Солнечные блики в твоих медовых глазах

Первое, что я сделал, едва переступив порог дома семьи Амано — сморщил нос. Невольно. Тяжёлая смесь запахов в воздухе — пыль, затхлость, старость, слабый, но ощутимый душок кошачьей мочи — вызывала отвращение. Я надеялся, что хозяйка не заметит мой не самый вежливый жест. Она, впрочем, вовсе на меня не смотрела: суетилась, разливая по чашкам свежезаваренный травяной чай, время от времени промахиваясь и разбрызгивая кипяток по кофейному столику. Вода змейкой поползла по стеклянной поверхности и потекла прямо на ковёр. Негромко хмыкнув, я опустился в продавленное кресло и стал осматриваться. То же самое кресло, та же самая гостиная — всё как тогда, двенадцать лет назад, в тот самый день, когда я впервые пришёл в этот дом. Гостиная изменилась до неузнаваемости. Сквозь пыльные тяжёлые шторы едва просачивался дневной свет. Чёрный прямоугольный экран старого телевизора покрывал толстый слой пыли. Пыль лежала и на столике, и на полках стеллажа, мелкими хлопьями летала в воздухе. Диван и кресла выглядели обветшавшими — местами ткань обивки протёрлась до дыр. Сначала даже промелькнула мысль: что это за тёмная мрачная комната? Раньше гостиная была превосходной. Каждый раз, когда я оказывался там, мне хотелось рассматривать каждый её уголок. Светлая, просторная, чистая. Каждый предмет интерьера, каждая картина на стене, даже расцветка декоративных диванных подушек — всё говорило о добросовестных стараниях домработницы и хорошем вкусе неравнодушной к убранству хозяйки. Сам дом тоже изменился. Не в лучшую сторону, и это я почувствовал ещё у ворот. Мрачный и безмолвный. Он казался мне совсем чужим. Но, если подумать, может он всегда именно таким и был? И только моя память, что хранила крохи счастливых воспоминаний, окрашивала это место яркими красками? Пока хозяйка отлучилась на кухню, чтобы принести сладости к чаю, я потянулся к газете на кофейном столике. Датой выпуска значилось тринадцатое сентября две тысячи двадцать четвёртого года. Это лишь подтвердило мою догадку: в доме больше нет Каньи. Женщина, что в своё время так тщательно заботилась о доме Амано, как о своём собственном, не допустила бы такого — пожелтевшие газеты, что третий месяц лежат на столике, да и всю эту грязь. Дом семьи Амано странно опустел. Это навевало тоску. Оглядевшись, я вернул своё внимание к хозяйке. Амано Рёко стояла передо мной в полусогнутом положении и вытирала воду со столика рукавом своего кардигана. Мне даже подумалось, что она кланяется мне. Словно это я хозяин этого дома, а она — моя прислуга. От этой мысли захотелось улыбаться: если подумать, мы даже выглядели соответствующе. Я, в своём нынешнем положении, вполне мог сойти за молодого господина семьи Амано. Для этой поездки я выбрал аккуратный и дорогой прикид: кожаная куртка от Yohji Yamamoto, накинутая поверх белой хлопчатобумажной футболки от Comme des Garçons, выглаженные брюки со стрелками от Lemair и новенькие чёрные дерби от Maison Margiela. Мои угловатость и худоба остались где-то между третьим и четвёртым курсом, когда я наконец занялся своим телом. Благодаря хорошему питанию и регулярным тренировкам мне удалось поправиться и обзавестись мышечной массой. Затем я занялся осанкой, ведь все мои старания сводила на нет уродливая сутулость. Это оказалось легче, чем я думал. Моё тело стало более пропорциональным и гибким, а движения уверенными и плавными. Лицо тоже изменилось. Стоило заработать первую приличную сумму, я сразу же поставил себе