Солнечные блики в твоих медовых глазах

Вскоре приготовления к фестивалю завершились. Новость о том, что я буду художником-портретистом в кафе, разнеслась по всей параллели, во многом благодаря Тсукасе Наоми. Поймав меня однажды в коридоре во время перемены, она попросила меня попозировать для афиши. Вернее, вцепилась и не отпускала, пока я не согласился. Меня сфотографировали, и вскоре плакаты с моим изображением встречались практически на каждом углу школы. На афише я вышел угрюмым и не мог дождаться того дня, когда шумиха закончится и можно будет спокойно их сорвать. Радовало то, что, помимо них, всюду были расклеены афиши с лицом Хасабы Юрико — девочки с параллельного класса, которая на фестивале собиралась выступать с танцевальным номером. Как оказалось, сам Рин не состоял в комитете, соответственно, у меня не было повода обратиться к нему по организационным вопросам. Всё приходилось решать через Тсукасу. — Тебе ничего не надо делать! Просто сиди в кафе и жди, а мы будем привлекать клиентов, — проинструктировала она меня за день до фестиваля. — За портрет бери шестьсот йен, понял? И, пожалуйста, постарайся выглядеть презентабельно! Вечером перед фестивалем я, как прилежный ученик, постирал и тщательно погладил свой гакуран, старательно почистил кроссовки, а в рюкзак уложил принадлежности для рисования — краски, кисти, карандаши и бумагу. После этого лёг спать пораньше. К утру нужно было хорошенько выспаться, встать пораньше и как следует причесать свои вихры — не только из-за замечания Тсукасы, я и сам волновался, что совсем скоро окажусь в центре внимания. К тому же, я хотел, чтобы всё прошло гладко и я тем самым не подвёл Рина, который эту самую идею Тсукасе и предложил. Амано, к слову, скоро стал ходить в школу. Выглядел он отдохнувшим и свежим, снова коротко подстриг волосы. Увидев его в коридоре на днях, я поздоровался, но, так как было шумно и в тот момент к нему подошла Киритани, он меня не услышал. Поздоровались мы уже в классе, но Амано сразу прошёл к своему месту. Мы не разговаривали — ни о фестивале, ни о музыке, как в прошлый раз. Телефон молчал. Хоть мы обменялись номерами, чат с ним оставался пустым. Наверняка, думал я, он и номер мне свой дал лишь из вежливости. Так я понял, что ошибся — тот мой визит к нему домой ничего не изменил. Между нами всё ещё оставалась большая дистанция. Я начал засыпать, думая о том, что будет на фестивале, получится ли сблизиться с Рином там, стоит ли мне поблагодарить его потом отдельно за такую возможность. Да, определённо стоит. Вдруг на телефон пришло сообщение. «‎Удачи на фестивале!» Я потёр глаза — показалось, что ли? Но Рин мне и вправду написал. Пару минут я в изумлении таращился на светящийся экран. Медленно приходило осознание. Амано написал мне. Первым. Ещё и ночью. Как это вообще понимать? Я тут же набрал ответ, проверил, нет ли опечаток и, чуть помедлив, отправил: «Спасибо» В ответ Амано ничего не написал. Минут пять я размышлял, стоит ли написать ещё что-то, и решил, что стоит. Моё ответное сообщение было слишком коротким и сухим, что вообще Рин мог ответить на обычное спасибо? Второе сообщение ушло вслед за первым: «Как ты?» Рин ответил не сразу — ответ пришёл спустя полчаса. «Всё хорошо. Собираюсь спать.» Я закусил губу, думая, что ответить. Сна уже не было ни в одном глазу, хотелось зацепиться и продолжать диалог, пусть даже о сущих пустяках, хоть до утра. Так, о чём вообще я могу поговорить с Амано? Пока что из общего у нас была лишь музыка. Ну и пусть. Я написал, что мне понравилась одна песня и спросил, не знает ли он этого исполнителя. Название было такое: L’ArcenCiel — My Heart Draws a Dream. С телефоном в руке я провалялся до тех пор, пока не вырубился. Ответ так и не пришёл.

