Кёджуро!

      Не то чтобы это казалось неправильным — рвануть на Кёджуро рубашку, дёрнуть его ремень, жадно простонав в шею и, прижав его к себе, задохнуться от пламени, которое всегда раздувалось таким нехитрыми, а главное искренними моментами.       Было бы очень правильно дождаться его с работы и, промариновав пару часов томными взглядами и обманчиво тихим поведением, «случайно» открытой линией поясницы, которую он так обожал накрывать ладонями, прижимать с силой к кровати и обессиленно прижиматься к ней щекой на минутку… в общем, да, было бы очень хорошо и правильно заманить его в свои объятия, забирая его в себя целиком и хныкая от того, как же горячо и тесно им вдвоём.       Но Аказа отчего-то вёл себя совсем неправильно всю неделю с того момента, как Кёджуро встал обратно в его памяти. Аказа был тихим, во всю прислушиваясь к данным, которые проносились в его голове потоками снова и снова.       Дело было не только в том, что он многое вспомнил и чувства нахлынули сносящим крышу потоком. Скорее в том, что некоторые ситуации он переживал заново, имея прожитый опыт, он смотрел на прошедшее, вновь открытое ему так резко, со своей, уже хоть сколько-нибудь опытной точки зрения.       Чёрт с ним, что когда-то он не давал Кёджуро проходу в школе, что он позволил всем вокруг узнать о его чувствах и подставил любимого сенсея под удар. То, что это вылилось в вынужденный, с какой-то стороны, переезд, в итоге обернулось сплошными плюсами, но вот то, что в тот момент Кё один тянул на себе и сложную ситуацию и переживания Аказы с его обострившимся чувством вины, вот это было шоком. Не тогда, а теперь.       Казалось, что они просто перешагнули эти моменты и дальше жили свою жизнь. Но Аказа никогда не видел, сколько всего Кёджуро нёс на своих плечах один.       Всем вокруг казалось, что Ренгоку ни о чем на свете не переживает, потому что у него есть некий секрет внутренней силы, который решает все его — а часто и чужие — проблемы ещё на подлёте, но это ведь полная чушь. Это просто результат ежедневной дрессировки навыка вставать после падения. И каждый раз это могло быть непросто, пусть даже это стало привычкой, этот навык никогда не был и не будет простым. На это всё равно уходят силы. Сегодня меньше, завтра больше. Сегодня ноль, а завтра тонна с горсточкой.       Механически убирая посуду после ужина, Аказа не мог перестать думать о том, что он до сих пор не догнал Кёджуро по уровню ответственности. Чёрт, Аказа готов на что угодно, к любым трудностям. Пахать месяцы без выходных — да пожалуйста, засунуть в жопу свои интересы и гордость и не работать несколько месяцев, потому что Кё нужна поддержка, как никогда в жизни — окей, устроить перевозку кота, попрощаться с родным додзё, сдержать себя от матюков в сторону Шинджуро — не вопрос. Но…       Но Кёджуро всегда доставалось сильнее. Он не только муж, он ещё и сын, брат, учитель для многих людей. И Аказа понятия не имел, как он всё это выносит. Будь Аказа на его месте — каждый день огрызался бы, как злобная псина.       Это ещё и не учитывая того, что сейчас, когда Кёджуро работает в университете, а не в тихой маленькой школе, он невольно втянут в бесконечные интриги, по которым можно было бы не то что сериал снять, а создать целую игровую вселенную.       По всему выходило, что Кёджуро, должно быть, в край заебался быть единственным взрослым в их паре.       И травма Аказы, похоже, вывела его в состояние штиля не то перед бурей, не то перед дальнейшим плаванием.       Потому что Кёджуро всю неделю так осторожно и ласково касался Аказы, будто боялся резким движением разбить восстановленные воспоминания. Поэтому дальше объятий и поцелуев дело никак не шло.       Но Аказе не казалось, что всё так уж плохо. Он интуитивно начал понимать, что решение уже совсем близко. Отпуск Кёджуро очень поможет этому, а Аказа подстроится и откажется от пары мелких заказов, чтобы полностью взять любимого в свои руки.       Не успел Аказа как следует обдумать эту мысль, как у Кёджуро слетел предохранитель. А следом и у самого Аказы тоже.       