брекеты. Спустя два года получилось избавиться от кривозубой улыбки, которую я ненавидел. Прикус стал правильным, а лицо — гармоничным. Черты лица приобрели некую мягкость, и даже длинный нос, доставшийся мне от отца, перестал казаться изъяном, скорее, превратился в изюминку, что только подчеркнула мою внешность. Внешность, конечно, не самое главное. Понимая это, я работал над своей харизмой. Учился держаться в обществе. Наблюдал за людьми и повторял за ними: как знакомиться, как шутить, как смеяться. Постепенно я понял, как вести себя, чтобы нравиться людям и казаться им привлекательным. В общем, я сделал всё то, что приходится делать обделённым красотой людям, чтобы выжить в этом лицемерном мире. Я никогда не считал себя красивым, не питал иллюзий насчёт своей внешности и, даже проделав столько работы, едва ли мог с уверенностью назвать себя красавцем. Но я давно с этим смирился. По крайней мере, я был вполне доволен собой. Я выглядел хорошо. Чувствовал себя хорошо. Особенно тепло на душе становилось при виде госпожи Амано, которая будто бы кланялась мне, которая разлила воду, потому что от волнения у неё тряслись руки. Амано Рёко, которой я когда-то восхищался. Когда госпожа Амано вручила мне чашку и уселась в кресло напротив, я смог как следует её разглядеть. Это было неимоверно печальное зрелище. Память нарисовала образ из прошлого, и в нём я узнал прелестные черты госпожи Амано. Её большие медово-золотистые раскосые глаза, ровный, слегка веснушчатый нос и растянутые в улыбке розовые блестящие губы. Образ рассыпался, исчез, и нынешняя Рёко предстала передо мной такой, какая есть. Изрядно постаревшая, невзрачная и увядшая — она стала бледной тенью самой себя. Под тяжёлыми веками прятались тусклые глаза. Лицо покрылось морщинами. Свои некогда блестящие густые волосы Рёко затянула в небрежный узел на затылке, но такая нехитрая причёска не могла скрыть то, как сильно они поредели. Рёко была одета плохо, чего явно сама же и стыдилась: растянутый шерстяной кардиган, домашние брюки с болтающимися внизу коленными пузырями и стоптанные тапочки. Амано Рёко выглядела просто кошмарно. Но всё же…В ней, такой неказистой и жалкой, всё ещё сквозили его черты. Прошла целая вечность прежде, чем мы заговорили. — Я очень благодарна тебе за визит, — несколько неловко произнесла она и также неловко улыбнулась. — Прости за этот беспорядок. Её улыбка показалась мне вымученной, а голос — слабым, надломленным. Непросто же ей давалось моё присутствие. Уголки губ дёрнулись было вверх, но я сдержался. Это потом. Стараясь придать своему лице наиболее участливое выражение, я ответил: — Что вы, госпожа Амано! Всё в порядке. Да и за то, что приехал, благодарить не нужно. Я бы не смог не повидаться с вами перед вылетом. Госпожа Амано коротко откашлялась и кивнула, а я сделал вид, что с удовольствием пью чай. Так я хотел избавить себя от необходимости тянуть разговор. Чай, правда, оказался на редкость гадким — наверное, давно заплесневел, вряд ли хозяйка этого дома следила за свежестью продуктов. — Так давно не был в Кайто, — произнёс я, просто чтобы прервать гнетущее молчание и хоть как-то разговорить женщину. — Уже позабыл, где что находится… Конечно, мне хотелось задать вопрос в лоб, но, если честно, жалкий вид Рёко не позволял мне сделать это вот так сразу. К этому нужно было подобраться постепенно, решил я. К счастью, госпожа Амано не стала молчать дальше. На её лице появился проблеск заинтересованности. — Тебя давно не было видно. Твои тётя с