***

Кафе организовали в одном из самых больших кабинетов школы. Едва я пересёк порог, раздался оглушительный голос Тачибаны: — Вот и наш Пикассо! Увидевшая меня Цукаса в мгновение ока оказалась рядом, практически потащила в дальний угол кафе и усадила за стол. — Ты чего так долго? Всё вот-вот начнётся! — ворчала она. — Извини, пропустил автобус, — виновато объяснился я, потирая предплечье — Цукаса вцепилась в него до боли. Пробормотав что-то, она ушла, а я принялся оглядываться. В кафе кипела жизнь. Одноклассники передвигали столы и стулья, таскали коробки с продуктами и оборудованием, развешивали на стенах гирлянды. Один из них стоял за импровизированной барной стойкой в жилете и галстуке-бабочке и деловито вытирал стаканы. Несколько одноклассниц переоделись в костюмы горничных. Процессом приготовлений заправляли Цукаса и её напарник Нанами Кейтаро. Я принялся обустраивать рабочее место. Разложив принадлежности, выудил из сумки папку с рисунками и скотч — нужно было приклеить их на стену позади меня. Подошёл Тачибана, а с ним и Имаи, Сакамото, Курамору. Амано, как оказалось, ещё не пришёл. — Давай поможем, — улыбнувшись мне, предложил Курамору, и я принял помощь. Остальные, кроме Тачибаны, тут же присоединились. Мы вчетвером принялись расклеивать рисунки, стараясь разместить их как можно более симпатично. Вернее, делали это мы с Курамору, а Сакамото и Имаи крутились где-то рядом, приглаживали края рисунков, выравнивали складки на скотче, в общем, создавали иллюзию бурной деятельности. Тачибана лишь наблюдал. — А это обязательно делать толпой? — раздраженно крикнула Цукаса с противоположной стороны кафе, поверх голов снующих туда-сюда одноклассников. — Нам тут руки лишние не помешают! — Наоми-чан, так я ж говорил, я весь твой! — Тачибана нахально улыбнулся и послал ей воздушный поцелуй, в ответ девушка нахмурилась. — Ты уже разбил четыре стакана, я тебе ничего не доверю, — цыкнула она и с недовольным лицо отвернулась, чтобы дать кому-то очередное поручение. — Я уже натаскался с утра этих коробок, — проворчал Сакамото негромко, чтобы Цукаса не услышала. — Весь в пыли теперь. Она же только нас и грузила. Имаи, соглашаясь, хмыкнул. — Согласен. Наконец, когда рисунки закончились, мы все отошли на пару шагов назад, оценивая получившуюся картину. Выставкой это, конечно, назвать можно было едва ли, но получилось лучше, чем я ожидал. Я выбрал свои самые лучшие работы — зимний пейзаж, портрет женщины, натюрморт и многое другое. Разумеется, портреты Рина брать не стал. Поглядеть на всё это пришли все, кто был в кафе. Столпившись у стены, они разглядывали рисунки — кто-то подходил близко и долго смотрел, кто-то коротко поглядел и ушёл по своим делам. Многие, включая Курамору, Сакамото и Имаи, хвалили меня, одаривали восхищёнными взглядами, хлопали по плечу. С непривычки я от такого внимания засмущался. Тачибана же, посмотрев на рисунки, подошёл ко мне, положил руку на плечо и негромко сказал: — Чего-то не хватает. — И чего же? — спросил я с вызовом, отстраняясь. Тачибана взглянул мне прямо в глаза, снова, так, как он любил делать — как живой сканер. Уголок его рта дёрнулся. Мои ладони сами по себе сжались в кулаки — пусть только попробует намекнуть на портреты Амано. Однако Тачибана отошёл на пару шагов, почти театрально обвёл рукой картины, стол и стул и, снова скорчив невинное выражение лица, произнёс громко, теперь уже так, чтобы слышал не только я: — Мольберта, конечно! Какой ты, нахрен, художник без мольберта? И расхохотался, совсем, как идиот. Наверное, от того, что на миг увидел в глубине моих глаз страх разоблачения. Я отвернулся — не мог смотреть