Стоило поблагодарить, как ни странно, Шинджуро, который умудрился в очередной раз достать сына даже по видеозвонку. Аказа не застал начало разговора, да и ссоры как таковой не было, но когда Аказа пришёл домой, его муж сидел на кухне с ноутбуком и левой рукой, сжатой в кулак до побелевших костяшек.       Коротко говоря, Шинджуро почему-то не поддерживал стремление Кёджуро защитить научную работу и получить более высокую квалификацию. При том, что сам занимал в своей нише довольно высокое положение.       Аказа снял куртку, разобрал пакет с покупками и устроился рядом с Кёджуро за столом. Шинджуро не видел его, хоть Аказа и сидел рядом, просматривая свой рабочий чат. Там возникли пара мелких вопросов и Аказа отвлёкся на них, совсем не думая о том, что делает.       Совершенно бездумно он коснулся правой рукой кулака Кёджуро под столом. Тот мгновенно расслабился в ответ и разжал пальцы. Но через мгновения лицо Кёджуро застыло.       Пальцы Аказы выстукивали на его ладони совершенно особый ритм. Но не мелодии, а… «дождя».       Когда-то Аказа не мог заставить себя уснуть вовремя из-за тревоги о результатах экзаменов и сбил свой ритм, отчего, само собой, страдал, напрасно изводя себя в додзё. Тогда Кёджуро увёз его в кемпинг, надеясь, что природа поможет ему расслабиться. Но вечером полил дождь. И Аказа уснул от стука его капель по палатке, да так крепко, что проспал до обеда следующего дня беспробудным сном. С тех пор как-то повелось, что стук пальцев по ладони, ритмом похожий на дождь, стал их личным маленьким ритуалом.       Помнил ли Аказа об этом теперь? Или это его тело воспроизводит их маленькое волшебство совершенно беспамятно?       Что-то внутри Кёджуро разом переполнилось через край. Счастьем, надеждой, верой.       — Отец, договорим завтра. Мне нужно идти, — решительно сказал он, закрывая крышку ноутбука.       Аказа как раз закончил со своим рабочим чатом, всё ещё барабаня пальцами по его открытой ладони.       И Кёджуро не выдержал.       Он сжал эти пальцы, поднёс к лицу. Стал целовать их, прижал к губам, зажмурив глаза на миг. Телефон свой Аказа едва успел ткнуть на беззвучный режим, чтобы с изумлением повернуться к Кёджуро, лицо которого полностью изменилось. Он опустил взгляд и дышал так глубоко, будто кислород в комнате закончился.       Взгляд из-под угольных ресниц просто горел пламенем.       — Кё…? — только и пробормотал Аказа, наконец собравшись с мыслями, — Да не слушай ты его, он просто…       Кёджуро вскинул взгляд на него и до Аказы дошло.       — Да. — ответил Аказа на молчаливый вопрос, — я помню ту поездку, тот дождь и то, как ты касался пальцами моего плеча, пока я спал.       Он уже привык к тому, что Кёджуро жизненно необходимо слышать о том, что Аказа вспоминает. Хотя Кёджуро никогда не просил об этом вслух — чёрт, это же так очевидно. Потому что его солнышко столько всего вытащил на себе в очередной раз, что… — Кё-джу-ро, — промурлыкал Аказа в его губы, — я помню. Помню. Помню.       Утешающую нежность поцелуя совершенно смело ранимостью признания:       — Кто бы мог подумать, что я буду молиться о том, чтобы снова слышать своё имя вот так!       Аказа потёрся своим носом о его.       — Прямо в храм ходил? — усмехнулся он, не зная, что его самого сейчас переполнит выше головы.       — Да.       Что?..       — В… Молился буквально что ли? — отстранился Аказа, чтобы видеть лицо мужа.       — Именно, — просто признался тот.       Аказа выпрямил спину. Наконец-то чёртов паззл сложился. Не хватало всего лишь фрагмента с изображением мужчины, молитвенно сложившего руки перед изображением божества. Просящего не о том, чтобы тяжкий груз с его плеч свалился, и не о том, чтобы успех пришёл к нему. А о том, чтобы вновь услышать то, что стало для него звуком, подобным по силе молитве.       — Кёджуро!       Восхищение Аказы никак иначе передать было невозможно.       Не то чтобы он не попытается.       