Солнечные блики в твоих медовых глазах

В тот день у меня не возникло никакого предчувствия. Жизнь шла своим чередом. Целыми днями я протирал штаны за партой, на переменах болтался с Мабучи, а затем возвращался домой и запирался в комнате, чтобы лишний раз не попадаться на глаза своей тётке. И так каждый день, кроме выходных и каникул, с тех пор, как я переехал в Кайто. Хороших воспоминаний у меня не прибавилось. Два года средней школы пролетели как один миг и совсем не запомнились. Я стал жить в доме семьи Мацуда. Их двухэтажный дом находился на пересечении улиц Мидори и Кавабата. Это был тихий приличный район, где дома мало чем отличаются друг от друга. Впервые оказавшись у семьи Мацуда, я почувствовал уют. У них было тепло, чисто и просторно. На первом этаже — гостиная с огромным диваном дорогого винного оттенка, креслами в цвет и телевизором. В гостиной тётя коротала вечера за просмотром телешоу. На стенах красовались многочисленные рамки с фотографиями: тётя в белом подвенечном платье и дядя в костюме с белой бутоньеркой — обоим лет по двадцать; они на отдыхе в Тайланде — тут им уже за тридцать; они на каком-то мероприятии дядиной родни. Позже к ним прибавятся фотографии с детьми. Рядом была столовая, где мы ужинали, рассевшись за длинным столом. Дверь на кухне вела в маленький внутренний сад, где тётя выращивала камелии. Ещё на первом этаже был дядин кабинет, где дядя часто запирался, чтобы поработать. На втором этаже были две спальни — большую занимали тётя с дядей, а в маленькой поселился я. Правда, пожил я в ней недолго. Когда родились двойняшки Аки и Айко, мне пришлось освободить спальню для них, а самому перебраться в комнату под мансардой. Комната эта использовалась для хранения старых вещей. Дядя перенёс весь хлам на чердак, а в мою новую комнату принёс футон. — Для кровати мало места, — коротко сказал он тогда. Со временем в комнате у меня появился небольшой комод, где я хранил одежду, а также стол и стул. Первое время я старался не попадать тёте с дядей на глаза. Приходя со школы, сидел у себя в комнате, пока не подходило время ужина. Тётя и дядя почти не разговаривали со мной, и мне приходилось изучать их, наблюдая со стороны. Так я узнал, что дядя работает директором местной фабрики по производству молочной продукции. Тётя же не работала, дни она коротала за уборкой, походами в супермаркет и готовкой. Как-то раз я увидел, что тётя вышивает панно. На следующий день кто-то пришёл к ней и, расплатившись, забрал вышивку. Мне стало любопытно, и, когда тётя отлучилась в магазин, я, словно вор, прокрался в гостиную, где она обычно вышивала, и стал рассматривать её ещё незаконченную работу. Это была вышивка с изображением горы Фудзи. В каждом стежке виднелись аккуратность и внимание к деталям, и это восхитило меня. Тётя появилась бесшумно. Желая объясниться, я честно сказал, что мне нравятся её работы. Она взяла вышивку в руки и, не глядя на меня, приказала возвращаться в свою комнату. Так во мне поселилось подозрение — тётя сторонится меня. Причина её холодности была мне непонятна. Может быть, её расстраивало, что я не помогал ей в быту? Наверное, ей было тяжело заниматься домашними делами, будучи беременной? Желая получить расположение тёти, я стал брать на себя некоторые дела по дому. Это оказалось неудачной затеей. — Оставь, я сама всё сделаю, — сказала как-то тётя, увидев, что я собираюсь вымыть полы. — В прошлый раз остались разводы. И голос её был подобен льду. Между тем шёл процесс усыновления. В детали меня не посвящали, но меня волновало только одно — фамилия. Я очень хотел избавиться от отцовской фамилии. Она мне никогда не нравилась — ни по звучанию, ни по значению. А вот фамилия Мацуда — совсем другое дело. К тому же, я наивно полагал, что получив её, стану частью семьи. — Я не против стать Мацуда, — волнуясь, признался я за ужином, когда вопросы, связанные с усыновлением, ещё не были урегулированы до конца. Дядя нахмурился. Тётя поджала губы. Приборы перестали звенеть, и повисла неловкая тишина. Всё это навело на мысль, что против были они. Тётя с дядей ничего на это не ответили. Я так и остался со своей старой фамилией. Вскоре причина их молчания стала мне понятна. Если кратко, то супруги Мацуда меня попросту ненавидели и едва выносили моё присутствие. Я был всего лишь обузой для них, лишним ртом, а для тёти — напоминанием о смерти сестры. Понял я ещё кое-что. В общем, когда я пошёл в кайтовскую школу, меня едва