больше на этого идиота. — А у тебя есть с собой мольберт? — с надеждой в голосе спросил Курамору. — Да, вот сейчас с кармана достанет, — фыркнул Имаи. Я ответил спокойно: — Нет, у меня нет мольберта. Тачибана вдруг просиял. — У меня идея! Ну-ка пошли, поможешь. И, утащив с собой недоумевающего Курамору, куда-то убежал. Некоторое время спустя они вернулись. У меня челюсть отвисла, когда я увидел, что они притащили — большой, деревянный мольберт. Самый настоящий, профессиональный. Поставив его рядом с моим столом, Тачибана присел отдохнуть — мольберт, видно, был тяжёлый. — Это мы у художественного клуба позаимствовали. — Ну, вообще-то мы его просто взяли, — замялся Курамору, нервно поправляя сползшие с переносицы отчки. — Всё-таки нужно было спросить разрешения у Хайтани Юджи, Тачи. — Да его в глаза никто не видел. Кто он вообще? — закатив глаза, возразил Тачибана. — Ну, спросят, скажем, что для благого дела. — Спасибо, — сказал я, чувствуя слабый укол вины по отношению к Тачибане. — Да не за что, — беззаботно протянул он. — Теперь ты художник, а не какой-то позёр. Вскоре фестиваль начался. Цукаса почти что пинком выставила Тачибану за дверь — раздавать листовки на входе и завлекать посетителей. Сакамото поставили у входа — встречать гостей и отводить к столикам. Курамору и Имаи, не состоявшим в комитете, никакой роли не досталось, поэтому они отправились на концерт, который организовывал параллельный класс. Я закрепил бумагу на мольберте. Попробовал сделать зарисовку. Сначала было непривычно, но вскоре я приноровился. С мольбертом рисовать было гораздо удобнее, и я мысленно поблагодарил Хайтани Юджи, кем бы он ни был, за то, что в его отсутствие вытащить такую штуку из художественного клуба оказалось проще простого. Постепенно начали приходить посетители — ученики, учителя, даже родители. В кафе подавали чай, кофе, содовую, коктейли и готовые десерты. Никто не заказывал портрет. Я продолжил зарисовку, чтобы чем-то себя занять и не поддаваться волнению. Вскоре пришёл Мабучи, сел рядом и стал трещать над ухом, рассказывал о том, как прошёл концерт. Фестиваль был в самом разгаре, а я всё ещё не сделал ни один заказ, и Мабучи, как истинный друг, принялся зазывать посетителей. Подходя к занятым столикам, он с жаром рассказывал о том, что у них есть уникальная возможность заказать портрет всего лишь за шестьсот йен. Это сработало — вскоре ко мне выстроилась очередь. Следующие пару часов я непрерывно работал. Когда десятый по счёту портрет был готов, у меня уже разболелась рука, а на столе образовался целый ворох купюр. Я планировал сделать перерыв, отдохнуть, перекусить, а заодно и прогуляться и посмотреть, нет ли нигде Рина — я его всё ещё не видел. Но, не успел я встать, как на стул передо мной кто-то опустился. Из-за мольберта я не увидел лицо. — Привет, нарисуешь меня? — прозвучал смутно знакомый женский голос. Отодвинув мольберт, я чуть не ахнул от удивления — то была та самая девушка в магазине, на которую я тогда залип. С длинными чёрными волосами и родинкой на подбородке. Та самая, которую я потом представлял. — Д-да, — ответил я, чуть смутившись, потому что очень некстати вспомнил о том, что делал после встречи с ней. — Конечно. — Хаякава Аяно, — сказала она. — Третий год старшей школы. Зови меня просто Аяно. Я представился. Принялся закреплять на мольберте чистый лист. Аяно пригладила волосы, улыбнулась, на щеках у неё появились ямочки. — Что мне делать? — спросила она, улыбаясь немного смущённо. — Просто позируй, — ответил я неуверенно: все, кто подходил до этого, даже ничего не спрашивали. — Можешь улыбаться, если хочешь. Аяно с готовностью