дядей наверняка скучают. Как твои дела? Чем ты занимаешься? — Я и вправду давно не навещал их, никак не удаётся выкроить время. — Я поставил чашку на кофейный столик — пить невозможно эту дрянь — и принялся по порядку отвечать на заданные мне вопросы. — У меня всё хорошо. Вы, наверное, знаете, что я выучился в Токийском университете, на факультете искусств, как и планировал. Как только выпустился, решил остаться в Токио. Сами понимаете, в столице столько возможностей! При этих словах я проникновенно заглянул во внимательно наблюдающие за мной глаза напротив и изогнул брови. Рёко понимающе кивнула, и её пальцы на чашке сжались чуть сильнее. — Поначалу брал заказы, а сейчас у меня своя студия, — продолжил я, напустив на себя серьёзный вид. — Готовимся с командой к одной масштабной выставке. Я бы хотел, чтобы вы приехали на открытие. Это очень важный шаг для меня. Как всё будет готово, вышлю вам приглашение. — Я за тебя очень рада, — несколько отстранённо отозвалась Рёко, но я не удивился: наверняка она и так всё это знает, от господина Рюсэя. Или ей просто всё равно. — Я приеду посмотреть, если получится, конечно. Я тепло улыбнулся и подался вперёд. — Конечно. Буду ждать вас. Затем я умолк, оценивая произведённое моими словами впечатление. Я не сомневался, что она поверит. Рёко всегда мне верила. Она ведь всегда, с момента первой встречи, считала меня пай-мальчиком. Впрочем, я не лгал. Я и вправду отучился в Токийском, получил степень по живописи и довольно таки приуспел на этом поприще, а несколько месяцев назад, не без помощи господина Рюсэя, конечно, открыл собственную студию. Всё это правда. Вот только все эти годы я не приезжал в Кайто по другой причине. Как получил приглашение от университета, собрал вещи и уехал, даже не попрощавшись, как следует, с родственничками, что меня вырастили. Всё потому что я ненавидел этот город. Всеми фибрами души. Кроме того, что в Кайто когда-то жил Рин, в нём не было больше ничего хорошего. — Знаете, госпожа Амано, — добавил я после непродолжительной паузы. — Всё это не только моя заслуга. Сомневаюсь, что справился бы без помощи господина Рюсэя. Мы с ним очень сблизились с тех пор, как… Завершать фразу я вовсе не планировал. Вместо этого запнулся и состроил виноватое выражение лица. Люди делают так, когда в разговоре случайно касаются больной темы. Вместе с тем я с упоением наблюдал за тем, как гаснет и без того вымученная улыбка Рёко. Хотелось расхохотаться. Удивительно, какую бурю в душе человека может вызвать даже не произнесённое вслух имя. — Простите, — тихо сказал я, опустив голову. — Я не хотел… Рёко сложила руки на коленях, затем убрала их на подлокотники, затем снова на колени. Молча, нервно. Мои слова выбили из колеи, а ведь она так старалась держаться. Зачинающиеся в уголках глаз слёзы она тут же торопливо смахнула. Восхитительная. Сильная, не льющая слёзы по любому поводу, как, например, моя мать. — Всё хорошо, дорогой. — Сделав глубокий вдох, Рёко поспешила меня успокоить. — Не стоит извиняться. Всё равно я не перестаю об этом думать. Это её «дорогой» — как в старые добрые — неприятно резануло слух, но вида я не подал. Понимающе кивнул и, почувствовав, что время пришло, спросил осторожно: — Значит…вестей до сих пор нет? Рёко рвано помотала головой из стороны в сторону. — Нет. — Тон её стал жёстким. — Никаких. Для приличия, решил я, надо немного помолчать. Я опустил взгляд, с самым скорбным выражением лица. Как же тяжело скрывать своё счастье перед лицом человека, утопающего