не оставили на второй год — из-за моей плохой успеваемости. Но всё обошлось — в школу меня приняли и дали время на то, чтобы улучшить отметки. Я занимался день и ночь, и в конечном итоге смог догнать свой класс, вот только мне никак не давалась математика. В конце триместра я получил тридцать два балла на контрольной. Тётю это, в общем-то, не волновало бы, если бы её не тревожили звонками со школы, с просьбой приехать и обсудить мою успеваемость. Необходимость со мной возиться — вот что так раздражало её. Она злилась всякий раз, когда звонили со школы, демонстративно рвала тетради, если находила в них ошибки, а за плохие результаты на контрольных оставляла меня без ужина. Однажды со школы снова позвонили. Я тогда был в саду — лежал на лужайке и рисовал в своём альбоме. Тётя нашла меня и обрушила на меня шквал ругани. Кричала, что я неблагодарный и ленивый, что от меня лишь проблемы. Увидев альбом, она выхватила его и отбросила в сторону. Я молча слушал, несмотря на то, что мне очень хотелось оправдаться. Я ведь и вправду старался. Перед тем, как выйти в сад, я несколько часов просидел за домашней работой. Но я ошибался, думая, что тётя говорит о математике. — Ты просто копия своего отца, — сквозь зубы проговорила тётя. Она сказала, что я такой же бестолковый, как он. Что я закончу, как он. Что она проклинает тот день, когда её сестра спуталась с таким отбросом, как мой отец. Лучше бы она меня ударила. До сих пор, вспоминая её слова, я закипаю от злости. Наверное, с того дня, каждый раз глядя на себя в зеркало, я сразу думал о сходстве. Такой же нос, как у него. Такие же глаза. Такое же вытянутое лицо. От мамы мне практически ничего не досталось. Как досадно. Неудивительно, что тётя, глядя на меня, видела ненавистного ей человека, что свёл в могилу её сестру. Но я тешил себя надеждами, что моё сходство с отцом заканчивается на внешности. Я пообещал себе, что никогда не стану таким паршивым отморозком, как он. Тёте я это не объяснил. Уже тогда я понял: такую предвзятость не убрать словами. Возразил я ей лишь однажды. За ужином тётя отчитывала меня за то, что под конец учебного года я ввязался в драку. Сидевший по главе стола дядя жевал свой тонкацу. Двойняшки лепетали что-то, пока тётя кормила их овощным пюре. Не буду лукавить: в драке я переборщил и разбил противнику нос. У меня у самого багровел синяк на скуле и кровила губа. Шуму-то было в школе. Я жалел о произошедшем — лучше бы стерпел издевательства, как терпел весь год до этого. Тётя всё говорила и говорила, а дядя поддакивал. Меня тошнило, потому что тонкацу был омерзительно жирным, и потому что меня снова сравнивали с отцом. Терпение лопнуло, когда тётя сказала, что я стану таким же алкоголиком и наркоманом. — Закрой рот! — не выдержав, закричал я. Тётя вздрогнула и уронила палочки, а двойняшки заплакали. Я тогда испытал прямо таки чистейшее удовлетворение. Казалось, вот-вот воспарю и вознесусь в небеса. Долго это приятное чувство не продлилось. Дядя поднялся с места, медленно подошёл ко мне и зарядил мне по лицу кулаком. Дядя был крупным мужчиной — неудивительно, что от удара я практически отлетел в угол и, стукнувшись головой об стену, рухнул на пол. Меня потом всё-таки стошнило, и я убирал за собой в полном одиночестве. Перед тётей пришлось извиниться. Постепенно я понял, что значило тогда их молчание — когда я сказал, что хочу взять себе фамилию Мацуда. В этой семье для меня не было места. Со временем и я закрылся в ответ. Я перестал жить в надежде, что когда-нибудь меня примут, и научился думать о них, как о чём-то временном. И не только о семье Мацуда. О школе, о Кайто. Город стал мне сиротским приютом, который я непременно покину. К концу средней школы я твёрдо решил, что после выпускного уеду навсегда. Возможно, по этой причине я не заводил друзей. Справедливо будет и то, что из-за моей мрачной наружности и нелюдимой натуры никто не горел желанием со мной общаться. Кроме Мабучи, разумеется. Познакомились мы в средней школе. Уж не знаю, с чего он взял, что мы поладим, но Мабучи не спрашивал, кто я такой, откуда и почему переехал, и это подкупило. Вместо этого он спросил, есть ли у меня компьютер. Компьютера у меня отродясь не было, и, устыдившись этого, я почему-то соврал, что мой компьютер сломался. Так мы начали тусоваться у Мабучи дома. Обычно он рубился в онлайн-шутеры, а я наблюдал. Самому мне играть в это не хотелось, да и смотреть тоже, но я использовал любой