Солнечные блики в твоих медовых глазах

Пока я добирался до дома, подошло время ужина. Есть не хотелось. Обычно тётя не настаивала, чтобы я обязательно ужинал вместе со всеми, и чаще всего я ел один поздно ночью — всяко лучше, чем находиться рядом с тётей и дядей за одним столом. Сбросив в прихожей кроссовки, я хотел было тихо подняться к себе, однако едва поднялся на ступеньку, из столовой послышался громогласный дядин голос: — Иди сюда. Нехотя я поплёлся в столовую, мрачно размышляя о том, за что мне прилетит на этот раз — уроки пока не прогуливал, замечаний от учителей не получал. В столовой было шумно — звенели приборы, хныкали дети. Тётя возилась с Айко — она ревела каждый раз, когда её пытались кормить, и всячески отказывалась от еды. Аки, напротив, ел вообще всё, но, стоило ему увидеть, как плачет сестра, он тоже начинал всхлипывать, так, за компанию. Тётя была более нервная, чем обычно, дядя невозмутимо поглощал свою порцию, не пытаясь помочь жене с ребёнком. — Помой руки и за стол, — резко бросила мне тётя, едва завидев меня в дверном проеме. Я повиновался, прошаркал на кухню и быстро ополоснул там руки. Пакет с гостинцами от госпожи Амано я оставил там на столешнице. Тётя зашла на кухню следом за мной и, конечно же, сразу его заметила. — Что это? — Был у друга, — ответил, я безразлично пожав плечами. — Его мама угостила. Тётя вперила в меня сердитый взгляд. — В гости ходишь? А учиться тебе не надо? Я промолчал, хотя возразить так и подмывало. Что, чёрт возьми, я снова сделал не так? Айко наконец успокоилась, и ужин проходил в напряжённом гнетущем молчании. Раньше тётя с дядей хотя бы переговаривались между собой, обсуждали новости, соседей, родственников, детей, но в тот вечер была иная атмосфера. Это стало понятно по поджатым губам тёти, угрюмому лицу дяди, по общей нервозности в их движениях. Мне даже подумалось, а не умер ли кто? Потом я всё же догадался: они хотели мне что-то сказать, не зря ведь позвали за стол. Но это что-то выходило за рамки обычного. Если бы я что-то натворил, мне уже, не стесняясь в выражениях, клевали бы голову с двух сторон. Мне доставляло особое удовольствие наблюдать за тем, как эти двое мучаются, молча переглядываясь. «‎Давай, говори» «‎Нет, ты говори» А сам я мысленно перебирал возможные варианты: может, они решили отдать меня в интернат, так сказать, с глаз долой? Или вообще — в сиротский приют? Наконец, спустя целую вечность, заговорил дядя: — Ну, и когда это прекратится? Я немного опешил, так как понятия не имел, о чём речь. Дядя сверлил меня своими тёмными глазами из-под густых нахмуренных бровей, а в голосе его звучали угрожающие нотки. Свои массивные кулаки он держал перед собой в замке и пальцами потирал костяшки, будто готовился, в случае чего, дать мне тумака. — Что именно? — спросил я самым нейтральным голосом. Дядя нахмурился ещё сильнее, тётя беспокойно заёрзала на стуле. — Ты уже второгодка, — гудел дядя. — Закончилась беззаботная жизнь. Планируешь браться за ум или так и будешь дурака валять? Звонил классный руководитель, говорит, ты в художественный клуб вступил. Что это вообще такое? Вилка в руке больно впилась в ладонь — до того сильно я её сжал. Классные руководители старались держать родителей в курсе о внеклассных успехах учеников в том числе, так что необычного в этом звонке не было. Я сам оплошал, записываясь в клуб, не учёл, что тётя с дядей узнают. Да я даже не прикинул, какая у них может быть реакция. — Ты что, в школу картинки малевать ходишь? — Дядя издевательски хохотнул. — Ты что, маленький? Тебе уже восемнадцать, в конце концов. Я отвёл взгляд от дяди, поскольку еще чуть-чуть, и меня начало бы трясти, и, чтобы не потерять контроль над собой, я стал смотреть на хлопающего глазками Аки. Ответил равнодушно: — Семнадцать. — Что? — переспросил дядя. — Мне семнадцать исполнилось в мае, — сказал я громче. Дядя заморгал, будто слышал какую-то нелепицу. — У тебя же день рождения в сентябре, — произнес он, и угрожающие нотки в его голосе стали интенсивнее. — Нет. Двадцать восьмого мая. Повисло молчание. Но ненадолго. Дядя, конечно, смутился, но