словам, Уилсон нащупывает ручку и с щелчком открывает дверь машины, впуская в салон колючий осенний морозец. — Я бы рад, да твоя бабуля мне патлы оборвёт, — Паша снова толкается, на этот раз слабее, и Вадим выпадает плечом из автомобиля, подставляя ногу. — Понял, понял, — пальцы Паркова продолжают давить на спину, то ли удерживая от падения на асфальт, то ли в попытке разбудить. — Давай, Вадим, вали, — Андрей хмурится, начиная закипать. — Мне ещё пожрать перед сном надо успеть. Если завтра на соревнования опоздаю, с тебя спрошу. Пару раз шлёпнув себя по щекам и зевнув на удачу, Вадим выходит из транспорта, громко и показушно хлопая дверцой. Андрей показывает ему средний палец и что-то говорит. Уилсон не слышит, но судя по смешинке на губах Паши — что-то обидное и грязное. Мотор лады взвизгивает, как одичавший кабан и Андрей исчезает из поля зрения и мыслей. Всё внимание уставших глаз фокусируется на Паше, который слишком бодро заходит в подъезд и поднимается по ступенькам. — Ты на полу? Или я? — спрашивает ради приличия сучонок. Очевидно, что Вадим проиграет в сражении за стиранные простыни. Хочется завалить руку Паше на плечо и прикрыть глаза, что Уилсон и делает без задней мысли. Пусть тащит его тяжёлую тушу на собственном горбу и не выкобенивается. Если спина утром и будет болеть, то у обоих. Парков цокает, но скинуть руку даже не пытается, помогая сонному Вадиму волочить ноги. Он и сам не знал, что настолько устал за эти дни. — Мы вечером хотим на заброшку сгонять, — Уилсон спотыкается. — Вы с Антоном тоже пригоняйте. — Хули там делать? — эмоции Паркова сложно угадать по лицу, но его тело всегда реагировало ярко и отзывчиво. Вадим уже начал привыкать к вечно напряжённым от недоверия плечам. Или он просто тяжёлый. — Остальных где-нибудь потеряем и подымим с Костей. Ты тоже можешь. — Ты серьёзно? Я? — Паша даже чуть тормозит и мышцы становятся ещё каменнее и ощутимее. — Трава — не наркотик. Никакой химии. — Ну-ну, — разочарованный выдох и отвод глаз. Вот и ответ. — Знал бы ты, что там намешивают в вашей "нехимии". И спорить с Пашей смысла нет — тоже самое, что футболист будет учить Вадима кататься на коньках. — Не хочешь, как хочешь. — Я не сказал, что не хочу. — Как баба, — Вадим тормозит, упираясь в поручень. Осталось всего два этажа. — Запомни, Паучок. На меня не работают манипуляции, потому что я слишком тупой и просто не пойму. — Запомни, Уилсон. Ты уже повёлся на все мои манипуляции. И Вадима блять аж на мурашки пробрало, Паша в освещении жёлтой подъездной лампочки напомнил хитрую хохочущую гиену. Самое обидное, что Вадим не мог вспомнить, когда Парков им мог манипулировать. Вся помощь и их хлипкая дружба в настоящем — была желанием самого Уилсона. Вадим пообещал себе подумать об этом на бодрую голову, понимая, что забудет об этом завтра. — Двигай булками. — Это тоже манипуляция? — Завались. Новых надписей на стенах от малолетней вандалки не наблюдалось, Вадим скучал по ней. Всю эту дребень писала девочка с третьего этажа, которую по своему необычному ритму жизни Уилсон периодически палил. Она всегда шустро прятала перманентный маркер за спиной и ждала, пока он поднимется дальше по лестнице. Благодаря ванильным фразочкам, удавалось узнавать о её жизни. Безответная любовь... Вадим завидовал. Уилсон обожал себя жалеть и страдать, так что каково удивление, что это чудесное кровавое чувство обошло его стороной. Вадим лишился девственности уже в четырнадцать. Он выглядел старше и был выше всех сверстников. Оттого фигуристая брюнетка не сомневалась, затаскивая его пьяного в ванную на тусовке. Видели бы вы её ужас, когда Вадим признался, что до сих пор не получил паспорт и лишь недавно отпраздновал день рождения. Но ему всё понравилось и психических травм не наблюдалось, поэтому оставалось лишь успокоить девушку. А та призналась, что хотела развести совершеннолетнего парня на деньги, за связь с шестнадцатилетней. И Вадим перестал её жалеть, посчитав, что начало нового сезона в бравл старсе важнее. Своей потерей девственности он спас какого-то парня от долгов или тюрьмы. Чем не праздник? Так о чём речь? Ах, да. О любви. Вадим никогда не любил. Родственно, дружески, сексуально, как угодно, но не романтически. Не понимал, что особенного в этом чувстве и чем оно отличалось от перечисленных. — О чём думаешь? — спрашивает