кивнула, а я принялся за работу. В отличие от других моделей, с Аяно я себя чувствовал напряжённо и даже хотел, чтобы вернулся Мабучи — поразвлекал бы нас обоих разговорами. Но он отправился помогать Тачибане с листовками, хотя вовсе не должен был этого делать. Напрягал меня не только тот факт, что я когда-то представлял Аяно в не самом хорошем ключе, даже не зная её имени, будто она могла узнать об этом по глазам. Я чувствовал странное смятение, поскольку всё время, пока я рисовал, Аяно пристально смотрела на меня и улыбалась. Я даже подумал: может, у меня на лице краска? — Это всё ты нарисовал? — спросила Аяно, прерывая затянувшееся молчание. Я кивнул, она продолжила: — Красиво. У тебя настоящий талант. Знаешь, моя подруга, Юи — член художественного клуба, им как раз нужны новые ребята. Не хочешь вступить? — Да, я уже… Я осёкся, поскольку краем глаза заметил, что в кафе появился Амано. Более того, он сидел за столиком с Киритани и Нориаки и, повернувшись, смотрел на меня. Как долго — не знаю, я был занят рисунком. Может быть, дольше, чем я предполагал. От этой мысли у меня чаще забилось сердце. Некстати я вспомнил вчерашнее — то, как я, совсем не в тему, отправил ему название песни, лишь бы продолжить общение, а он просто ничего не ответил. Почему? Посчитал меня странным придурком? Я пересёк черту? Я случайно выронил карандаш. Чтобы достать его, пришлось нырнуть под стол. — Всё нормально? — взволнованно спросила Аяно. — Да, да. — Добравшись до карандаша, я тут же всё внимание вернул к рисунку, чтобы ненароком не столкнуться снова взглядом с Рином. Однако вскоре на плечо легла его тёплая рука. Я изо всех сил заставлять себя не подавать виду и продолжать работу, хотя от плеча по всему телу побежали волны мурашек. Амано одобрительно хмыкнул, оглядев выставку. — Прости, что не помог тебе с выставкой, — негромко сказал он. — Сам недавно приехал… — Всё нормально? — не удержавшись, выпалил я, стараясь тоже говорить тише. Сам я не совсем понимал, что именно имею ввиду — то, что он так долго не появлялся или нашу неудавшуюся переписку. Наверное, я имел ввиду вообще всё… Рин, чуть помолчав, ответил: — Да. И я на миг почувствовал — сам не знаю, как это объяснить — что он всё понял. Может, по взгляду, может, по тону. Но он понял, что я имел ввиду, без лишних слов. Я заставил себя вернуться к работе. Глядя на Аяно, продолжил её рисовать. И, хоть перед глазами было её лицо — настоящее и нарисованное — думал я только о Рине, что стоял позади, о том, как его рука всё ещё лежала на моём плече. В груди разливалось тепло. Рин спросил — и меня, и Аяно — принести ли нам воды. Аяно вежливо отказалась, я же согласился. Я планировал закончить портрет и потом, когда Амано вернётся, побыть с ним наедине, может, даже прогуляться. Я уже думал предложить ему это, но случилось то, от чего сердце у меня буквально пропустило удар. Дыхание рядом с моим ухом, ненавязчивый парфюм, медовые радужки справа, на уровне моих собственных глаз, совсем близко, ладонь Рина опирается о край стола, к плечу едва прикасается вторая, загипсованная, и чуть хрипловатый низкий голос, который не то говорит, не то шепчет: — У тебя всё отлично получается, не волнуйся. Всего миг. А затем всё прекратилось — он ушёл. Доводя до ума портрет Аяно, я старался прогнать из головы настигнувшее меня наваждение: то, что сделал Амано, ничего не значило. Просто прикосновение, просто слова поддержки. Ничего особенного. Об этом даже и размышлять не стоит. Вскоре я развернул мольберт к Аяно. — Готово. — Это прекрасно, — с восхищением произнесла она и, пошарившись в сумочке, извлекла из неё тысячу. — Сдачи не