в своём горе! До волнительной дрожи мне захотелось скорее увидеть Рина. Я бы передал ему слова Рёко. Рассказал бы, какой ужасной она стала и страдает ровно так, как того заслужила. Он бы обрадовался и в награду мне, наверное, подарил бы мне особенно чувственный поцелуй. Ведь я исполнил его мечту. Рёко, несмотря на проницательность, которой всегда отличалась, однако не заметила никаких перемен в моём облике: ни блеска в глазах, ни нетерпения, которое, как мне казалось, сквозило теперь в том, как я сидел в этом вонючем продавленном кресле — приосанившись, готовясь встать и покинуть, наконец, этот, с позволения сказать, дом. Я знал: она бы никогда не подумала на меня. Почему-то именно мне она всегда доверяла. Думала, наверное, что я из тех, про кого говорят «‎и мухи не обидит»‎, что я хороший, послушный и всё такое. Ей в голову бы никогда не пришло, что это именно я подбил Рина сбежать, не оставив и весточки родной матери. Она подозревала всех — Тачи, Сакамото, Курамору, даже господина Рюсэя, которых всё это вообще не касалось. Ей стоило лишь один раз услышать от меня невинное «я и сам ничего не понимаю, Рин ничего мне не сказал», как все подозрения были отведены от меня тут же. Я торжествовал. Я смаковал вкус нашей с Рином победы. Оставалось лишь ещё немного поиграться. Несмело подняв взгляд на уставившуюся в одну точку Рёко, я тихо произнёс: — Я думаю, он вернётся. Никогда не перестану молиться об этом. Губы Рёко задрожали, однако она всё равно не заплакала. Взгляд её потеплел и наполнился надеждой. И, если я скажу, что в этот момент меня даже на секунду не кольнула совесть, не совру. Я даже гордился собой. Восхищался своей выдержкой, своим хладнокровием. Я распрощался с Рёко и, сердечно поблагодарив за встречу, тёплый приём и гадкий чай, отправился в аэропорт. По пути всё прокручивал в голове прошедшую встречу. Госпожа Амано, если подумать, неплохой человек, несмотря на то, что мать из неё получилась никудышная. Лишь по той причине, что когда-то она так хорошо относилась ко мне, я не мог ненавидеть её в полную силу. Я всё ещё помнил, как она встретила меня, уделила время нашему знакомству, даже угостила лимонадом и печеньем и радушно поинтересовалась, как долго я дружу с Рином, хотя могла этого не делать. Она сама впустила меня в самое сердце дома Амано, и за это я был бесконечно ей благодарен. И, всё же, совесть меня не кольнула. По двум причинам. Во-первых, это всё-таки была Амано Рёко. Та самая, что двенадцать лет назад коротала дни за многочасовым шоппингом и возвращалась домой с дюжиной пакетов с эмблемами именитых брендов, наверняка истратив за день кучу денег, а вечерами без зазрения совести в одиночестве выливала в себя один бокал вина за другим. Та, что выглядела безупречно всякий раз, когда я её видел — с салонной укладкой, идеальным макияжем и не менее идеальным маникюром. Будто вся её жизнь вращалась вокруг того, чтобы поддерживать завесу идеальности. И всё это, пока Рин не находил себе места. Пока он задыхался от невозможности что-либо изменить. А во-вторых, так желал Рин, а идти против него я не мог. Так было всегда. И, если честно, меня это полностью устраивало. Поэтому я не чувствовал к ней жалости. Мне было наплевать. По пути в Токио я глядел в иллюминатор, равнодушно наблюдая, как Кайто исчезает где-то внизу. В кармане куртки лежал замшевый мешочек, который я всегда носил с собой. Сунув руку в карман, я коснулся его. Я улыбался. Мечтательно и счастливо. И предвкушал грядущую встречу с Рином.

