Кёджуро!

      После того, как Аказа проводил Сенджуро до станции метро, он некоторое время стоял на месте. Поток людей шевелился вокруг, поезда приходили и уходили. А внутри у него всё замерло, будто перед взрывом.       Не чувствуя ног, он перешёл на другую станцию, сел на поезд и отправился в другую от дома сторону. Внутри его просто раздирало на части.       Сенджуро рассказал ему не так много. Но и не мало. В конце концов, он встретился с Аказой лишь на второй год их отношений с Ренгоку-саном и больше информации мог дать именно со стороны своего брата.       О том, как Ренгоку, гуляя с братом в зоопарке, рассказал ему о том, что теперь у него есть дорогой сердцу человек. Сенджуро узнал эту тайну первым и по-детски радовался доверию и тому, что брат так счастлив.       О том, как его родители ссорились и мама на неделю уезжала к бабушке вместе с Сенджуро. Родители примирились, хоть отец и ворчал.       О том, как сам Сенджуро хотел познакомиться и подружиться с Аказой. О том, как тихо вёл себя Аказа в присутствии семьи Ренгоку очень долгое время.       О том, как однажды на Рождество брат вдруг сорвался и уехал куда-то, ничего толком не объяснив.       О том, как брат выбирал подарок для Аказы, неделю заставляя всю семью оценивать десерты из разных кондитерских.       Как только Сенджуро рассказывал эти истории в красках и лицах, не скупясь на эмоции и с радостью от того, что помогает Аказе пробудить воспоминания, у того в голове распускались яркие вспышки из смешанных между собой вещей, звуков, ароматов, голосов. Почти на каждый его рассказ память выбрасывала эти картинки и эти чувства. Ворох листьев полностью окутал его сознание.       Страшно было представить, сколько всего забыл Аказа. Чем больше он вспоминал, тем больше понимал: все эти дни с момента аварии он был лишён целой жизни.       И даже не знал этого, даже не думал, что всё вот так…!       По пути он всё же решился и достал телефон. Ввёл имена своих родителей. Последние сообщения… Двенадцать лет назад.       Их нет. Это — правда.       Он хотел было позвонить своей маме, но не стал. Он ведь делал так тысячи раз. Телефон завибрировал, заставив его дёрнуться. Звонил Ренгоку-сан.       Аказа сбросил звонок. Он совершенно не в силах сейчас с ним говорить. Он вообще не сможет из себя и слова выдавить — горло сжато и язык будто распух.       «Дыши правильно» — вспомнился голос Ренгоку перед тем, как тот поцеловал его. Сразу стало чуть легче. Скоро его остановка, так что можно выходить.       Выйдя из поезда, Аказа снова упал в ощущение вязкой, непроглядной тьмы. Здесь каждый метр был ему наизусть знаком — он вырос в этом районе.       Пока руки ещё его слушались, он быстро отправил Ренгоку сообщение о том, что будет дома поздно. Тот снова начал звонить и Аказа, выдохнув беззвучное: «Прости, прости меня!», выключил телефон.       Ему надо было просто посмотреть.       Он просто посмотрит и поедет домой.       Дом на месте того, что обрушился от взрыва двенадцать лет назад, уже давно достроили. В прошлый раз здесь была голая стройка, а сейчас — новый жилой дом. Похожий на прежний, только больше и выше.       Аказа опёрся руками о колени и, закрыв глаза, начал правильно дышать. Вдох на четыре счёта, задержка на четыре счёта, выдох на четыре счёта, задержка на четыре…       Ему не кажется. Это правда, они погибли. Уже давно.       Счёт сбился и Аказа начал заново. Без этого перед глазами темнело, пока он осматривал двор: детская площадка, газон, широкая аллея.       Глупо было думать о том, чтобы звонить на номера, которые давным-давно не обслуживаются.       Аказа вдруг выпрямился. Что? В прошлый раз, когда он был здесь, была стройка? А когда это было? Когда же?       Он заозирался по сторонам. Грудь ломило из-за того, что он начал глубже дышать. Сейчас конец лета, но тогда… Тогда была зима. Шёл снег. Было не очень холодно, он в своей серой школьной куртке… Он стоял вон там — Аказа повернулся в сторону и будто увидел себя самого. Это было... сколько же? Шесть лет назад? Семь?       Старшая школа. Рождество. Он был здесь в ту ночь. В ту самую ночь перед своим днём рождения. В ту самую ночь, когда взрыв унёс жизни его семьи.       Вот оно что. Он стоял здесь, когда ещё не было аллеи и детской площадки. Ночью шёл снег, он стоял и смотрел на стройку, вглядываясь в кирпичи и трубы. Картина была так похожа на ту трагедию. Только после аварии кирпич был раздроблен, в саже и копоте. Грязь, вещи, кровь.       Он сорвался из Фукуоки, чтобы посмотреть на это, но обнаружил там зачатки новой жизни. На этом месте, где в последний раз его семья была жива. Он долго стоял там, не чувствуя холода. Его рвало и он не мог уйти. Не мог оторвать взгляд, не мог принять то, что на месте трагедии теперь кипит жизнь.       «Фуууф, нашёл тебя!»       Аказа дёрнулся, обернулся, но позади никого знакомого не было. Ходили люди, но никого из знакомых. Это был голос из его воспоминаний. Голос и дыхание, что окрасило воздух горячим паром в ту снежную ночь.       Ренгоку стоял здесь. В ту ночь он и правда нашёл его здесь.       «Аказа, привет! Я увидел твои сторис и эммм… Был неподалёку!»       