Паша шёпотом, снимая обувь. Бабушка спала и приходилось двигаться тихо и неспешно. — Хмуришься, будто потрошить меня планируешь. — В комнате расскажу, — после недолгой паузы произнёс Вадим. Ему искренне хотелось поделиться своими мыслями, возможно такой человек, как Паша, смог бы собрать их в чёткий чертёж. Со стороны виднее. И стоило им завалиться в спальню, как Вадим, вместо сооружения себе постельки, присел рядом на кровати. — Что тебе нравится? — Спать, — кивает Паша, медленно моргнув и вопросительно выгибая бровь, этим требуя подробностей. — Я имею ввиду... Романтически, — глупость. Зря Вадим это начал. — Я читал надписи в падике...И загрузился этим. Мне никогда никто не нравился в таком плане. Взгляд Паши вдруг приобретает осмысленность и лёгкое смущение. — Хороший вопрос. — Так, а в чём разница? Дружбы и любви? Ну типа... — Мне нравятся глаза яркие, — вдруг перебивает Паша, поворачиваясь к Вадиму лицом со странным расцветшим выражением . — И... Голос весёлый. — Но это опять про внешку и секс ты говоришь, а именно... Любовь? — Уилсон хмурится, будто произнесённое слово застряло в горле и резало нёбо. — Да это не объяснить, Вадим. Если ты этого не испытывал, ты не поймёшь. Слепой от рождения не знает, как что выглядит, так и тут... — У импотента хуй не встанет... — со всей серьезностью понимающе кивает Уилсон. — Безрукий не обнимет... — Паша улыбается. — Да, я об этом. Нет смысла грузиться этим, ты же не знаешь, что теряешь. — Я люблю бабушку и друзей, например... — А когда влюбишься, то этот человек будет стоять выше всех. Это другой вид привязанности. Родственников может быть много, друзей тоже, а любимый человек — он один, — руки Паркова живут своей жизнью, двигаясь хаотично и вырисовывая какие-то фигуры. Выглядело забавно. — Нихуя, погоди. Лёха — мой лучший друг, он выше всех друзей. — Это тоже вид любви отдельный. Лёха больше знает, к нему больше доверия, больше времени, поэтому и связь крепче. Ты не принял и не выбирал его. Ты сам сделал его лучшим. Позволил быть ближе остальных, потому что разглядел что-то... Но он — друг. Мне кажется романтическая любовь — это что-то вроде фуллхауса. Когда и дружба, и влечение, и родство смешиваются. Звучит странно, но ты понял. Или... Ещё тебя может просто штырить от человека и ты сам не будешь понимать "почему". — Я смотрю — ты много рассуждал на эти темы. — Кирилл любил по пьяне о смысле бытия затирать... Волей-неволей с ним говорил, — Паук откидывается назад, падая спиной на простынь. Одно воспоминание о бывшем близком друге стёрло лёгкую улыбку и разгладившееся лицо стало походить на восковую маску. Оставалось только догадываться, что за симфония из мыслей сейчас заиграла в чужих ушах. — А почему Маша? — аккуратно спрашивает Уилсон шёпотом. Уверенность, что сейчас он идёт по тонкому льду, дышала в шею, угрожающе клацая зубами. Но... Паук вспечален и расслаблен. Шанс утолить любопытство может больше не представиться. — А я не знаю, — Паша снова поворачивает голову и Вадим лишь сейчас понимает, что смотрел на него всё это время. — Но в этом и прелесть. Мне хотелось быть с ней, а она сказала, что мы в отношениях. Вот и вся история. — Ты знаешь, что она продолжает с Кирюхой торчать? — Конечно, — и снова вернулась эта снисходительная улыбка, будто Вадим маленький ребёнок, которому приходится объяснять простые вещи. — Хватит смотреть на меня, как на дебила. — Я и не смотрел. — Смотришь. Прямо сейчас. Постоянно так зыришь. — Ложись спать, не еби мозги. Вадим обиженно фыркает, вставая с кровати и направляясь к шкафу. В комнате стояла прохлада, икры покрылись мелкими мурашками и стопа вздрогнула, коснувшись пола. Хотелось поскорее отключить голову на ледяной подушке и забыть про будущее. И речь не о репетиции, веселушках и смешных перепалках Антона с Юлей. И даже не о предстоящем в субботу матче против Ленских, который обещал быть выматывающим. А о реальном будущем. Его друзьях, возможной любви и вечных мыслях, что ты ничего не умеешь, кроме катания шайбы по льду. Отключить голову. Нужно просто поспать и эти мысли уйдут до следующей ночи. Нужно сделать вид, что их нет и они уйдут. Всегда уходят. — Спасибо, что приехал, — бурчит Паша, отворачиваясь лицом к окну. А Вадим угукает. Это Пауку спасибо, что отвлекает его от самокопания. — Квиты. Паша не уточняет "почему".