***

Очень долго я недооценивал влияние, которое события моего детства оказали на нашу с Рином историю. Я рассуждал так: всё, что было до него, неважно. Всё это — пыль. Для меня жизнь началась по-настоящему лишь тогда, когда я увидел Рина в первый раз. Но теперь, оглядываясь назад, понимаю обратное. Именно поэтому я хочу рассказать всё с самого начала. Моё раннее детство прошло в пригороде Сендая, в посёлке под названием Томия. Мой отец происходил оттуда же. В Томии он окончил школу и в восемнадцать лет уехал учиться в Фукуоку. Спустя два года там он встретил маму и, несмотря на категоричный отказ ее родителей, женился на ней и уже беременную увёз с собой в родной город. Они поселились в доме, который достался отцу от его почивших родителей, и спустя несколько месяцев на свет появился я. Хорошие воспоминания, связанные с отцом, я могу пересчитать по пальцам одной руки. Двух пальцев будет достаточно. Ну а всё остальное... Отец часто возвращался домой за полночь. От него практически всегда разило выпивкой, язык у него заплетался, сам он, шатаясь, подходил к маме и тянул к ней руки, а она всё пыталась его оттолкнуть. Вот это я помню хорошо. Резкий полуночный стук в дверь, мерзкий запах спирта и неясная речь — в этом весь мой отец. Ещё он был заядлым картёжником. Путался со странными людьми. Неделями пропадал и объявлялся как ни в чём не бывало. Я думал, что он в командировке — так мама объясняла мне его отсутствие. Но на самом деле, отец обычно валялся где-то на окраине города, около мусорных баков, напившись вдрызг. Очень скоро я понял, что нет никакой работы и никаких командировок. Жили мы крайне бедно. Отец не задерживался ни на одной работе надолго. Деньги у него водились, но их он, как правило, спускал на азартные игры и выпивку. На те небольшие суммы, что он выделял нам с мамой, мы питались. Скудно и редко, раз в день. Два — если повезёт. Чувство голода было моим постоянным спутником, и порой я не мог уснуть, потому что хотел есть. Больше ничего мы себе позволить не могли. Если бы отец не получил в наследство дом, то мы наверняка жили бы на улице. В семь лет я пошёл в начальную школу, и стало чуточку легче. Мама смогла выйти на работу. В школе кормили бесплатно, да ещё и формой обеспечили. Можно подумать, что детство у меня было кошмарное. Но, справедливости ради, стоит отметить, что бывали и хорошие времена. Иногда отец, повинуясь не ясно откуда появившемуся порыву стать хорошим человеком, бросал пить и устраивался на нормальную работу. Как-то раз даже подарил маме цветы, а мне велосипед. Мы ели по три раза в день. Мама готовила мисо-суп и тонкацу на второе, и мы ужинали за одним столом, как самая нормальная семья. Мама с папой разговаривали и смеялись, а я был просто на седьмом небе от счастья. Но надолго его не хватало. Рано или поздно отец возвращался к своим пьянкам, и с каждым разом всё становилось только хуже. Вообще, отец был вспыльчивый, но, когда напивался, то совсем зверел. Так однажды он впервые дал пощёчину маме прямо на моих глазах, да так сильно, что она ударилась об стену. Я бросился к ней и получил пинок в живот. Мне тогда было восемь лет. Протрезвев, отец долго просил прощения. Помню, как стоял на коленях перед мамой, обещал, что бросит пить. Клялся, что сделает всё ради нас. Но, спустя месяц или два, я, забившись под стол, с ужасом наблюдал за тем, как отец, схватив маму за волосы, бьёт её головой об пол, и по деревянным напольным доскам струится кровь. Пошевелиться я не мог, меня сковал страх. Память о боли, что я ощутил, когда он зарядил мне ногой в солнечное сплетение, была ещё слишком свежа. Мама похудела и стала нервной. Она ушла с работы и, пока отец пропадал, целыми днями проводила в постели. Она постоянно курила и часто плакала. Я её очень жалел и просил уехать вместе в Фукуоку, к моему дедушке, которого я, к слову, никогда не видел. Она никогда ко мне не прислушивалась. Когда мне исполнилось десять, отца не стало. Поздно ночью маме позвонили с больницы и сообщили, что он умер от ножевого ранения, ввязавшись в уличную драку. Мама тогда долго обнимала меня и рыдала, а я просто смотрел в одну точку, не