Аказа облизнулся и, смерив мужа взглядом с головы до ног, строго сказал:       — Сейчас же иди в ванную. Быстрее.       Ренгоку поднял взгляд и покраснел, не двигаясь, поэтому Аказа сам сорвался с места, взял его за руку и чуть ли не оттащил к дверям ванной. Он мягко, но решительно подтолкнул мужчину туда, сам оставшись снаружи.       — Я жду, Кёджуро.       И закрыл за ним дверь. Мысли понеслись бешеным потоком, но на этот раз Аказа смог их успокоить. Он окончательно разобрал пакеты с покупками, едва не засунув муку в холодильник, но в последний момент опомнился и взял себя в руки. Осознав, что его изнутри уже топит, он отправился в спальню, закрыл жалюзи, зажег ночники и расстелил постель. Неизвестно, сколько именно он простоял над кроватью, когда услышал звук открывающейся двери в ванную.       Ренгоку и шагу не успел ступить, как Аказа возник рядом, схватил его, прижал к стене и глубоко поцеловал. Но совсем скоро оторвался, чтобы проверить горячую, распаренную кожу под чёрной футболкой (глупенький, зачем ты вообще оделся?) — кожа была всё так же идеальна, шикарна, всё так же вздрагивала от жадных ладоней, что гладили талию и щекотали рёбра.       Аказа основательно пригвоздил мужа к стене своим телом, будто тот собирался вырываться и бежать.       — Я хотел бы поговорить о вере, — замурлыкал Аказа, мягко, но с силой раздвигая ноги Кёджуро своим бедром, — говори, кому ты там молился обо мне?       Ренгоку потерял дыхание от такого напора. Пока Аказа рассыпал крошечные поцелуи по его шее, глубоко вздыхая от прикосновения к влажной линии волос, мужчина, прикрыв глаза, тихо признался:       — Сенсо-дзи… И ещё несколько…       Аказа обхватил руками его лицо и Ренгоку даже замер. Он никогда не видел у него настолько больших глаз.       — Несколько…? Кёджуро! Да ты у меня паломник — чудотворец? — ахнул парень.       — Зачем тебе вообще понадобилось это знать? — беспомощно выдохнул Ренгоку , которого уже так долго и горячо прижимали к стене — зная, помня, — насколько сильно он любит этот приём.       Как он плывёт от чувства тесноты.       Аказа облизнул клыки.       — Где ещё?       -…к-кудзи, — тихое бормотание запуталось в коротких розовых прядках, потому что Аказа нежно надавил коленом чуть вверх.       — Хм…?       — Готокудзи…! Аказа! — возмутился наконец Ренгоку отчасти из-за того, что Аказа уже начал больно покусывать его шею, — зачем тебе всё это?       Тот не ответил. Он наконец отодвинулся — плавно, но Ренгоку всё равно едва не упал от стены, потому что опирался на Аказу, а теперь у него было такое чувство, будто он был прижат не к стене, а к потолку. Но Аказа не дал ему упасть. Он взял его за руку и повёл в спальню — почти ритуально, будто лично сопровождал божественную персону к алтарю.       Сегодня для Аказы именно так всё и было.       Он привёл мужа к кровати, усадил его туда и, поцеловав его руки, тихо сказал:       — Жди меня здесь. Никуда не уходи.       Ренгоку только хлопнул ресницами, как в душе уже включилась вода. Сегодня он вообще не успевал уследить за перемещениями Аказы. Ни за его движениями, ни за ходом его мыслей.       Растянувшись на кровати, Ренгоку успокоил дыхание. Из головы не шёл ритм капель дождя, он ощущал его ладонью.       Доктор Цубаки говорила, что есть большая вероятность того, что память восстановится — ввиду рода деятельности Аказы, уровня его самодисциплины и…       И Кёджуро просто ждал этого момента, словно чуда. А пока он ждал, успел немного отвыкнуть и теперь Аказа — его, его Аказа, его парень, его муж — так хорошо и правильно выстукивал их тайный ритм пальцами в самый, самый нужный момент…!       Было бы чертовски правильно дождаться Аказу из душа и прижать его к постели так, как он любит, вынуждая изогнуть поясницу. Было бы очень хорошо долго и мучительно растягивать его, чтобы он всласть нахныкался перед тем, как начать хрипло и низко приказывать, просить и умолять.       