***

— Убейте меня, — лицо опухшее и вздутое, как просроченная банка кильки. Парков встал с утра пораньше и свалил ещё на рассвете, пока Вадим сливался с полом и храпел под свои странные сны. Купил конфеты, а они с перцем. Даже интересно, как бы это истрактовал сонник, которые так любил читать Петя. Наверняка, что Вадим не получит желаемый результат. Ха. Это и так не секрет. — Тебе бутерброды с собой завернуть? Или вас отпустят в столовку с репетиции? — бабушка упирается костылём в дверной косяк. — Пашуля поел перед тем как уйти, уже всё готово. Мне убирать? — В контейнер накидай мне. Завтракать не буду, — Вадим вытягивает ноги, прокручивая стопы по кругу и раздаётся характерный хруст. — Ты так к двадцати развалишься. Что за больное поколение? — Это всё из-за телефонов. — Реплики мои не воруй, — бабушка хмыкает и чуть слышно кашляет в кулак. Лёха пишет что-то про свою благоверную и что юный американец отбирает у него последние шансы с самого утра. Утренняя усталость перевоплощается в лёгкость. Хоть какая-то в мире стабильность. Нытьё лучшего друга и репетиция вместо уроков не может не поднять настроение. Хмурый выходи уебок. петя кретин в футболке долбоеб вышел. он ща замёрзнет насмерть. ( Да бы не лишить Распутина репродуктивной функции в его такие юные шестнадцать лет, Вадим собирается с молитвами божьей росе и лунной призме. Бабушка подозрительно тихая, будто Паша заставил её взгрустнуть и Уилсон лишь мог догадываться, о чём они говорили. Спросить не решился, страшась услышать плохие новости. Эгоизм с его стороны, но портить настроение не хотелось, а будь что-то правда серьёзное, то Элла бы не сдержалась и давно растрепала. Поэтому он летит по подьездной лестнице с улыбкой до ушей, ожидая как с утра пораньше заставит Хмурого жалеть, что тот родился на белый свет. — Здарова, уебаны, — холодрыга жуткая, это было ясно ещё в подъезде, но солнце шпарит по глазам так, что Вадим от неожиданности щурится всем лицом, походя на Олега Монгола. — Буржуй, — Хмурый хмыкает, обращая внимание на костюм в руках Уилсона. — Привет, откуда? — Петя добродушно лыбится, заметно трясясь от ветра. — От верблюда, ёпт. По имени Анатолий. — От отца блять? — Костян задирает брови, отчего на коже образуются хаотичные полосы. — Я думал у вас там семейная драма, похуже Тарас Бульбы. — Какой Тарас? Какая бульба? — огрызается Вадим, спускаясь вниз к друзьям. — Вот и я не понял, при чём тут картошка, — уточняет Петя. — Да иди ты нахуй со своей картошкой. Тарас Бульба, блять. Проходили на литературе в классе восьмом... наверное, — в глазах Кости плескается надежда, но друзья с видом тупоголовых куриц и непониманием лишь пожимают плечами. Вадима на звонкий хохот пробивает, от таких заявлений: — Знаешь, что я из литературы помню? "Муму". И то, потому что там какой-то дебил псину утопил. — Ну и Тарас Бульба! Там про казаков... — Это где он сына своего аннулировал? — Да! — А бля. — Так при чём тут картошка? — Петя прячет свои ладони в карманы и делает первые шаги прочь от подъезда. — Фамилия блять такая, Петь! Бульба — это фамилия! Какая в пизду собачью картошка?! — Костя не унимается. — Мы ещё месяца два с этого угарали! — Я у Елизаветы Борисовны сплю обычно. — Под колыбельную Лизоньки только спать, — Вадим дёргает рукой, поднимая чехол с костюмом повыше от земли. — Я из-за её бубнежа столько диктантов завалил. — Все мы, — с выдохом соглашается Костя, поджигая сигарету. — А под твой где? — Продал. Батя мне втихоря подкладывает, но сказал если перед матушкой спалюсь, то зубы буду по полу собирать. — А шестёрочка твоя где? — Вадим с подначкой тыкает пальцем в щёку друга. — Спалился? — Нет, врач-дегенерат мне мышьяк положил, а запись поставил через