чувствуя ничего. После смерти отца я и слезинки не проронил, хотя прекрасно понимал, что это значит. Я знал, что отца больше нет, что его больше не существует, и чем больше я прокручивал в голове эту мысль, тем быстрее во мне разворачивалось торжество. Я понял: это освобождение для нас с мамой. Так я думал тогда. На похороны пришли от силы человек десять. С родственниками отец давным-давно разругался. Пришли соседи и неизвестные мне отцовские знакомые. В тот день шёл снег, я стоял рядом с мамой, пока она, всхлипывая, укладывала его прах палочками в урну. Очень долго укладывала, будто не хотела с ним прощаться. А я лишь хотел скорее уйти домой. Напрасно я считал, что отныне мы с мамой будем счастливы. Кажется, это не входило в её планы. Состояние её только ухудшилось. Порой, возвращаясь со школы, я ловил себя на мысли, что однажды увижу её бездыханное тело. Как-то раз она прорыдала всю ночь напролёт и успокоилась только под утро. Тогда я так и не смог уснуть, а утром, зайдя в её комнату, увидел её спящей на кровати. Рядом лежала фотография со свадьбы, в красивой рамке. На этой фотографии они — совсем юные и счастливые, улыбаются, глядя в объектив — словно два призрака из прошлого. Я там тоже был — в мамином едва округлившемся животе. Если бы я только мог, я бы поделил фотографию, и сжёг ту часть, где изображён отец. Но мама бы очень расстроилась — у них с отцом больше не было никаких общих фото. Это меня раздражало. Я не понимал, зачем хранить воспоминания об этом человеке. Зачем его оплакивать. Ей стоило ненавидеть его так же сильно, как я. Мы могли бы начать с нуля, будь мама благоразумнее. Мы могли бы уехать подальше, и маме не пришлось бы больше бояться. Однако вскоре выяснилось, что отец оставил нам напоследок подарок — долг в три миллиона йен и залог на дом. Чтобы выплатить долги и выкупить дом, мама устроилась на вторую работу, а после и на третью. Она уходила на смену ранним утром и возвращалась глубокой ночью. С того момента я взял на себя обязанности по дому. Будучи предоставленным самому себе, я начал делать уборку, стирать и гладить одежду, а также научился готовить несложные блюда. Обычно я готовил на две порции и одну оставлял в холодильнике, чтобы мама могла поесть, когда вернётся. Мама оставляла мне карманные деньги. Мы подолгу не виделись, и таким было наше общение на протяжении нескольких месяцев. Помню, я мечтал о том, чтобы мама взяла выходной. Я хотел сходить с ней на фестиваль. Но время шло, а мама всё работала и работала. Я всё время был один. И так прошло два года. В двенадцать лет моя успеваемость значительно ухудшилась. Я часто прогуливал, потому что пытался заработать деньги и помочь маме. Конечно, ни на какую нормальную работу меня бы не взяли, приходилось браться за всё, что попадалось. Я раздавал листовки, мыл посуду в местных кафе, выполнял домашние задания за своих одноклассников за деньги. Всё, что удавалось наскрести, я тратил на оплату счетов и предметы первой необходимости. Дать денег маме я не мог, но всё же радовался тому, что отныне ей не нужно беспокоиться об отключении электричества и пустом холодильнике. Дом у нас отобрали, несмотря на все мамины усилия. Пока нас выселяли, я едва сдерживал нервный смех. Только двадцать минут назад у меня была своя комната, своя кровать, а теперь — ничего. У нас остались только сумка с вещами и урна с отцовским прахом, которую мама все эти годы держала у себя в комнате. У мамы под глазами залегли такие огромные круги, что, казалось, ещё чуть-чуть, и не видно будет глаз. Я попытал счастье снова, спросил её, поедем ли теперь к моему деду. Никаких других вариантов я не видел. Да и Фукуока, хоть я там ни разу не бывал, чем-то меня манила. Наверное, меня с самого детства тошнило от маленьких городов. Мама тогда сорвалась и накричала на меня. Потребовала, чтобы я больше никогда не заводил разговор о дедушке. Нам удалось найти комнату в нескольких кварталах от нашего бывшего дома. Хозяйка — одна одинокая бабка-кошатница — пообещала скидку на аренду взамен на помощь в быту. И жизнь продолжилась своим чередом. Так как отцовские долги мама не выплатила полностью, она