Зачем вы это делаете, Уэйн?

Посмотрите мне, пожалуйста, в глаза...

Видите там сталь: не бирюза.

Что псионское сердце, вдруг же вас оно встретит,

Вдруг красивая песня вам все раны залечит.

Вдруг красивая песня вам все раны залечит.

Посмотрите мне, пожалуйста, в глаза...

Видите там боль, а не гроза.

Что клеймённый не значит товарищ плохой.

Что клеймённый не значит ненадёжность и ложь

Что клеймённый не значит ненадёжность и ложь.

Так давайте, так давайте мы сломаем преграды.

Мы учтём все ошибки, перестанем ломать.

На фундаменте сгнившем, на остовах и остатках:

Очень трудно построить, что останется жить.

Очень трудно построить, что останется жить.

Посмотрите мне, пожалуйста, в глаза...

Эй, ты, смуглый чистый, симпатяга!

Посмотрите мне, пожалуйста, в глаза...

Как звать? Кидай монету! Хошь дружить?

Посмотрите мне, пожалуйста, в глаза...

Дай допеть уже, зараза! Микрофон отдай, ха-ха-ха. Смешно.

Своё выступление псионик с гитарой окончил шутками и прибаутками, улыбаясь молодому чистому. — Курить вредно, — музыкант почесал голову, запястье правой замотано платком, — о! Я придумал! Слышь? Стой! Ты куда? Для тебя песня. Чистый, которому судя по всему, лет восемнадцать: перепил. Пошатнулся, но остался. Из хрипящих колонок донеслось. — Вы курите? Я думал: «Чистые не курят»... **** Новое назначение одновременно и радовало и раздражало: Нарсис Уэйн должен сопровождать и охранять Ганса Гюлера. Многие, знавшие характер подопечного поближе, скривились, но приказ есть приказ. Капеллан оценил это по-своему, тяжело вздыхая. Была у него такая привычка: привязываться, испытывать тоску, переживать, маскируя это отборной порцией строгости и дотошности. Его чёртовы пси. Вторая ступень. Не спасал даже недавно изобретённый «внешний блокатор». Специализированный плащ, защищающий от воздействия. Стоил как половина дома Стоуна. Да, ещё и выдавался строго по учёту. Никому, ниже третьей уверенной, он был неположен. Только, если это кто-то не высокопоставленный. На прошлой работе и с помощью того же Стоуна, случайно узнавшего о ступени, хоть бывшего, но начальника, удалось раздобыть. Вечными они не были. Имели ряд противопоказаний (апатие, выгорание, безэмоциональность), реагировали на резкую погоду. Ломались. Сейчас стоял и готов провалиться, сгореть, развоплотиться. Больно. — Дружба? — губы Ганса презрительно искривились, застыло выражение, будто ему предложили испачкаться публично. Кабинет в инквизиции, несмотря на любовь хозяина к дешёвой роскоши и всяким побрякушкам, подобного рода разговорам не способствовал. Нарсис упорно молчал, подавая чашку с чаем, коснулся неприкрытой рукой голой кожи. Помассировал. — Капеллан, мне расценивать это... Хмыканье. Лёгкая усмешка. — Вторжение? Знаю. Можете. Инквизитор, сбросивший форму как шелкопряд кокон, поморщился. Откинулся на спинку стула. Натянул на лицо одно из своих мерзких, шовинистических, выражений. Полного низкого превосходства. В руке зажата вилка с нанизанным на ней грибочком. В соусе. — Так и будете телеграфно общаться? Желудок Нарсиса издал звук, но тут он на службе. Ганс противно улыбнулся. Отодвинул тарелку. — Да, верно, Уэйн, — тон как при общении с собакой, смех, — потом. Не понимаю, зачем это месте Мартену... Они расположились на диванчике. Телефон, планшет и ноутбук с плеером закрыты. — Может, спросите? — когда скучно желание позаботиться о ком-то становилось непреодолимым. Жгло осознание, что этим пользуются. — Сами. Нарсис налил ещё чая, внутренне соблазняясь запаху и возможному вкусовому букету. Передал. Вложил в руку. Поправил подушку под чужой спиной. Повесил плед на мраморную стену, где обычно холоднее всего. Убрал ранящий глаза свет. Ганса перекосило. — Как вы смеете?! Наверняка потому, что вы...ему: БЕСПОЛЕЗНЫ!!! Наступила тишина. Извиняться перед подчинёнными, тем более псиониками, не то, что нестабильными, инквизитор привычки не имел. Нахохлился и уставился в стену, ёжась, вытягиваясь и мимолётно улыбаясь. Эта крохотная, микроскопическая и искренняя согревала лучше, чем вербальное многих. — Простите, Нарсис, — инквизитор натягивал форму, — погорячился...