Но отчего-то Ренгоку рывком встал с постели и зашагал к выходу из спальни. Будто его тело делало всё, что хотело — само, без мысли и идеи. Он успел дойти до ванной, поднять руку к дверной ручке, когда только начал думать: что же делать? Что, если Аказа всё же не готов на самом деле…?       В этот момент дверь распахнулась и Аказа, горячий, мокрый, голый, сокрушительно прекрасный — шагнул вперёд и вжал его в себя, словно хищник, поймавший добычу, жизненно ему необходимую.       Кёджуро разом обмяк: ноги просто отказали. И его футболка промокла: зачем он только вообще надел её?       Ощущение кожи Аказы на своей в таком количестве было как удар: сокрушающий и выносящий сознание вон. Его потрясающий — нечеловечески сильный муж — отнёс его на руках в спальню, уложил на кровать и принялся рассматривать его с совершенно хищным выражением лица, которое он никогда не мог и не хотел, наверное, контролировать.       Будто он хотел бы сожрать своего Кёджуро живьём, а не вылюбить его до потери пульса.       — Все эти божества видели, — Аказа стянул с него эту ненужную футболку и накрыл ладонями грудь Кёджуро, — видели, как ты просишь меня обратно. И сколько ты всего делаешь и тянешь совсем один.       — Я никогда не один, — выдохнул Ренгоку, понимая, что ему сегодня не дадут воли и начиная таять от этого.       — Мой хороший, — протянул Аказа, — Конечно же нет, Кёджуро. Я…       Не найдя слов, Аказа склонился к его шее, жадно вдыхая его аромат и чувствуя, как он весь поджимается от этого. Все мысли совершенно вылетели у него из головы, когда он нащупал карамельные маленькие соски и принялся лизать и тереть их, отключив мозг, но прерывистый вздох Кёджуро напомнил ему: то, что он хотел сказать, было очень важным, но Аказа не знал, как это сказать.       — Тяжело было, да? — Аказа потёрся носом о кожу живота Кёджуро, отмечая, что это место теперь лишено мягкости, которая так нравилась Аказе на Кёджуро и которую он ненавидел на самом себе. Завтра же Аказа купит мужу коробку синнабонов.       Ренгоку промолчал, предпочитая гладить любимые розовые волосы своего непредсказуемого возлюбленного.       — Когда я вырасту, я мечтаю стать твоим мужем, — пробормотал Аказа, сдавшись и не подобрав нормальных нужных слов.       — Ты уже вырос и стал моим мужем, — с улыбкой напомнил ему Ренгоку.       — Не так, — выдохнул Аказа, поглаживая пальцами резинку трусов Кёджуро и уставившись на чёрную ткань, как одержимый, — я хочу больше. Больше делать для тебя. Чтобы ты меньше делал, а я больше.       Ощущая себя снова тупым школьником, Аказа не знал, как ещё объяснить свои чувства, он мог, конечно, пересказать всё, о чём думал всю прошедшую неделю, но тогда эти трусы останутся сегодня на месте, а этого Аказа точно не хотел бы.       — Ты же знаешь, что бывает и приятная тяжесть? — как всегда мудро напомнил ему Ренгоку.       Аказа фыркнул ему в пупок и его брови выразили крайнюю степень хитрости:       — Тогда я буду счастлив, если ты почаще будешь делиться приятной тяжестью со мной.       Ренгоку пообещал, что будет, поэтому Аказа с чистой совестью стянул с него трусы и прижался щекой к его члену, словно обнимая человека, с которым очень давно не виделся и которого очень сильно любит. По сути, так оно и было. Ренгоку хотел было отодвинуться, чтобы эта встреча прекратила быть такой резко трогательной, но Аказа с силой прижал его к месту и, не тратя время на прелюдии, принялся целовать твердеющий ствол — пока что просто тепло и всухую, просто опасаясь, что если он сейчас возьмёт Кёджуро в рот, то точно кончит раньше, чем надо.       И правильно Ренгоку думал, что Аказа не захочет зря терять время, потому что уже скоро тот развёл его бёдра, восхищенно оглядев там всё с жутко смущающей внимательностью, вздохнул с сожалением, честно сообщая:       — Я ещё доберусь сюда, вот увидишь.       Ренкогу покраснел, помня, что порой подобные обещания мужа носили странный характер, но он всегда. Всегда. Их выполнял.       Тем временем Аказа всласть нагладился и нацеловался с членом Кёджуро, поэтому выпрямился и хотел было уложить его на спину, но тот спрятал взгляд и принялся поворачиваться к нему спиной. Аказа вовремя схватил его, сжимая в объятиях.       — Куда это ты собрался, Кё-джу-ро? — игриво прошептал он, совсем легонько играя пальцами и с его сосками и с членом.       — Так ведь удобнее, — сказал Кёджуро, ощущая, как сильно он краснеет. И вовсе не от игривых прикосновений и даже не от того, что Аказа вновь дышит его волосами, как зависимый.       — Нет, нет, нет, — зашептал Аказа, — так не будет, мой хороший, не сегодня, — я же знаю, как тебе нравится, мой свет, даже не думай, что я забыл.       — Аказа! — попытался было возразить Кёджуро хоть как-то, но ему не дали.       Пальцы Аказы требовательно надавили на его вход, а сам Аказа голодно и почти жалобно мурлыкнул ему на ухо, удерживая это давление ещё некоторое время.       Ренгоку знал, что это за хитрая жалобность и от этого знания его охватила крупная дрожь. Чувствовать это оказалось намного лучше, чем думать об этом и готовиться к этому.       И дело даже не в том, что в Аказе все жадные демоны разом воскресали, когда он брал Кёджуро, а в том, как именно он это делал. В этой позе лицом к лицу — Ренгоку одновременно боялся и ждал её. Он не боялся лечь и раздвинуть ноги, он боялся обрушить на Аказу то, что ему было не под силу вынести.       Что, если Аказа перестанет видеть в нём несокрушимую личность? Увидев, как он до самого дна тает от требовательных и жадных объятий? На кого тогда Аказа сможет опираться и на кого полагаться?       Вот почему Кёджуро каждый раз сдавался всему этому, как в первый.       Но ему нравилось. Потому что это был Аказа. Потому что Ренгоку, хоть и не доверял себе, но в глубине души знал: Аказа — сильнее всех. И всеми этими опасениями и страхами Кёджуро он может закусить после обеда мимоходом.       Просто Кёджуро хотелось… ну, позаботиться о нём.       И пока его каждый раз, как впервые, раздирали все эти чувства, Аказа успевал найти смазку и вставить в него уже второй палец, приятным давлением растягивая напряжённую кожу.       — Дай мне, милый… — пьяно шептал Аказа, бесконечно заводясь от горячей влажности внутри Кёджуро, — дай мне снова узнать тебя? Кёджуро?       Побеждая сомнения, Ренгоку вывернулся из его объятий и лёг на спину. Красный и дышащий с едва заметным напряжением, он, словно милосердное, но до крайности смущённое божество, решил побаловать своего чертёнка, опускаясь на постель, словно на алтарь и… самостоятельно разводя колени, показывая несчастному Аказе всю красоту своего тела и, что ещё восхитительнее: томное, карамельное ожидание под угольными ресницами.       Аказа хотел бы схватить всё и сразу, но прямо сейчас ему жизненно необходимо было заземлить себя, чтобы не спятить от такого зрелища, так что он подполз к мужу и прижался своим членом к его — плотно, обнимая их обоих ладонью. Кёджуро простонал, ожидая совсем не этого и Аказа отпустил их, возвращаясь к тому, чтобы ввести в него пальцы и уже намного свободнее начать готовить его.       Кёджуро немного расслабился и Аказа впал в подобие транса, одной рукой обнимая его бедро.       Им не надо было никаких слов в такие моменты: достаточно было видеть, как Кёджуро сжимает в кулаках ткань постели, когда Аказа задевает чувствительное место, как он приподнимается навстречу, когда Аказа, то ли будто не выдерживая разлуки, то ли желая получить всё и сразу, снова прижимает их члены друг к другу, заставляя их обоих вздыхать от резкой близости.       — Кёджуро, — низко простонал Аказа, прижимаясь к нему, наконец-то не пальцами, а головкой — твердой, налитой, — Кё-джу-ро?       Вкупе со всем происходящим, собственное имя теперь будто пульсировало у Ренгоку в крови. В паху, в животе, в висках.       — Кё-джу-ро! — как заведенный, шептал Аказа, будто само это имя помогало не только раздвигать тугие, горячие стенки напряжённой плоти, но и вообще… Вообще всё на свете.       Но Аказа остановился, когда ощутил, к своему дикому разочарованию в своих способностях, что он так и не смог расслабить Кёджуро настолько, чтобы им было хорошо.       — Слишком туго, Кё, — простонал Аказа, — подожди, я…       — Нет! — Кёджуро как будто сжался ещё сильнее. Мощные плечи сотрясла короткая дрожь, — Аказа! Не… Не уходи.       Аказа застыл. Он снова сделал что-то не так, но Кёджуро… Он как всегда. Ему было всё ни по чем.       Даже и не думая шевелиться, Аказа замер, решив ждать, но сразу же передумал, когда Кёджуро позвал его:       — Поцелуй меня.       Аказа очень осторожно наклонился к нему и коснулся его губ поцелуем — ласково, стараясь не показать, насколько сильно он пьян жарким и тугим чувством Кёджуро вокруг себя. Но тот уловил его едва терпимую жадность и улыбнулся в поцелуй.       Немой диалог их взглядов и ресниц за доли секунды позволил понять: так намного легче. Так намного лучше. Когда они вместе вот так, настолько близко, насколько возможно.       И вдруг Аказа медленно двинулся обратно, полностью выходя из Кёджуро, чтобы вновь войти: уже настолько легче и слаще, горячее, что обоих перетряхнуло.       И только то самое, беззвучное, читающееся только по губам Аказы шокированное «А-а, бля!» вкупе с изломанными бровями и сбитым дыханием через рот дали возможность Кёджуро расслабиться окончательно. Аказа тут же уловил это и остро взглянул на него, на пробу двинулся и, ощутив блаженную идеальную гладкость, зажмурился на миг, словно не в силах вынести этой сладости. Его перетряхнуло и Кёджуро мелко задышал, начиная неметь конечностями: этот взгляд Аказы внутрь его, внутрь себя — словно он вновь отыскал там какую-то свою истину и вёл диалог напрямую с сознанием Кёджуро, неизменно заставлял того краснеть. Всё время хотелось спросить: что же там такое творится, что Аказа так жмурится, так улыбается, так пьяно облизывает клыки, но к этому моменту Аказа уже наклонялся и шептал о том, как ему хорошо, вот и сейчас он…       — Такой горячий для меня…       Кёджуро застыл. Это было как-то иначе. Он неловко поёрзал, но Аказа впился в его бедра пальцами и покрепче насадил его на себя, давая понять, что никаких промедлений больше не будет.       — Кёджуро… так хорошо раскрылся… для меня?       Изумление на его лице было таким, будто его внезапно признали императором всего мира и так разрывало простую постельную реальность между супругами, что Кёджуро не выдержал и накрыл свой рот ладонью, чтобы Аказа не увидел всей глубины его удовольствия, потому что Кёджуро и сам не знал, отчего ему сейчас так хорошо. Как никогда не было.       Но Аказа увидел это в его взгляде: расфокусированном и влажном.       Ренгоку показалось, что онемели уже не только его конечности, но и его способность мыслить, поэтому он с лёгкой дрожью попытался отцепить от себя пальцы Аказа, когда тот совершенно размазал его, с искренним и полным восхищением выдав:       — Мой хороший, какой же ты умница!       И Кёджуро утонул. Вернее, это Аказа утопил его: плавными толчками, в горячем сплетении их тел, в этой позе, когда Аказа нависает над ним, не давая ни отвернуться, ни отвести взгляда, накрывая его собой и делая то, что никто и никогда не делал для Кёджуро: давая ему просто спрятаться от всего на свете хотя бы на несколько минут, пребывая в абсолютной и сладкой уязвимости.       Вот почему Кёджуро всегда улетает от этой позы на раз.       И больше того, слушая, как Аказа мурлычет его имя, варьируя голос от тихого шепота, горячим влажным дыханием ласкающего его шею, до пьяного и текучего «О-о, Кё…!», теперь Кёджуро сильнее вжимает его в себя, порой буквально сдавливая их вместе, создавая сладкое и острое трение для себя, пока Аказа снова и снова мурлычет его имя — имя!       Не «Ренгоку-сан», а такое нужное и правильное «Кё-джу-ро!». Настолько нужное, что Ренгоку мало того, что ходил по храмам, порой чувствуя себя очень неловко перед богами и людьми, так ещё и признался в этом Аказе.       И чертёнок теперь так доволен, что не может намурчаться.       — Как же тебе нравится принимать меня! — восхищенно воркует Аказа, отрываясь от Кёджуро и давая ему хоть немного отдышаться, — Так соскучился по мне, Кё?       