неделю. — Ой, — Петя комично схватился за свою челюсть, прочувствовав боль. — Вот тебе и "ой", — Костя снова затягивается, быстро, но крепко. Сигарета тлеет до половины. — У меня на пятый день кусок откололся и я Лизе рассказал про мышьяк. Она меня как пизданула и после школы в неотложку повела. Ну и... Пиздос. Нервы сдохли, зуб сгнил. Пришлось просто вырвать нахуй. — А ты не знал, что мышьяк долго держать нельзя? — Да я оттуда вышел с ебалом кирпича треснутого, у меня пол еблища парализовало. Мне вообще до пизды было и на мышьяк, и на хушьяк. Я думал - раз врач, то лучше знает. — А у меня был флюс, — зачем-то вставляет Петя, улыбаясь и чуть подрагивая. — А у меня анальная трещина и лактация из хуя, а теперь будьте добры — топайте ножками, — Вадим взбешённо приподнимает костюм, который уже заебался тащить на весу.

***

— Нет, нахуй! Ты не слушаешь! — эхо разлетается по актовому залу. — Юля! — Арсений Филиппович чуть ли не взвизгивает. — Это что за грязь вылетает изо рта? — Она не слышит музыку! Я ей пятый раз говорю! Раз-два-ТРИ! На "три" мы делаем выпад! Что тяжёлого?! Ты со мной на танцы ходила много лет! Мозг то куда делся?! — Ахметова уже не в состоянии сдерживаться. Они с девочками тренируют танец уже больше часа, а Маша втыкает ей в лоб, теряется и лажает на самых обыкновенных выпадах. Джавадова воистину грациозна, но никак не может сосредоточиться, будто её мысли совсем не здесь и даже на истерику Юли, которая брыжит от повышенного тона слюной, как ядом, не обращает ни малейшего внимания. Паша подходит к своей девушке, щёлкая пальцами, но Маша награждает его коротким взглядом и медленным морганием. Будущие ведущие — Вадим и Антон, стоящие на сцене в выглаженных чёрных костюмах шуточно дрались за единственный работающий микрофон, фыркая в капсюль и выбешивая и без того накалённых ребят. — Я... — Машу заметно мутит, но на лице Юли ни капли сострадания. Она девушка не глупая, прекрасно понимает в чём дело. — Отдыхайте, я с ней в медпункт схожу, — обращается к Юле и Лизе Наташа, хватая Джавадову под локоть и кивая Паше. — Господи, спаси и сохрани мою зарплату, — молится классный руководитель, вставая с кресла. — С танцем пока ладно, ждём Машу. В целом очень неплохо, если Маша заболеет и троём справитесь. Вадим рассматривал сценарий, пока Антон отошёл помочь Арсению Филипповичу привести в чувство второй микрофон. Иначе им придётся и дальше, как двум долбоёбам передавать его друг другу туда сюда и стоять вплотную, что выглядело идиотски. Их со Старковым суть была в прочтении несмешных миллениальских и бумерских шуточек, харизме и объявлении номеров. Проще некуда. Первым номером были фокусы и демонстрация химических реакций в стиле розовой огромной пены и смены цвета жидкости в колбочке. Паша с Борей на репетиции пинали хуи и играли в Дурака онлайн, отчего Вадим выл от несправедливости. Вторым стоял танец девочек и если не считать отходосов Маши, которые не замечал уже только слепой, Вадим за этот номер не переживал. Клим присоединился к Паше с Борей, подсаживаясь к застенчивому Беликову. Он в целом, по наблюдениям, Вадима всё чаще крутился у нелюдимого ботана, вероятно переживая за свою любимую двойняшку Наташу. Та явно текла по нердам, которые дрочат на теорему Виета, что объясняло её отказ Уилсону в прошлом. Он то на очкастого девственника явно не похож. Номер Клима шёл после танца, он вызвался учить юных учеников стрелять из лука, притащив пару тренировочных луков со своей секции и, само собой, стрелы с липучками. И под конец выступали Стас, Петя, Костян и ещё двое парней, которых Вадим никак не мог запомнить. Весь класс ломал голову, что придумать для трёх хоккеистов и двух нпс — сошлись на том, что они споют "Сансару", на что-то необычное мозгов не хватило. Спасло согласие Паши сыграть на гитаре, и таким образом, Парков оказался втянут в два номера, компенсируя прогулы. — Нет, Арсений Филиппович. Он труп, — Антон агрессивно кладёт микрофон на стол. — Финита ля комедия. — Будете один на двоих делить значит. — Член? — невозмутимо уточняет Вадим, пока классный руководитель вместо скептичного взора, укора или наказания — хнычет, как малое дитя. — Знаешь, иногда смотря на тебя, Виленский, я искренне радуюсь, что у меня нет детей. — Врёте. — Вру, — Арсений Филиппович тяжело вздыхает, рассматривая трещины на потолке. Юля подсаживается к Старкову и что-то шепчет на ухо. Антон хмурится, наклоняясь, чтобы лучше слышать голос азиаточки и следуя за взглядом Юли, упирается глазами в Пашу. Тот строит из себя непринуждённого, но поглядывает в приоткрытую дверь в коридор, видимо выжидая возвращения Маши. Вадим скучает, постукивая работающим микрофоном по бедру и Костя "выкручивает" свой средний палец, как из шкатулки на пружине, жалуясь на очередной приступ мигрени. Маша возвращается через полчаса, двигается чуть лучше, ступает увереннее, но лицо бледное, как у мертвеца. Синяки под глазами и отвращение Наташи, граничащее с тревогой, ясно даёт понять, что в туалете одноклассница увидела много лишнего и личного. Паша откладывает старую школьную гитару, струны которой дрочил всё это время в попытке привести в чувство и подзывает Машу к себе. Вадим старается вчитываться в текст на листочках, заботливо написанный Лизой, но бесится от невозможности расслышать чужой диалог. Антон проговаривает свою речь быстро и без запинок, не оставляя Уилсону попытки хотя бы поглазеть и прочитать обрывки фраз по губам. Ещё и серьезный Арсений Филиппович, вечно перебивающий и встревающий в репетицию, вдруг зафиксировал на нём всё своё внимание. Джавадова в ходе словестной перепалки, а судя по вздутой венке на лбу Паши — это явно ссора, толкает парня в грудь, заваливая на кресло. Парков пытается словить её запястье, но девушка успевает отойти и двинуться к выходу, крикнув классному руководителю "Я домой!". — Нет. Это уже не в какие рамки, — Юля треплет свою пушистую косу, закидывая её на плечо и также резво встаёт следом. — А ну сидеть! — пригвождает она взвинченного Пашу, силой усадив обратно на кресло и вылетает в коридор за сбежавшей. Вадим уже давно выстроил интересную цепочку передачи информации: "Юля <Антон <Паша" Хотя о Машиной зависимости Ахметова могла спокойно узнать и от Лизы, что была лично знакома с Кириллом и часто курила с Костей, но сути это не меняло. В любом случае Юле всё разболтали, если не раньше самого Вадима, то точно давненько. А тут запоротый танец и вечные пикми-разговорчики Маши, которая подлизывает Антону при любом удобном случае. Вот и бомбануло девочку. Вадим наблюдает, как дверь актового зала захлопывается с громким эхо и вдруг ловит на себе Пашин взгляд. Взгляд — "они издеваются?". Уилсон лишь пожимает плечами, выдавливая крохотную закрытую улыбку. А что ещё сделать? Они репетируют речь ещё минут десять и когда Антон с хриплым стоном усаживается на корточки, умоляя отпустить их с Вадимом покурить на улицу — Арсений Филиппович цокая, кивает в сторону двери. — Паш, Борь, давайте-ка по вашей программе пробежимся. Старков хватает Вадима под локоть, уводя из ледяного зала. — Давай, давай. С меня сигарета. Уилсон и так был готов молиться на сообразительность и нытьё Антона, а сейчас порывался его расцеловать. На громкий звук чмока в висок Старкова оборачивается пару одноклассников. Антон смеётся, притягивая Вадима поближе. Уилсон оборачивается и Паша провожает его ехидной ухмылкой. — Это не твоё дело... — звонкий голос Марии чуть