разделите со мной? Неприкрытая рука легла на шею. У затылка. И дальше. Расслабить. Надавить. — Не стоит, — капеллан сегодня свою форму тоже не надевал, заявившись в костюме типичного термитовского металлиста; по обыкновению Гектор чуть не прибил, зато Жонсьер аплодировал и спрашивал где купить такой же, — зачем вам официоз? Туника? Ганс-с-с... Мышцы под пальцами были твёрдые, хоть и не очень. Неплохо для постоянного отлынивающего и избегающего тренировок человека. Свитер крупной вязки с шарфом шли. Как и красный берет. — Что подумают люди, вот здесь...да, вчера...пересидел, — Гюлер едва не урчал от удовольствия, ахал, — у вас отличные руки...вообще я не позволял меня считывать, называть по имени и...тем более...ТРОГАТЬ. Слушать это забавно, особенно когда говоривший тянется, и не потому болит, а к объятиям, к простому похлопыванию по спине, к одобрению и принятию. Понять, что в чужой душе, как в пустыне, распускаются цветы и растут ростки...любви. Ко всему человечеству. Зачатки гуманизма. Неужели простая поддержка может поддержать гуманиста в человеке? Слова или действия? — Да. Простите... — Не убирайте! Нарсис разминал, не без собственного тайного превосходства, чужие затекшие мышцы. — Вас не поймёшь. Пересидели? Ганс уже просто ворчал, пряча улыбку за очередным грибочком. — Чёрт вас возьми. Если бы, ах, не ваши таланты, то... — А почему, тогда Жонсьер, Ришар и Фарук по выговору получили? Как почему? О пьяных посиделках внезапно сложившейся компании не болтал только ленивый. — Зачем вы делаете это, Уэйн? Стоило ответить честно. — Просто у меня такие пси: они сами выбирают с кем установить связь, и вы случайно попали в этот список. На сотую долю показалось, что мерзкий Ганс Гюлер, получивший выговор от Приора, расстроился. **** Только дуракам и наивным простофилям покажется, что раз изменилось, то всё. — Ничего далеко не всё. Нарсис курил сигару у распахнутого окна, смотря как начинается новый день. В дорожной сумке лежали, тоже его ожидавшие, вещи: перчатки без пальцев, смотрящиеся в рассветом золоте, жилет из сырой кожи с крупными грубыми стежками, отсвечивающий мириадами искр ближе к обеду, несколько бандан к бронзе вечера и всякая мелочёвка. Руки дрожали. Табак слишком крепкий: это растение выторговал у бабушки всё того же Стоуна. За рукописный песенник середины двадцатого века, созданный где-то в еврейском поселении. Кажется, там был искусный переплёт, ажурная вышивка по краям, закладка из тонкого фетра. Редко открывал, боясь испортить. — Надеюсь, — губы тронула усмешка, — понравится... Кому понравится: Ребекке редкость или Гансу подарок, не уточнял. Заботиться. Надо. Что он делает? Заботится. Будни принесли неприятности. Вызывал Приор. Поручил новое дело: им двоим. Какой-то старый и, непременно оставивший пятно на репутации, висяк. — Я вверяю его вам капеллан, — Мартен смотрел строго, — но... Нарсис не стал делать вид (как раньше), будто его это не цепляло. Спросил резко. — Но больше не будет, что все плюшки...ему, чистым, — и завис, секундой позже жалея, что вообще рот открыл, — готов понести наказание в полной мере, Приор! Холод и сталь. Сухой тон. — Садьте, Уэйн, — чёрные глаза: глаза палача, сверлили и ковыряли, — правильно поняли. Больше не будет. — Извините. Мартен уже остыл. — Ладно, — позволил себе улыбку, что никто иной, кроме эмпатика или любовника, не разглядел бы, — в сущности...Нарсис, вы имеете на это право... Кажется, миновало. Бокал с алкоголем. Кофе. Непринуждённая беседа и аккуратно, вскользь, задаваемые вопросы. Всё ещё чувствовалась напряжённость в общении между псиониками, закончившими лишь интернат, и столь высокой личностью. Разрыв неимоверный. Хоть преодолимый. — Против вас? Нет, — оголённая рука в знак солидарности, согласия и принятия нового, необязательно ущемлённая группа на стороне, за, — можете позвать Стоуна... Приор уже смеялся. Приор или Иво? Иво Мартен, а для кого-то Зола: беспристрастная спутница угля и сажи, развевающаяся высоко над полями. — Похожи. Вы. С ним. Осторожные улыбки и будто бы нечаянные паузы, где надо. — Да? Приор? Тот встал, несколько неожиданно, но в уверенной фигуре