Чёрт подери. Ренгоку правда нашёл его в ту ночь, когда Аказа, движимый непонятно чем, приехал сюда.       «Вот я так и знал, что ты легко одет! Возьми мой шарф. Погода обманчива, это только кажется, что не холодно…»       «Если бы я был с ними, Кёджуро…, — слёзы никак не заканчивались, — Им бы не пришлось уходить одним, мы бы не расстались!»       Его резко обдало теплом от объятий. Горячие пальцы взлохматили его волосы, пока слёзы впитывались в чёрное пальто Ренгоку.       «Аказа, — ласковый голос пробирался в его душу густым и тёплым тембром, — Я уверен, они бы этого не хотели. Я точно знаю: они обрели покой, увидев, что хотя бы ты один остался жить»       «Я бы… Я бы что-то сделал, спас их. Это я виноват, я должен был быть здесь!»       «Ты не виноват! Аказа, ты никогда не был виноват. О, Боги, я так рад, что тебя здесь не было. Ты слышишь? Ты не виноват»       Кёджуро повторял ему это, крепко держа его в объятиях, до тех пор, пока Аказа не успокоился. Потом мужчина сделал ужасную, странную и одновременно восхитительную вещь — умыл Аказу снегом. Нежный свежевыпавший снежок, ещё не сбившийся в ледяную корку, мигом снял отёк с его лица, но этот опыт был настолько шокирующим, что вывел Аказу из истерики в два счёта.       Вот оно что. Аказа улыбнулся. Кажется, теперь он понял.       Кёджуро. Это Кёджуро. Это его Кёджуро.       В тот вечер Кёджуро отвёл его в первый в жизни Аказы бар. Аказа впервые попробовал текилу, слушая рассказы Кёджуро о его учёбе в университете, о том, как они с друзьями устраивали соревнования по любому поводу и придумывали дурацкие наказания. Дурацкими были и все эти истории, но Кёджуро не умолкал ни на минуту, заполняя его сознание своим голосом и смехом, своим взглядом, своим теплом. Текилы было целых четыре рюмки, но Аказа не ощутил никакого опьянения — только согрелся после холода. Они сидели долго, после чего отправились на вокзал и уехали на первом же поезде в Фукуоку.       Всю дорогу Аказа проспал на коленях Кёджуро, вымотанный прошедшей ночью. После того, как Кёджуро довёл его до дома, Аказа схватился за его руку, но тут же отпустил, сообразив, что испортил ему Рождество с семьёй. Неужели Кёджуро поедет обратно? Он, должно быть, даже не забрал вещи…       «Всё по плану! Не переживай! Мы с Кейзо-сенсеем устраиваем рождественскую вечеринку в додзё! Ты помогаешь! Нам нужно хорошее меню. И ёлка! И украшения!»       Судя по всему, этот план родился в ту же минуту, но тогда Аказа не понял этого. Он только сейчас осознал, что Кёджуро провернул ради него в то Рождество.       И не только в то Рождество. Всегда. Как только Кёджуро появился в его жизни, он взял Аказу за руку, прижал его к своему большому, доброму сердцу и не отпускал, пока Аказа сам не наполнился светом.       Ещё когда он только начал делать это, Аказа осознал — этот человек — его семья. Вот почему он сказал ему: Стань моим мужем, Ренгоку-сенсей! Вот почему захотел защищать. Вот почему тянулся к нему вопреки отказам, вот почему так долго ждал — всю старшую школу ждал его! Вот почему так сильно полюбил. Вот почему они столько всего пережили вместе, вот почему Аказа в таком восторге все эти годы, безгранично любя его и всё, что составляет его мир.       Аказа улыбнулся и сел на ближайшую свободную скамейку. Солнце золотило последними лучами верхушки деревьев. В новом доме загорался свет в окнах и Аказа вдохнул всей грудью, наблюдая за жизнью в нём.       Больше ничто не напоминало о трагедии, случившейся двенадцать лет назад. Здесь теперь живут люди, растут дети.       "Им бы понравилось, — понял Аказа, думая о своей семье, — и Кёджуро им бы тоже понравился"       — Фууф, Аказа! — раздался любимый голос за его спиной, — Ты чего телефон выключил?!       Аказа обернулся. Его муж, с портфелем в руках, шёл к скамейке. Мужчина опустился на неё и, слегка щёлкнув Аказу по носу, сообщил:       — Я нашёл тебя!       Кёджуро внимательно оглядел его и, не отыскав ни слёз, ни горя, успокоился, но взгляда всё равно не отрывал.       — Как дела? — бодро спросил он, — Я, кстати, тоже хочу острую пиццу на ужин. Почему ты заныкал от меня такое место? Учти, Сенджуро мне всё рассказал, потому что я волновался и… Аказа, ну что?       Мужчина улыбнулся, потому что его любимый смотрел на него всё это время с ласковой улыбкой и прищуром с хитрецой. Такой знакомый, родной взгляд.       Аказа лениво потянулся и вдруг наклонился к нему ближе — очень близко! Кёджуро поднял портфель, закрывая их лица от посторонних взглядов, но тот дрогнул в его руке, когда он услышал:       — Кё-джу-ро!       Что, не «Ренгоку-сан»?! Неужели…?!       — Кёджуро, — с удовольствием промурлыкал Аказа, поддерживая поднятый портфель тоже — их пальцы тепло соприкоснулись, — Ну что же ты мне сразу не сказал, что ты — мой свет? Я бы сразу всё вспомнил.       Нежный поцелуй подтвердил его слова, но слезы радости всё равно пролились и Аказа сцеловал их с восторгом и жадностью.       — Кёджуро, — повторял он между поцелуями, — Кё-джу-ро, Кёджуро! Поехали домой. Хочу накормить тебя вкусным ужином.       И всё же портфель ещё некоторое время побыл на уровне их лиц, прежде, чем обнажить румянец на лице Кёджуро и довольное предвкушение на лице Аказы.