снова пропадала на работе. А я снова прогуливал школу, пытаясь раздобыть денег, а когда возвращался домой, стирал, готовил, убирал, в том числе, за тремя бабкиными кошками. Особо ничего особо не изменилось, кроме того, что моё отношение к матери стало претерпевать изменения. Если раньше я любил и жалел её, то вскоре перестал испытывать к ней тёплые чувства. Я презирал её, ненавидел за слабость и тупое упрямство. За то, что не ушла, забрав меня с собой после первой пощёчины, за то, что проливала ночами слёзы, оплакивая своего поганого мужа, за то, что хранила его прах. Моя ненависть копилась и требовала выхода. Она прожигала меня так сильно, что я не мог спокойно спать. Поэтому я наконец сделал то, что давно хотел. Я взял урну, заперся в туалете, вытряхнул содержимое на белую гладь фаянса и смотрел, как отца, перемешанного с моей мочой, водоворотом смывает в трубу. Затем пустую урну вернул на место, даже не стал наполнять её песком, хотел, чтобы она заметила, чтобы знала. Но мама об этом так и не узнала. Она умерла, потому что «заработалась». Так это называется. Бабка, у которой мы снимали комнату, узнав о её смерти, горько плакала, прижимая меня к себе. И, хотя мы прожили у неё всего месяц с лишним и бабка была довольно ворчлива, в тот момент мне больше всего на свете хотелось остаться с ней. Моя тётя, мамина сестра, приехала вместе со своим мужем, чтобы организовать прощальную церемонию и забрать меня. Она плакала в самолёте на обратном пути в Фукуоку, плакала почти всю дорогу до Кайто. Господин Мацуда, тётин муж, только молчал и гладил её плечи. А я не плакал и тогда. Хотя, оглядываясь назад, я понимаю, что всё-таки любил маму больше, чем презирал. Любил, но плакать всё равно не мог. По дороге в Кайто меня терзали мысли о том, как бы всё сложилось, если бы мама не вышла замуж за отца? Что случилось бы, не поедь отец учиться в Фукуоку? Должен ведь быть ответ — для чего они встретились? Зачем всё это было? Я всё думал и думал об этом, когда Томия исчезала за поворотом, и, приземлившись в Фукуоке, я всё ещё не мог прогнать эти мысли из своей головы. В Кайто я оказался поздней осенью. Округа, усыпанная пожухшими листьями, навевала тоску. Тот день был зябким и сырым, а небо — мрачно серым и невыносимо тяжёлым. Я с тоской глядел в окно на приближающийся дом, и сердце у меня разрывалось от осознания того, что Сендай остался далеко позади. Я бы и дальше жил с чужой мне бабкой и ухаживал за её кошками. Или жил бы на улице, всё-таки доставать деньги я кое-как научился. Или поехал бы к дедушке. Но из подслушанных разговоров я узнал, что дед лет пять назад как умер, мама знала об этом, но мне почему-то не рассказала. Тётя была единственным близким родственником мамы, поэтому она и её муж собирались меня усыновить. Я их совсем не знал, но что-то меня насторожило с первой встречи. Например, то, что они не разговаривали со мной. Вообще. А говоря обо мне, делали это так, будто меня нет. Вскоре их отношение ко мне прояснилось, и это стало лишь одной из причин, по которым я страстно возненавидел Кайто и хотел покинуть его навсегда. Но, пока мы подъезжали к моему новому дому, где-то в глубине души я надеялся, что всё непременно наладится. До нашей первой встречи с Амано Рином оставалось два года. И, если бы я мог заглянуть в будущее, в тот самый апрельский день, когда Рин ворвался в мою жизнь, я бы жил только ради этого момента. Здесь я хочу остановиться. Потому что это, на самом деле, занимательно. Ответ на мой давний вопрос — как всё сложилось бы, если бы мама не вышла замуж за отца — пришёл ко мне только сейчас. Запоздало, но всё же пришёл — всё сложилось бы намного, намного хуже. Потому что тогда мама не родила бы меня. Я бы никогда не попал в Кайто. И никогда не встретил бы Рина. Поэтому я им обоим безмерно благодарен. Отцу-выродку и бесхребетной матери, которые сами того не ведая провели мне дорогу к Рину. Благодарен веренице событий, приведшей меня к нему. Моя жизнь не задалась с самого начала. Наверное, к совершеннолетию я бы покончил с собой. Но...всё сложилось как нельзя лучше. И я, откровенно говоря, думаю об этом с улыбкой на лице.