и был мальчишка, когда-то увиденный на ступеньках семинарии. Честный. Порядочный. Правильный, но не делящий на чёрное и белое. Живой. — Иво... Мартен протягивал не только руку, но и подставлял шею: тонкую, изящную, невольно наталкивая на сравнения, параллели; у Ганса была гладкая, атласная кожа, эта не наждак: та мягче. — Не боитесь? Шутка дурацкая. Ощущать сжимающуюся на горле ладонь (второго человека в Нью-Пари) и страшно. И необычно. — Нет. Не боюсь. Холод. Лёд. Стужа взгляда: всмотришься, а там мёртво. Даже у, вымученного и приковыющего будто к стене, взора Жонсьера не бывает такого. Склеп какой-то. Склеп. Ноги занемели. «Твою ж...» — Нарсис не успел испугаться, как почти потерял сознание, как изменился в лице Приор, едва не впадая в ступор. Кажется, началось перетягивание эмоций... — Дурак. Простите... Засыпать под плащом хорошо. Тепло. Глаза закрывались. —...а он мне сказал: «Просто у меня такие пси: они сами выбирают с кем установить связь, и вы случайно попали в этот список», я даже тогда мог обидеться...но... Что «но» Нарсис дослушивать не стал, внутри прокручивая тот факт, что его, и так неоднозначная, шутка перестала быть ею именно из-за пси. Из-за эмпатии. «Приор боится эмпатиков? — вколотый в вену препарат, капельница, маска на лице сообразительности не добавляли. — А как же Стоун? Или...в прошлом? Боялся? Но кого?», в кабинет зашёл аромат резкого одеколона, столь часто слышимого последнее время, на губах играла улыбка, кончики пальцев подрагивали. «Я...говорю о запахах, как о звуках; трудно быть синестетом, многие считают сумасшедшим...» Одеколон сел рядом. Невзначай легла рука на плащ, аккуратно одёргивая плед и подушку. Всегда, или почти всегда, погрызенные ногти цеплялись, вызывая забавное желание их облагородить, обрезать. **** Кабинет. Прохладно. Ганс примерял подарки, вздыхая. Беретку не снял. Ёжился. — Месье Гюлер, вы не... Нарсис, входя уверенным шагом и желая сесть за выделенный ему стол, хотел сразу перейти к делу, но растерялся. Застыл посреди. Моргал. Его цепляли слова Приора о псиэмпатии и Стоуне, обидах. «Повторяя заученное в учебнике, мы не слышим как звучит, — пробирал холодок, осознание, — не только в учебнике, и не только заученное...по капле, каждый день и уже я сам, будучи псиоником клеймённым, что в молодости почти не ощущается, или фоном, говорю, мол не чистые же должны под пули лезть. В той самой молодости, когда кипит кровь, когда создаются всякие Манифесты...» — подтверждая свою лояльность, ради медицинской и прочей помощи, Нарсису Уэйну в глубине души не были чужды их идеи, хоть с высоты лет понимал, где очевидная чушь, а где нет. «Кого боит...боялся Приор? А ему идёт...надо сказать об этом! Курить вредно, — голова, после недавнего срыва, нещадно болела, — какая ерунда лезет, блядь!» Света было немного. — Здравствуйте, Уэйн, забрал. Дела все, кроме одного. Кажется, тот отсек архива пострадал больше всего во время большого наводнения. Помните? Конечно. Несколько лет после прихода, ныне казнённого Жана-Фрасуа. Такой переполох. Всех аквакинетиков допрашивали, кого-то уволили, кого-то казнили, понизили и так далее. Невольно Нарсис вспомнил свои же слова, брошенные однажды Рид, следите мол за тем, что думаете. Официально телепатов нет. «Официально раньше и мы считались стерильными, — царапнуло воспоминание о всхлипывающем Монтепене, осознавшим новость в полной мере, — жаль его, честно...» Исключительных псиоников позвали выступить в Синод. Прошло всё замечательно. С множеством эмоций и, главное, шансами на реальные изменения. Были и трогательные моменты: Шарль, прячущий мокрое лицо ото всех на плече у Шарлотты (в последнее время их часто видели вместе), его первая любовь, псионичка, пропала без вести. Ну, по классике: мальчик из богатой семьи на отдыхе, интернетовская девчонка, проходящая медицинскую практику; общие интересы, прогулки, юношеская страсть, тепло и нечто личное. На самом же деле: ликвидирована, неизвестно родила или нет. Нарсису сниться, наверное, массивный будет кулак по стене и остервенелое выражение лица. Чужие эмоции — гнев, ярость, стыд, вина и боль. Много боли.