хрипит, но не болезненно, как мгновеньями ранее, а от подступающей жгучей агрессии. Рыжая копна была готова вспыхнуть. — Не моё? — Юля пассивно агрессирует, но держится лучше, словно уже высказала всё что хотела и лишь выжимала из себя остатки. — Парни с тобой носятся, пока ты всем мозги пудришь. Хочешь сторчаться и сдохнуть в рвоте в обнимку с Кириллом? Да пожалуйста. Антона с Пашей не впутывай. Антон притормаживает, выглядывая из-за Вадиминой груди. — Ой-ой, — звучит на удивление невесело. — Пахнет жареным. — Пошли. Вадим делает пару шагов, привлекая внимание девушек. Голову поворачивает только Юля, искренне улыбаясь. — О, Антон. Ты то нам и нужен. — Не, не нужен, — вертит башкой парень и Маша сжимается. — Объясни своей подружке, что пока она желает находится в социуме и не позорить Пашу, то не следует приходить в школу под котятами, а то видимо она не догоняет своими куриными мозгами. Ой, — Юля поворачивает голову обратно к собеседнице. — Или позвони Кириллу, пусть откачивает свою подстилку. Вадим ахуел. Вряд-ли Юля питала особую ненависть к Маше до этого спора, вероятно претензии поселились в мыслях уже во время разговора в коридоре. Маша рывком вцепляется Ахметовой в шею, но быстро разжимает пальцы с визгом и её ноги подкашиваются. Вадим крепко держит Джавадову за волосы на затылке, натягивая до острой боли в корнях. Антон что-то буркнул, но испуганная Юля импонировала ему больше, чем рыжуля с съезжающей кукухой. — Отпусти, — она не кричит и не вырывается, сдерживая всхлип. Уилсон отступает, медленно осознавая какой пиздец его ждёт, когда Паша узнает о произошедшем. — Пойдём, девочки ждут, — Антон приобнимает Юлю за локти, вынуждая ступать обратно в актовый зал. — Перекурчик как нибудь... — Да, потом. Маша тоже кивает, каким-то своим мыслям. — Я пойду, — слёзы всё таки проступают. Вадим обязательно извиниться, но не сейчас. Не сегодня. — Топай домой, Маш. Скажем, что у тебя температура.

***

Паша пришёл на заброшку, но упорно игнорировал всех присутствующих, даже Антона. Видимо Маша уже выплакала ему всю историю, кажется Вадим разглядел застиранное пятно на воротнике чёрного поло. Ладно, не всех. С Петей он хотя бы поздоровался. Пятеро здоровых пацанских ебальников сильно привлекали внимание, поэтому Вадим помогает всем поскорее забраться в окно и подтягивается сам, переступая разрушенный подоконник. Почти всем... Паша резво запрыгнул самым первым и даже рост не был помехой. Когда-то девятиэтажка планировалось гостиницей, но видимо подрядчики махнули рукой, посылая всех нахуй. В итоге огромная бетонная коробка разрушалась пустотой и годами, помогая юным художникам развивать навыки, служа домом для бомжей и трепала нервы родителям маленьких следопытов. Но пацаны не пальцем деланы. Они хоккеисты в конце концов, а не пугливая школота, поэтому по уверенному заявлению Пети их целью стал стрёмный подвал, никогда невидевший света. Спуститься туда можно всегда, но по отсутствию следов и по рассказам бывших старшеклассников — почти все зассали идти в вонючие потёмки. Крыша романтичнее. Да и плюсом — прямой лестницы в подвал не существовало. Не успели сделать, а может и не планировали. И всё же один вариант имелся. Никто не знал, кто и когда прорубил этот лаз в шахте отсутствующего лифта. Вечно закрытый ржавым листом железа, он вёл в старые коммуникации — то ли подвал, как считал сам Вадим, то ли бомбоубежище. В общем, катакомбы. Паша о них слышал, но спускаться не хотел, что показывал всем своим видом. Не зря Вадим за то короткое время вместе научился считывать, насколько напряженна чужая спина. Клаустрофобия Паркова — это не страх, а обыкновенный дискомфорт от потери контроля ситуации, побочный эффект от хоккея в