надо. Твоя работа заслуживает большего. Я принял купюру, сомневаясь, стоит ли мне это делать, не настоять ли на том, чтобы сдачу она всё-таки взяла. Подоспел Мабучи. Я как раз собирался вручить Аяно портрет. — Ты... — медленно проговорила она и явно не спешила уходить. — Ты не хочешь обменяться номерами? — Зачем? — спросил я. Спросил, потому что тупил. Потому что девчонки раньше никогда не просили у меня номер. Тем более, красивые и те, что старше меня. Аяно немного замялась. Зато Мабучи всё прекрасно понял. — Записывай! — воскликнул он и продиктовал Аяно мои цифры раньше, чем до меня дошло, что происходит. Аяно хихикнула и, ещё раз поблагодарив за рисунок, ушла. У Мабучи были круглые глаза и возмущённое выражение лица. — Зачем? — передразнил он меня. — Ты дурак? Я не понял, почему это я дурак и почему вообще нужно было вклиниваться в разговор и раздавать мой номер. Времени на размышления не было, поскольку вернулся Рин, вот только он был не один. С ним пришла Киритани, а следом и Нориаки. Вручив мне бутылку воды, Амано спросил: — Нарисуешь Нориаки? Шанс на то, чтобы побыть с Амано наедине, пропал. Нориаки уже устроилась на стуле передо мной. Мабучи, видимо, решил заделаться моим ассистентом и ответил вместо меня: — Да, конечно, конечно, он нарисует! Делать было нечего, я начал приготовления. Мабучи, который не мог упустить шанс поболтать с Нориаки, устроился рядом и начал свои неловкие попытки завязать с ней разговор. — Тебе ничего не нужно делать, — щебетал он. Щёки у него розовели, а сам он был как на иголках: то встанет, то сядет, то скрестит руки на груди, то сунет в карманы. В общем, выглядел и вёл себя, как полный идиот. — Просто сиди и...эм, ну, будь собой. Амано и Киритани отошли поодаль. — Будешь весь день тут мельтешить? — зло прошипел я Мабучи, надеясь, что Нориаки не услышит. Он в ответ бросил на меня прямо-таки щенячий взгляд, и я сжалился. Так уж и быть, раз ему так сильно хочется побыть рядом со своей любимой. Рисуя Нориаки, я не мог отделаться от тревоги. То ли это было из-за Мабучи, то ли от того, что Амано и Киритани в моём поле зрения сидели за столиком и мило общались, и с лица Киритани не сходила улыбка. Последней каплей стало то, что она громко рассмеялась и прикоснулась к его плечу, будто бы невзначай. Тогда я и сам не заметил, как сильно надавил на карандаш, грифель сломался. Пришлось точить. — Что-то не так? — спросила Нориаки с некоторой надеждой в голове. Улыбка у неё была натянутая — так я понял, что Мабучи её достал своей трескотнёй. — Нет, с чего бы, — отрезал я. Получилось резко, даже грубо. Тут же пожалел об этом — девчонка-то тут вообще не при чём. — Слушай, давай я попозже подойду, ладно? — сказала она, поднимаясь с места. — Мне позвонить нужно. Виновато улыбнувшись, она ретировалась под разочарованный и тоскливый взгляд Мабучи. — Вот чёрт! — ругнулся он и метнул в меня гневный взгляд. — Не мог бы ты вести себя чуточку милее со своими моделями, а? Она убежала от тебя в страхе! Я и сам был почти на взводе, так что не упустил возможности сорваться на Мабучи так же, как и он — на мне. — Она убежала от твоего трепливого рта, дурень. — Ты просто бесишься, что рисовать пришлось её, а не Киритани, да? — зло прошипел Мабучи. — Заткнись. Воспоминание о моей лжи о Киритани отозвалось чувством стыда. Вот так оно теперь будет всплывать, в подобных стычках с Мабучи, которого я бессовестно ввёл в заблуждение. Ничего не ответив, он надулся и ушёл. Вскоре Рин с Киритани покинули кафе, бок о бок. На стул передо мной плюхнулся Нанами. — Нарисуешь ме... — Шестьсот йен, — отрезал я и выбросил в рядом стоящую урну карандашные стружки.