— Шарлотта...мадемуазель Сарду...прости, я-я-я...просто...

Та покачала головой, поглаживая его по плечам.

— Не извиняйся, — она понизила голос, —не у всех камень в сердце, — сверкнуло какое-то загнанное выражение, — если ребёнок родился...

— Он жив?!

Сарду вздохнула, смахивая теперь уже свои слёзы.

— Это она, согласно документам. Твоя...м-м-м, невеста делала скрининги, использовала оборудование, наверное...

Монтепен успокоился, выдыхая. Поднялся и предложил руку.

— Она в Термитник хотела устроиться, упёртая. Из-за своих. Могла.

Столик накрыт. Плед на месте. Подушки. Две. — Благодарю, Нарсис. Ощущаемое будто уговаривало говорить исключительно колкости, всматриваться с прищуром и недоверием, держать дистанцию. — Таким тоном произносят приговор или работодатель: «Я тебе позвоню...» Чай. У него отменный вкус. И грибочки с великолепным соусом. Обоюдоострый ответ, имеющий последствия для двоих. — Только лишь пси...выбрали? Это очень важно, капеллан. Утыкаться носом в купленную, явно специально для него, натуральную лису, приятно. Как и согреваться не о градус напитков. — Только что...я был Нарсисом, Ганс. Что изменилось? Ответная забота, притащенный антиэмпатический плащ, расчёска, заплетённая случайно косичка. — Не хочу быть выбранным какими-то, — инквизитор прервался от созерцания красивой серёжки, её острых углов под подушечками, — Приор послабление сделал...как вам? Соли не добавить... Капеллан Корпуса Содействия расхохотался, запрокидывая голову, то ли так смешно, то ли на руку хотелось откинуться или подразнить видом шеи. Повернулся. — Не пытайтесь уйти с темы, Гюлер! — резкий поцелуй в губы, нависание, прижать к спинке дивана. — Это пси? Добавить. Они доели, нежась в объятиях друг друга и заботясь. Скрадывали ощущение одиночества. Смотрели в новый мир. Переходили к...более пылкому, чем простые ласки, действию. — Будет пересолено, — берет съехал, а косичка к лицу, — точно влюбился!.. Но... Нарсис застёгивал чужую пряжку ремня, поправлял одежду, смотрел заревом штормитских молний. — Не «но»... Давно, Пират, давно... В вопле «Бригантина» многое потонуло, в том числе и сомнения. ****