лишь слегка и постарался виду не подать. Для него признать свою неправоту, особенно перед малолеткой, вроде меня, было смерти подобно. А вот тёте явно стало не по себе. Её глаза бегали, а руки неловко мяли салфетку. Впрочем, я никогда не винил их за то, что они не знают, когда у меня день рождения. На самом деле, я его вообще никогда не отмечал. — Ясно, ну, в общем. — Дядя отхлебнул чай, наверняка чтобы дать себе время собраться с мыслями, и продолжил: — Надеюсь, мою мысль ты понял. Ты уже взрослый парень, а голова забита чем-то не тем. На кой тебе этот дурацкий клуб, если на носу подготовка к выпускным экзаменам? — Меня приняли туда формально. Клуб не действует, — устало объяснил я, и лжи в моих словах, в целом, не было. Дядя, судя по всему, такого поворота событий не ожидал. Наверное, думал, что я начну отнекиваться и отстаивать своё право на посещение клуба. Но я почти видел, как в его голове крутятся шестерёнки — раз уж начал отчитывать, то нужно довести до конца. — Как думаешь, — продолжал он. — Какие у тебя вообще шансы поступить в университет, учитывая твои нынешние оценки, а? — Наверное, невысокие. Я спокойно ждал, когда дядя закончит свою нотацию, и апатично глядел на ребёнка напротив меня. Тот пристально смотрел на меня в ответ так, как присуще маленьким детям. Классно, наверное, быть младенцем: сидишь себе, пускаешь слюни, ни о чём не думаешь, пока взрослые вокруг ведут какие-то непонятные серьёзные разговоры. С дядей я спорить не собирался, думал, пускай скорее скажет, что хочет, и отпустит меня в свою комнату. — А получить стипендию — тем более! — рявкнул дядя, хлопнув ладонью по столу: он всегда так делал, когда хотел выглядеть властно и убедительно. — Подумай сам, сколько в стране умных ребят, которые с детства из кожи вон лезут ради стипендии. А всё потому что получить её ой как непросто, а цены на образование растут с каждым годом! Вот тогда я стал догадываться, к чему клонит дядя. Молчавшая до этого тётя вдруг подала голос и подтвердила мою догадку. — Об этом надо думать уже сейчас, — ледяным тоном произнесла она. — И усиленно заниматься, а не тратить время на пустяки. Ты уже думал насчёт специальности? Холодные глаза тёти сузились. По взгляду я понял: заикнусь про рисование — и мне не сдобровать. Выбрал наиболее безопасный вариант. — Экономика, наверное. Тётя моргнула, но свой цепкий взгляд не отвела. Я понял — не поверила. — Это хорошо, — сказала она, всё же немного расслабившись. — Выбирай университеты, где есть достаточно бюджетных мест и общежитие. Иначе о высшем образовании можешь забыть. — Миллионы за тебя платить никто не собирается, — фыркнул дядя. — Ладно, — просто ответил я, не желая пререкаться и вообще продолжать этот разговор. Стало ясно, почему они были такие напряжённые. Мне почему-то хотелось рассмеяться: с чего они вообще взяли, что я чего-то подобного от них жду, если я никогда ничего у них не просил? Как эти дураки могли вообще подумать о том, что я захочу быть им настолько обязанным? Сначала я хотел оставить всё, как есть. Заверить их, что обязательно возьмусь за ум, всё сделаю, чтобы получить стипендию. Но потом понял: не скажу, что думаю, и все последующие три года буду как под колпаком. Тётя будет постоянно звонить в школу и справляться о моих успехах, и если я где-то оступлюсь, снова придётся выслушивать лекции. Такие изменения сулила за собой жизнь второгодки — но тётя с дядей делали это вовсе не потому что желали для меня светлого будущего, просто хотели, чтобы я поскорее стал самостоятельным и покинул их дом. И, так как цели наши по сути совпадали, я решил кое-что прояснить. — Знаете, — начал я. Дядя снова напрягся, тётя вскинула на меня взгляд. Разговаривать с ними ощущалось, как ходить по минному полю: оступишься — конец. — Не беспокойтесь об этом. Я уеду отсюда, как только закончу школу, независимо от того, поступлю в университет или нет. Я давно принял это решение. Хуже всего было то, что я не мог предугадать реакцию. Звук тикающих часов в тишине звучал, как обратный отсчёт на бомбе — вот-вот рванёт. Вот-вот прилетит дядин кулак, а