***

К тому времени, когда закончился фестиваль, рука чуть ли не отваливалась. Собрав свои вещи, я отнёс вырученные с портретов деньги классному руководителю, оставив себе то, что мне причиталось за материалы, затем вернулся к мольберту. Кафе закрылось, одноклассники теперь возвращали кабинет в его обычное состояние. Цукаса с Нанами выглядели самыми довольными — видать, всё прошло на ура. Мабучи видно не было, хотя после фестиваля мы с ним планировали порубиться в Street Fighter. Я не стал звонить — пускай обижается, сколько влезет. Мольберт я решил отнести на место сам, надеялся, что встречу там этого Хайтани Юджи, объяснюсь насчёт того, что взял мольберт без спроса, и заодно узнаю, планируются ли в клубе занятия. Кабинет художественного клуба находился в новом крыле. Это было вытянутое прямоугольной формы помещение, несколько заставленное и пропитавшееся запахом краски. В углу напротив входа толпились мольберты на любой вкус и цвет — деревянные и металлические; большие и маленькие; новенькие, начищенные и старые, дряхлые, с разболтавшимися креплениями. Были холсты — и изрисованные, и пустые. На широком подоконнике, тянувшемся вдоль окон, весь художественный скарб: краски, банки с кистями, растушевки, мастихины, палитры и прочая мелочь. На первый взгляд — чья-то мастерская, если бы не кривоватые ряды парт и висящая на дальней стене меловая доска с какими-то надписями. На учительском столе — ворох альбомных листов, бумажек и чей-то раскрытый блокнот. Как будто кто-то только что сидел за этим столом и вышел куда-то на пять минут. Вернув мольберт на место, я подошёл ближе к столу, разглядел надпись. Мелом было коряво выведено: Mr. Haitani. Мне вдруг стало жутко интересно, кто же такой этот человек. Так и подмывало заглянуть в блокнот, но я сдержался. Решил подождать, всё равно никуда не торопился. Прошло десять минут. Вскоре и двадцать. А Хайтани всё никак не появлялся. Тогда до меня дошло, что он мог уже давно уйти. А, может, и вовсе не приходил, и такой бардак на столе — для него дело привычное. Я хотел было уйти домой, но на телефон пришло сообщение. ‭«Ты где?‭» Это был Рин. Следом еще одно. ‭«Подойди к северной части стадиона. Курилка.‭» Недолго думая я рванул туда, куда сказал Амано. Там, на небольшой полянке в тени деревьев, стоял он в окружении привычной компании. Амано и Имаи курили. — Мы идем в Юдзуку, давай с нами? — спросил Рин, едва я показался. — А…что это? Хоть я и смотрел на Рина, реакция остальных не ускользнула от меня. Имаи с Сакамото молчаливо переглянулись. Курамору мельком взглянул на Амано. Тачибана удивлённо приподнял брови. Я понял сразу: Рин ни с кем не согласовал это приглашение. — Там подают отменный хаката рамен, — объяснил Курамору. — Мы разве не в KFC идем? — рассеянно спросил Имаи, вдавливая окурок в землю носком кроссовка. — Хотя...