Ренгоку краснеет и жмурится, чтобы честно кивнуть, за что Аказа награждает его медленным глубокими толчками, продлевая чувство наполненности. Немного меняет угол, крепко сжимая бедра Кёджуро и в наслаждении прикрывает глаза, словно услышал не стон поцарапанного сорванным дыханием голоса, а лучшую музыку на свете, идеальную для человеческого слуха.       — Во-от так, милый… — ещё немного возится Аказа, чтобы улучшить эффект, — ты заслужил этого, Кёджуро, ты получишь всё, что хочешь, мой свет…       И Кёджуро получает, выгибая спину от такого невыносимого удовольствия, что ему приходится возмущённо и уже громко, в голос, звать Аказу, чтобы тот прекратил медлить, приходится железным хватом окольцевать его запястье: останутся синяки, которые Аказа будет баюкать, как дорогое украшение, потому что Кёджуро почти никогда не оставляет следов на нём, как бы сильно Аказа не просил.       Аказа уже не в силах вымолвить хоть слово, у него одна цель: толкаться в Кёджуро глубоко и плавно, обнимая его бедро одной рукой, вторую отдав Кёджуро для того, чтобы тот цеплялся за него так сильно и больно, что Аказа понимает: они так долго не смогут. По крайней мере, Аказа точно: один только вид того, как Кёджуро истекает и пачкает свой живот при каждом толчке, выводит его наслаждение на тот уровень, когда начинают ныть дёсна и обостряться обоняние, давая ему на рецепторы больше запаха Кёджуро, который был записан у Аказы на подкорке, наверное, ещё с прошлой жизни и Аказа вымученно стонет, прекращая контролировать свои бёдра, потому что Кёджуро пахнет как чёртов солнечный мёд, густой, солёный и концентрированный — никто бы не поверил, но Аказа никому и даст проверить, скорее умрёт. Или убьёт. Он бы, честно, убил за один только запах Кёджуро.       Аказа не выдерживает и останавливается, замирая глубоко внутри Кёджуро. Пусть бы все аккуратисты и чистюли сгорели в аду, но Аказа сейчас как наркоман, которому надо, так сильно, блядь, надо. Поэтому он собирает пальцами тёплую смазку Кёджуро с кончика его члена и засовывает пальцы в рот: от вкуса его передергивает: он настолько родной и знакомый, что Аказа наваливается бешеным ритмом, даже не думая о выражении лица Кёджуро, зато прекрасно ощущая то, как сильно он сжался, глядя на то, как Аказа облизывает его смазку со своих пальцев.       Вместо нежных стонов раздаётся придушенный хрип, потому что они так плотно слепились, что воздуху не осталось места. Но Аказа всё равно удовлетворённо стонет, наполняя Кёджуро и, слабо приподнявшись на трясущихся локтях, ещё немного толкается в него: любовно, нежно, чтобы уловить безумную мягкость внутри Кёджуро. Он выпрямляется и берет член Кёджуро в руку: тому совсем немного не хватило из-за дегустаторских наклонностей Аказы и тот враз доводит его, радуясь, что может полюбоваться тем, как Кёджуро трепещет, надетый на него и заполненный им, измученный им и…       — Аказа-а, — с нотками обиды тянет Кёджуро и тот сразу возвращается к нему, утешая его поцелуями и не забывая мурлыкать в его губы:       — Прости, прости, мой свет… Я буду стараться лучше для тебя, обещаю. Я знаю, что ты хочешь, но я так давно тебя не пробовал, мой Кёджуро.       Кёджуро всё ещё дрожит под ним: так сладко и доверительно, что Аказа тает от этого зрелища.       — Ты самый вкусный на свете, любимый, самый лучший, самый прекрасный! — с восхищением сообщает Аказа, разглядывая то, как влага запуталась в угольных ресницах, — если бы я мог одновременно трахать тебя и отсасывать, я бы умер счастливым, клянусь.       Кёджуро фыркнул, представляя эту картину и беззвучно рассмеялся, хрипло сообщая Аказе, что он — чертёнок (с интонацией: идиот), отчего Аказа завилял бы хвостом, если бы мог, потому что у Аказы абсолютно глубокий кинк на то, чтобы Кёджуро ругал его. И кстати об этом…       — Кто бы мог подумать, мой свет так любит, когда я хвалю его, — проворчал Аказа, аккуратно выходя из Кёджуро и вспоминая, где у них могут лежать салфетки.       