позиции вратаря. Костян заходил туда пару раз – сказал, что там пахнет немытой залупой и ржавым металлом. Идеальное место, чтобы либо закопать труп, либо откинуться самому, вколов себе иглу мимо вены. — Да вы ссыкло, — бросил Костян, когда градус влитого ещё в подъезде виски упал ниже допустимого. — Туда даже Хорёк заходил, а он обосрётся если при нём пёрнуть громко. — Там кроме бомжей нехуй бояться, — лениво отозвался Антон, ковыряя зажигалкой в зубах. — Спускаемся, — неожиданно сказал молчавший до этого Паша. Все уставились на него, Парков выглядел так, будто ему предложили сыграть в русскую рулетку, и он согласился только потому что искренне желал подохнуть от пули в висок. — Что? Я узких мест боюсь, а не темноты. Или вы думаете там мелкая комнатка два на два? Шахту я переживу. Вадим хотел пошутить. Открыл рот и закрыл, потому что увидел в глазах Паши то самое выражение "То что было в лифте — должно остаться в лифте... или я сломаю тебе ебальник". — Хуй с тобой, — выдохнул Вадим. — Но если ты там загнёшься от панички, я воскрешу и ёбну тебя. Петя, который до этого молчал у края (он тоже в последнее время стал каким-то тихим, будто Костян косячил чаще чем дышал), вдруг поднялся с корточек, прекратив разглядывать дно шахты: — Я первый пойду. У меня фонарик на телефоне мощный. Компания засуетилась. Вадим с Пашей подошли первыми и Антон не удержался шлёпнуть их по задницам. — У вас такие ебальники серьёзные. Недотрах? Уилсон, старательно игнорируя короткие гневные взгляды Паука, подозвал Костяна, кидая в паутину в качестве жертвы Старкова. — Надеюсь там будут стены чистые, — Хмурый зевает, выуживая из кармана перманентный маркер. —...а то я хотел череп нарисовать. — Какой нахуй череп? Тебе тринадцать? — Вадим цепляется за диалог, отодвигаясь подальше от Паркова. Да, он гандон. Хватать Машу за волосы было идиотизмом. Но и отвечать за свои поступки он порядком заебался, поэтому пока что Паша пусть остывает, а Вадим так и быть — не ебёт ему мозги. — Лизе на аву сфоткаю, — выдавливает Костян уже шёпотом. — Она сказала было бы прикольно. — Оу-у-у. — Ебало на ноль. — Молчу, сладкий. Спуск оказался хуже, чем думал Вадим. Узкий лаз и железные скобы скользкие от какой-то маслянистой дряни. Антон соскальзывает из-за своих ебучих конверсов и Паше приходится придерживать лучшего друга, чтобы тот не улетел Пете на голову. Распутин в одиночку отодвигает металлический лист и залезает в подвал. Остальных долго ждать не приходится. Свет от телефонных фонариков выхватывал из темноты куски бетона, ржавые трубы и обрывки проводов. Запах сырости, плесени и едва уловимая душная приторность, от которой начинало кружить голову. — Тут кто-то жил, — прошептал Петя, когда они оказались в первом отсеке. — Либо кто-то постеснялся выкинуть обосанный матрас на мусорке и спрятал здесь, — Антон зажимает крылья носа, толкая Пашу плечом, намекая идти дальше или он блякнет ужином для полноты картины. Помимо матраса с торчащими пружинами были исписаны стены. Не граффити, нет. Какие-то даты, имена, обрывки фраз. "Люблю Ваню", "Серафима + Моргенштерн", "Здесь был Вован Никитин". На полу валялись окурки, старые презервативы, разбитая бутылка из-под водки. И тишина. Такая плотная, что казалось её можно резать ножом. Паша пошёл вперёд, Антон за ним. Остальные гуськом, стараясь не отставать. — Смотрите, — сказал Паша, осветив угол. Там в пыли и паутине лежала сломанная старая хоккейная клюшка. Антон присвистнул: — Наш человечек тут был. Видимо сам сломал, как я в тот раз. — Когда ты бухой доказывал, что у тебя самая крепкая? — Костян обгоняет их, пытаясь рассмотреть остальные углы. — Да. Тринадцать косарей на неё проебал... — мрачно добавляет Антон. Они шли