предлог для того, чтобы меньше времени проводить дома. Вряд ли я могу назвать Мабучи своим другом. Я многое о нём успел узнать. Будучи частым гостем в его доме, я нередко слышал, как ссорятся его родители. Я знал, что у Наото есть старшие братья, которые учатся в университете. Знал, что он влюблён в Нориаки Муцуки ещё с начальной школы, что не ладит с Имаи Юки и что у него аллергия на шоколад и астигматизм. Но вот что Мабучи знал обо мне? Только то, что я живу у своей тёти. И ещё то, что терпеть не могу Кайто. И, как раз таки из-за своей ненависти к Кайто, я не хотел привязываться к Мабучи, ведь когда я уеду, наша так называемая дружба останется позади. Закончив среднюю школу, мы оба поступили в Центральную старшую школу Кайто и попали в один класс. Пришло время задуматься о будущем. Мабучи давно решил поступить в университет Фукуоки, как его братья, а я понятия не имел, куда податься. Я даже не знал, чем хочу заниматься. По правде, меня не увлекало ничего, кроме рисования, но как этим заработать на жизнь? Одно я знал точно: я уеду из Кайто, даже если не поступлю в университет. Может быть, поживу какое-то время в Фукуоке, устроюсь на работу, а там будет видно. Время от времени я подрабатывал и копил заработанное, чтобы после выпускного купить билет на самолёт. Я часто засыпал, мечтая о будущем вне Кайто. Мне снилось, что я сажусь в самолёт, и он летит, унося меня прочь. Все те годы я жил в ожидании, думая о только о своём побеге. Это изменилось в тот самый апрельский день, когда в нашем классе появился он. Амано Рин. Классный руководитель, Кусакабэ-сэнсей, представлял нам новенького. Какой-то парень приехал из Токио и перевёлся к нам прямо посреди первого учебного месяца — вот что я услышал. Но я даже не взглянул. Новенький и новенький, подумаешь. Плевать. Но, стоило мне услышать его голос — мелодичный и мягкий, но с едва слышимой хрипотцой — рука моя дёрнулась, карандаш выпал из пальцев, и меня охватило неудержимое желание посмотреть на его обладателя. — Меня зовут Амано Рин. Пожалуйста, позаботьтесь обо мне. Такой была его первая фраза, коснувшаяся моего слуха. Я тогда не понимал — в силу глупости или неопытности, не знаю — что за чувство пробудила во мне эта встреча. Оно было сильнее всего, что я когда-либо испытывал — сильнее злости, сильнее ненависти. И чувство это прокатилось по всему моему телу — с головы до пят. Так происходит, когда судьба сталкивает людей, что предназначены друг для друга — теперь я это знаю. Но тогда я, конечно, подумал, что спятил. Иначе как объяснить, что я уставился на Амано Рина, как на восьмое чудо света, и весь урок то и дело на него поглядывал? Справедливости ради, смотрел на него не только я. Это и неудивительно, ведь он красив. Аккуратный овал лица, светлая кожа, ровный нос, чёрные блестящие волосы с падающей на лоб чёлкой и тонкие розовые губы, изгибающиеся в его фирменной улыбке — лёгкой и доброжелательной, но ничуть не заискивающей. И самое главное — миндалевидные глаза с удивительным медово-золотистым оттенком. Глаза, что скользнув по учителю и одноклассникам, мельком взглянули и на меня. Рин занял место на несколько парт впереди меня, и весь оставшийся урок я тайком его изучал, не зная, что вскоре это станет моим любимым занятием. Рин был высоким и выглядел старше своих шестнадцати лет, хотя фигура его тогда еще не утратила мальчишеской угловатости. За весь урок Рин ни разу не обернулся, только разок повернул голову, чтобы посмотреть в окно. В бледно-жёлтом свете утреннего весеннего солнца, косо льющемся из окна, он был похож на ангела. Прозвенел звонок, класс стал собираться, и ангел потонул в шумной толпе. Вытягивая голову, что есть сил, я пробирался через забитые учениками коридоры, чтобы не потерять из виду Рина. Следующим уроком была биология. Перемены не хватило бы на то, чтобы подойти к Рину и познакомиться, но я, наверное, и не осмелился бы. Наверняка дрожал бы голос. А на большой перемене после биологии я заметил, что к Амано стали подходить одноклассники. К обеденному перерыву я был крайне раздосадован — к Рину теперь невозможно было подступиться. Я даже пожалел о своей трусости. А ведь у меня впервые в жизни появилось желание подойти к кому-то первым. В обед я без особого аппетита ковырял свой бенто и вяло поддакивал Мабучи. Тот что-то говорил об учителях в старшей школе. Я особо не вслушивался, потому что мысли мои были заняты Рином. Настроение становилось всё тоскливее, болтовня