Ренгоку протянул руку и выдвинул ящик прикроватной тумбочки, чтобы Аказа взял салфетки и использовал их, а не свой язык (просто потому, что Аказа спокойно мог бы это сделать и странно, что ещё не додумался, иначе Кёджуро спятил бы окончательно от ощущения его языка в своей... О, боги)       — Что такое? Тебя это так смущает? Ты снова краснеешь, Кё. — с блестящим взглядом Аказа нежно собирает всё салфетками сначала с Кёджуро и только потом уже с себя.       — Наверное, мне это нужно, — поспешно вернулся к теме похвалы Кёджуро, — я никогда не думал об этом.       — Я подумаю об этом за тебя, — заявляет Аказа и, к трепетному волнению Кёджуро, выпрямляется и делает короткое дыхательное упражнение для быстрого восстановления сил, — поищу, как это делать правильно и… Кё, ты в порядке? Если не хочешь, больше не будем? Милый?       Аказа ложится рядом с ним, опираясь на свою руку, чтобы хорошо видеть лицо Кёджуро.       Ночник позади Аказы мигает и гаснет: должно быть, села батарейка, но Аказа не отводит взгляда ни на мгновенье. В сумраке Кёджуро ещё прекраснее, он будто светится, да и Аказа порой думает, что когда-нибудь, когда тьма на самом деле закроет ему этот совершенный и прекрасный вид, он всё равно будет смотреть, даже если не увидит ровным счётом ничего. Потому что он смотрит не на человека, а на любовь, которую тот излучает.       Ренгоку не знает об этих мыслях, но неотрывность взгляда Аказы и его пристальный внутренний диалог не остаётся незамеченным. Аказа всегда смотрел на него, даже когда не помнил его. И, быть может, будет смотреть всегда.       Поэтому Кёджуро повёл плечами и понял, что с его спиной ничего страшного пока не случилось (да он, если честно, неделю упражнялся, когда Аказа взглядом молча сообщил, что затрахает его до смерти, когда придут результаты рентгена). Поэтому Кёджуро рывком поднялся и уселся на мужа сверху.       — Пиздец, любовь моя! — восхищённо воскликнул Аказа, хватая его за бедра, — Я умру счастливым!       — Хватит уже ругаться, тем более в постели, — строго сказал Кёджуро, — я всего лишь хотел проверить кое-что.       — И что, что же? — нетерпеливо заёрзал Аказа, стараясь сделать так, чтобы роскошные ягодицы Кёджуро легли на его член, обеспечивая ему состояние камня уже через пять… четыре…       — Насколько хорошо работает дыхание для восстановления сил, — от того, что Кёджуро заговорил чертями Аказы, которые, очевидно, перебрались в его тело через слюну и другие жидкости уже очень давно, Аказе не понадобилось «три… два… один!»       — О, оно работает, — довольно вздохнул Кёджуро.       Аказа чуть не взвыл, но доказывать сейчас, что это не грёбаное упражнение работает, а вид его прекрасного Кёджуро, его любви, такого мягкого и обласканного, сильного, возвышающегося над Аказой, чтобы…!!!       Аказа захлебнулся вздохом и потёрся о его ягодицы, запрокинув голову назад.       — Да-а, бля, посмотри на себя! — отчаянно простонал Аказа, снова до боли впиваясь в бёдра Кёджуро, чтобы тот нахмурился и наклонился к нему, вплетая пальцы в короткие розовые прядки и с силой сжимая их, так, что Аказа вмиг подошёл к острой грани, распахнув губы.       — Что я сказал? — тихо прорычал Кёджуро в его рот прежде, чем поцеловать.       Аказа мог клясться, что пока Кёджуро делает всё это, он не сможет прекратить ругаться в постели, но из него снова не вышло и слова, потому что Кёджуро, оторвавшись от него, ласково приказал:       — Хватит лежать без дела.       Чтобы Аказа, молясь и чертыхаясь про себя, осторожно и жадно надел его на себя снова, не выдерживая и впиваясь в его плечо зубами.       Кёджуро приподнялся, вынудив Аказу отцепиться от него и с такой нежностью взглянул, что Аказа затаил дыхание, молясь, чтобы Кёджуро не начал двигаться прямо сейчас.       Но тот и не спешил. Кёджуро просто прижался своей щекой к его лицу и приник к Аказе так, будто целый век тосковал по нему, не имея возможности обнять.       Аказа распахнул губы в судорожном вздохе и принялся осыпать мужа комплиментами, не собираясь прекращать до тех пор, пока у него есть язык.