дальше. Коридоры ветвились. Паша, который до этого не отличался особой предусмотрительностью, раз рискнул попереться к Кириллу, сейчас же царапал ключом от квартиры стрелки на стенах. — Чтобы не заблудиться, — пояснил он на вопросительный взгляд Вадима. — Я не хочу здесь круги наворачивать потом. — Переживаешь? — Вадим ехидно усмехнулся и тут же постарался придать лицу спокойное выражение. Блять. Планировал же с ним не говорить. — Переживаю, — спокойно ответил Паша, с нажимом царапая новую полоску. — За вас долбоёбов. Антон ща заблудится, испугается и опять сердце стрелять будет, да и у Костяна в духоте мигрень разыграется. Это было неожиданно, что Вадим даже остановился, пытаясь в кромешной тьме рассмотреть чужую мимику. Паша Парков, который наверняка сам словил несколько инфарктов в шахте, подумал об остальных. Наверное поэтому Вадим и носился с ним. — Ладно, веди, — буркнул Уилсон, пряча улыбку. В самом глубоком зале, куда они добрались через пару минут блужданий, было что-то вроде алтаря. Старый стол, накрытый промасленной тряпкой. На столе три пустые тарелочки из-под свечей и фотография какого-то парня с выколотыми глазами. Свежая, но слегка пожелтевшая от сырости. — Пиздец, — тихо комментирует Костян. — Девочки какие-то в ведьм играли, — ответил Петя. Он взял одну тарелочку, поднимая, чтобы рассмотреть под фонариком. — Порчу наводили. Костян достал из кармана отцовскую фляжку, выливая в рот остатки виски. — За проклятого пацана, — шутканул он и протянул запасы Вадиму. — На глоток должно хватить. Уилсон выпил молча, распробовав на языке последние капли. Вкус горький, даже металлический и от неожиданности Вадим морщится. — Я думал с колой. Ну и параша. И тут Петя чихнул. Обычный чих, но в этом бетонном склепе он прозвучал как выстрел. Антон взвизгнул, сразу уточнив, что это не он. Костян, вздрогнув от неожиданности, уронил телефон. На секунду стало темно. — Стоять! — рявкнул он и его голос, отчеканив от стен, прозвучал ещё раз. — Не двигаться. Включите свет. Не дай бог кто-то из вас тварей на него наступит. Загорелись экраны. Телефон Костяна отделался лёгким испугом и небольшой царапиной на защитном стекле. — Давайте возвращаться, – сказал Паша, очевидно не спрашивая, а приказывая. Вадим бегло осмотрел всех. Петю с Костяном, который сжимал телефон так, что побелели костяшки. И Антона, который вдруг перестал ерничать и прилип к уставшему от духоты Паше, как банный лист, следуя за полосками. – Веди, Пашок, – сказал Антон, стараясь придать забавности голосу, но очевидно стеснялся за свой недавний вскрик. – И если ты нас быстро выведешь, я тебе куплю пиздатого виски. Не эту херню. — Слышь! — выебнулся Костян, но его наградили высунутым языком и вилянием задницей. Паша хитро ухмыльнулся. — Договорились. Они вышли через пять минут. Солнце уже село окончательно. Первый этаж заброшенной гостиницы встретил их ночной ветренной прохладой и звёздами, которые благодаря большим окнам без стёкол и безоблачности казались особенно яркими. Все молча сели на бетонный парапет. Сигареты Антона пошли по рукам, Петя встал к друзьям лицом, чтобы на него не шёл дым. — Следующая гулянка, — нарушил тишину Костян, — будет без подвалов, иначе если Тоха ещё раз завизжит, то я поседею окончательно. Старков пихается. — Хуй тебе, а не сигареты больше. — Следующая гулянка в субботу, — поправил его Паша, — Поездка в ебучий Ленский. Во сколько нам вставать на автобус? — В шесть. — Кошмар. Вадим кивнул, мысленно надеясь, что эта глупая экспедиция по достопримечательности их города, хоть как-то сплотила компанию. Он ловит ожидающий взгляд Паши и вспоминает о планах курнуть травы. Осталось придумать, как избавиться от Пети и Антона. А может и Кости.