Мабучи только действовала раздражающе. Но стоило ему упомянуть Рина, я тут же включился в разговор. — …Амано или как там его… — Что? — Эй, ты вообще меня слушаешь? — Мабучи нахмурился. Кусок курицы с его палочек упал обратно в бенто, и на белый рукав рубашки брызнул соус. — Говорю, этот Амано, похоже, теперь местная знаменитость. Не прошло и дня, а вокруг него уже все вьются. Вон, посмотри! В другом конце кафетерия, рядом с автоматами с напитками, стоял Рин. Кольцом его обступили одноклассники. Среди них я узнал вездесущего Тачибану Такаюки и его верного подпевалу Курамору Акайо. С ними были еще Сакамото Джун и Имаи Юки. Эти четверо всегда ходили вместе, как приклеенные, небось хотели завербовать к себе Амано. Но тут я заметил, что Рин смеется, пока Тачибана что-то ему рассказывает. А затем все пятеро заняли столик. Выходит, Рин был не против их компании. Это заключение оставило у меня в душе горький осадок. И с чего я взял, что он захочет общаться со мной? Зачем ему я, когда есть такие, как Тачибана — веселые, легкие, с кем можно поболтать и посмеяться? — Так и знал, что Тачибана к нему прилипнет, — разочарованно протянул Мабучи. — Да и девчонки все словно с ума посходили. Он не соврал — я еще на уроках заметил, что одноклассницы глаз не сводят с Рина, и все хихикают и хихикают. Правда, в отличие от Мабучи, до них мне не было никакого дела. — А тебе-то что? Из-за своей Му-чан переживаешь? — ухмыльнулся я, с удовлетворением отметив, что шея Мабучи тут же покрылась красными пятнами. — Она тут причем? — огрызнулся он, но горящие уши и пристыжённое выражение лица выдали его с головой. Временами я подкалывал Мабучи, но он, будучи по своей природе толстокожим, пропускал мои шуточки мимо ушей. Только если речь шла не о Нориаки. — Нориаки не из таких, — горячо запротестовал он, защищая имя любимой. — Она за парнями не бегает. — Ага, — просто согласился я, потому что устал от этого разговора. Влюблённость Мабучи в Нориаки брала начало еще с младших классов. Тогда Нориаки помогла ему с домашним заданием, и, по его словам, с этого началась его долгая безответная любовь. Мне он приказал под страхом смерти никому об этом не рассказывать, мол, признается ей сам, когда придет время, и я пообещал, что буду молчать. Но правда в том, что такие девушки, как Нориаки, не обращают внимания на таких, как Мабучи или, например, я. Они встречаются с такими, как Амано. А мы с Мабучи, так сказать, одного поля ягоды. Девчонкам мы не нравились. Наверное, осознание этого — какие мы, какой я — и расстроило меня, стоило мне увидеть Амано в окружении компании Тачибаны. Ведь Тачибана, Курамору, Имаи и Сакамото — люди под стать Амано. Это касалось всего: начиная тем, как мы выглядим, заканчивая тем, кем работают наши родители. Аккуратный гакуран из дорогой ткани и брендовые туфли против дешёвенького варианта формы, выданного школой, и старых затёртых кроссовок. Затёртые кроссовки как раз носили мы с Мабучи. По дороге домой, шаркая этими самыми кроссовками по асфальту, я много об этом думал. Вернувшись домой, я лег на футон, даже не раздеваясь, и долго лежал с закрытыми глазами, пока в голове калейдоскопом проносились события прошедшего дня. Амано. Амано Рин. Почему-то его имя хотелось произносить снова и снова — вслух, пробуя на вкус, и шепотом, будто заклинание. Хотелось открыть словарь и найти правильные кандзи. Расшифровать его, будто так я мог разгадать самого Амано. Тётя позвала ужинать. Сославшись на плохое самочувствие, я отказался от еды. Чувствовал я себя крайне странно, своему внутреннему смятению не мог найти определения и попытался чем-нибудь себя занять. Сделал домашнее задание, начал читать книгу, но сосредоточиться на ней удалось едва ли. Тогда я взялся за свой альбом и, заточив карандаш, вывел первые штрихи. Портрет Рина, который я нарисовал в тот вечер — самый первый — получился неплохим. Я бы даже сказал, хорошим. Я тщательно выводил его черты и с особым усердием прорисовывал его необычайно красивый разрез глаз. Мне показалось, что на рисунок ушло немного времени, но, когда я закончил, в доме погасили свет, и домашние легли спать. Закончив портрет, я почувствовал, что мне стало спокойнее. То странное чувство улеглось. Ложась спать, я отчего-то пребывал в полной уверенности, что теперь-то мой интерес к Рину угаснет сам собой. Должно быть, мой порыв связан с искренним восхищением его красотой? А я по глупости спутал это с чем-то другим. Так я думал тогда.