стены зашатаются от громкой ругани. Но этого не произошло. Изумлённые взгляды тёти и дяди пересеклись между собой. Тишину прервало неловкое дядино покашливание. — И куда…куда же ты поедешь? — с сомнением спросил он. — Ты же в курсе, что все твои родные…они… — Лежат в могиле, — закончил за него фразу я, с удовольствием отметив, как неуловимо вздрогнула тётя. Потупив взгляд, добавил, чтобы смягчить: — Ну, вернее…Погибли. Знаю. Я, наверное, поеду в Сендай. Если никуда не поступлю, устроюсь на работу. Токио упоминать не стоило. Дядя бы просто поднял меня на смех. Сказал бы, что единственное, что меня ждёт в Токио — это судьба попрошайки в метро. Дядя смерил меня оценивающим взглядом. — Что ж, — вздохнул он так, будто разговор этот страшно его утомил. — Сам знаешь. Только давай без иллюзий. Пора взрослеть. С этими словами он подвинул тёте пустую чашку — мол, налей ещё. Тётя поспешно ретировалась с ней на кухню. Разговор завершился. Я не съел и половины своей порции, задерживаться за столом смысла не было. — Спасибо за ужин, — коротко поклонившись вернувшейся тёте, сказал я. — Пойду к себе, надо подготовиться к урокам. — Вот-вот, — гаркнул дядя. — Мыслишь в правильном направлении. Покидая столовую, я бросил короткий взгляд через плечо. Дядя выглядел довольным и умиротворённым: воспитательная беседа, глядите, удалась на славу, и даже кулаки в ход пускать не пришлось. С наслаждением он взялся за вторую чашку чая. Тётя же, напротив, показалась мне встревоженной. Разговор, который должен был устранить её треволнения, казалось, только усилил их. Я пересёкся с ней взглядом лишь на долю секунды, но этого оказалось достаточно, чтобы увидеть странную горечь в её глазах, о причинах которой я мог только догадываться.

***

Как только я запер дверь своей комнаты, на меня навалилась жуткая усталость. Если так подумать, день выдался чересчур насыщенный — сначала я сам подошёл к Тачибане и ребятам, затем сорвался в Такэру к Амано, а в довершение ко всему ещё и этот неприятный разговор, который был нужен скорее дяде для успокоения души, чем мне. Несмотря на то, что на слова дяди я плевать хотел, всё же в них имелось здравое зерно. Хоть к началу старшей школы я кое-как подправил оценки, всё равно оставался посредственным учеником и в классе в рейтинге успеваемости из раза в раз оказывался на последних местах. Поэтому получалось, что дяде я немного слукавил: шансы у меня не невысокие, а ничтожно маленькие. И, конечно, как бы я ни распинался о том, что мне плевать, поступлю я в университет или нет, я не мог не признать: хотелось бы поступить, получить стипендию или хотя бы скидку на обучение. Куда лучше переехать в общежитие и каждый месяц получать какие-то средства на жизнь, чем ехать в никуда, где никто не ждёт — неважно, Сендай это или Токио. Остаток вечера я посвятил изучению университетов. Выбирал, по наставлению тёти, те, что выделяли больше всего бюджетных мест и имели своё общежитие. Те, что подходили по этим критериям, записывал в блокнот. Но, честно говоря, это было чрезвычайно скучное занятие, которое я выполнял скорее из надобности, а не из искреннего желания и интереса. Закончив с этим, я вбил в строку поиска имя, которое ещё с поездки в Такэру сидело в мыслях. Амано Рюсэй Как я и предполагал, Амано Рюсэй был довольно известным. Поиск сразу выдал несколько ссылок со статьями про него и интервью. Фотографии дали понять, что это именно тот человек, которого я видел на снимках в доме Амано, хотя фото в интернете были свежее. У постаревшего господина Амано — худое лицо с ярко выраженными скулами, смугловатая кожа, опущенные уголки губ и узкие серьёзные глаза. Каштановые волосы, которые со времён молодости прилично отросли, уже подёрнуты сединой и закреплены на затылке неброским аксессуаром. Практически ни на одной фотографии он не улыбался, а просто смотрел в камеру, сложив руки в замок перед собой. В одной из статей я прочёл его биографию. Родился он в семье музыкантов и с самого детства проявлял склонности к разным видам искусства: рисование, танцы, игра на музыкальных инструментах. Закончил Токийский