как-то пофиг. Мне тоже было всё равно — в Юдзуку, в KFC, да хоть в школьную столовку. И всё равно было на мнение остальных — если Амано захотел, чтобы я пошёл, то я просто не мог отказаться. Не мог и не хотел. — Я пойду, — сказал я. Рин просиял. — Так, сейчас гляну, какой маршрут… — начал было он, доставая телефон. — Ого, Рин, у нас что, пополнение? — прервал его Тачибана. Атмосфера вдруг резко изменилась. Все смотрели на Тачибану. Он стоял, сунув руки в карманы, его взгляд был железно прикован к Рину. И, хотя он улыбался, улыбка эта больше походила на оскал. Амано нахмурился, но лишь слегка. — Что? — переспросил он. — Говорю, у нас пополнение? Кого ещё позовём? Амано, пропустив мимо ушей сарказм, спокойно ответил: — Я втянул его в эту историю с фестивалем, хочу отблагодарить. А что, ты против? Тишина давила на уши. Я видел, как у Тачибаны играли желваки — до того сильно он сжал челюсти. Однако улыбаться не перестал. Лишь поднял руки в обороняющемся жесте и замотал головой. — Нет, не против. Просто неожиданно. Думал, ты хотя бы скажешь. Амано промолчал. Молчали и все остальные. Я почувствовал удовлетворение от этой картины и восхитился тем, как повёл себя Рин. Не стал даже оправдываться. Словно так было заведено: он принимает решение, а остальные им следуют. Невольно я задавался вопросом — а что случилось бы, скажи Тачибана, что он против? Как бы поступил Рин? На чью сторону бы встал — мою или Тачибаны? Тогда я боялся узнать ответ на этот вопрос. — Ладно, погнали уже, — вздохнул Имаи, которому, судя по выражению лица, вся эта сцена порядком надоела. — Да, я есть хочу, — сказал Тачибана, видимо, стараясь сгладить неловкость. — Весь день работал, вообще-то. И мы двинулись в сторону выхода со стадиона. Поравнявшийся со мной Сакамото по-дружески похлопал по плечу. — Вот кто работал весь день, — смеясь, сказал он. — А ты, Тачи, просто бумажки раздавал. — Я был про-моу-те-ром! — чётко, специально по слогам проговорил Тачибана, явно задетый. — Если бы не я, хрен бы кто в это кафе зашёл. А ты вообще чё делал? Весь день у двери стоял, как истукан. — Я был метрдотелем. — Метр...чё? Чё это за хрень вообще? — Это тот, кто встречает посетителей у входа и провожает к столику, дубина. — А, бездельник, короче, — заключил Тачибана. Парни продолжали препираться всю дорогу под раздражённые вздохи Имаи и оба заткнулись только, когда он на них наконец наорал. Курамору тут же включился: видно, не хотел, чтобы все трое переругались. Амано шёл рядом со мной, но мы почти не разговаривали. Он только спросил, не нарушил ли я его планы своим приглашением. Между нами повисла какая-то необъяснимая неловкость, полагаю, из-за слов Тачибаны. Хоть они и не поссорились, и Рин не выглядел рассерженным, он казался чересчур молчаливым и погружённым в свои мысли. Меня так и тянуло спросить, всё ли хорошо. Но я спрашивал себя: а имею ли право? Может, не моего ума это дело? Вдруг, как накануне вечером, перейду незримую черту — ступлю туда, куда не стоило — и Амано тут же закроется? Тогда я только-только начал догадываться об этом его свойстве. День клонился к закату, а меня обуревала усталость. Я решил отложить размышления в долгий ящик и насладиться моментом. Ведь, по правде, я радовался тому, что иду с ними в Юдзуку. В глубине души мне было жутко приятно идти вот так вместе большой шумной компанией, слушать перебранки ребят. Мне нравилось видеть Амано рядом с собой, его профиль, едва уловимую печаль в его глазах, которая пряталась, стоило ей показаться, за слабой улыбкой. Видеть то, как тонут в его золотистых глазах блестящие огни вечернего Кайто. Наверное, в тот момент я впервые в своей жизни ощутил счастье.