университет, а именно — факультет изящных искусств. После этого долгие годы занимался живописью и скульптурой, пока наконец его творения не стали пользоваться спросом. В статье написали также и о личной жизни Рюсэя: он женился на женщине по имени Арагаки Рёко, и у них родился сын. О самой Рёко в статье упомянули вскользь: что она занимается дизайном интерьера и моделированием одежды. На фотографии с торжественного открытия Рюсэем собственной студии в Токио — он и Рёко, оба статные и благородные, а маленький Рин стоит между ними и скромно глядит в камеру. Студия была названа — тут я невольно улыбнулся — Rinyoko. А под фото маленькая подпись: две тысячи пятый год. Семь лет назад. Рину тогда было десять. И мне тоже. И тогда я, разглядывая фотографию, вдруг подумал, как же по-разному мы провели то время. Где-то в центре Токио этот чистенький ухоженный розовощёкий малыш держал за руку своих любящих родителей, пока журналисты щёлкали затворами фотокамер, в то время, как в богом забытом поселке Томия другой ребенок, тощий, запуганный и хилый, смотрел, как его запитый отец запинывал до крови его потерявшую волю к жизни мать. И хоть ни Рин, ни Рёко, ни Рюсэй в этом виноваты не были, горькая обида, которой я сам же и стыдился, разливалась где-то в глубине души. Я закрыл вкладку со статьёй, чтобы больше не терзать себя. Решил вместо этого посмотреть, что же вообще создаёт господин Рюсэй. И, потратив на изучение его творчества несколько часов, я понял, что в искусстве ни черта не разбираюсь. Я умел только одно: рисовать то, что вижу. То, что понятно и просто. А все эти непонятные абстрактные фигуры, хаотичные разводы красок на холсте, из которых состояли работы Рюсэя — для меня всё это выглядело, как чужой незнакомый язык. Глаза стали слипаться, и перед сном я решил проверить напоследок профиль Рина в Mixi, по привычке. Моему удивлению не было предела, когда я обнаружил на его странице новую публикацию, сделанную совсем недавно, буквально через пару часов после моего ухода. «И как я мог не замечать его раньше?» Сердце ёкнуло аж до боли. И успокоилось, когда я увидел, что имел ввиду Рин — фотография обложки альбома The Smiths, того самого, о котором я говорил в тот день, её он прикрепил к посту. Тачибана уже успел оставить свой комментарий. «Готов поспорить, ты слушал это на виниле, потому что модник» — написал он в своей привычной манере. Амано ему не ответил. А я долго смотрел в экран, будто, помимо загадочной строчки, вот-вот появилось бы что-то ещё, затем выключил компьютер и лёг спать. Жмуря глаза, чтобы скорее уснуть, отчаянно старался убедить себя, что в своей публикации Рин безо всякого скрытого смысла имел ввиду именно альбом. И ничего больше. Так ведь?

***

На следующий день во время обеденного перерыва к нам с Мабучи внезапно подошёл Тачибана. Этого я никак не ожидал, так что неловко поперхнулся. Мабучи похлопал меня по спине, не заметив, что такая реакция вызвана появлением одноклассника. — Здорово, ребятки, как вы? — беззаботно спросил Тачибана и сел за наш стол, рядом с Мабучи и напротив меня. Мабучи, который уже пообедал, занимался домашним заданием, но не упустил повода с Тачибаной потрещать о том, о сём. Я не торопился встревать в разговор, меня больше волновало, зачем этот парень вообще к нам сел, если в дальнем конце кафетерия его ждали дружки. Подноса с собой у него тоже не было — значит, не поесть пришёл. — Слушай, — наконец обратился он ко мне. — По поводу вчерашнего… Мабучи, смекнув, что поговорить хотят со мной, а не с ним, тактично уткнулся в свою тетрадь, но я-то прекрасно понимал, что он ловит каждое слово. — Вчера я что-то сглупил. — На губах Тачибаны играла улыбка, а выражение лица было несколько виноватым. Он рассеянно лохматил свои волосы, пока говорил. — Рин сказал, что ты заходил. А я тут вспомнил: я же тебе даже не дал его адрес. Ты меня извини, ладно? Краем глаза я увидел, как на меня мельком взглянул Мабучи. — За что ты извиняешься? — ответил я, стараясь держать лицо. — Я ведь и так не спрашивал. — Как за что? — удивлённо переспросил Тачибана. — Ты ведь спрашивал о Рине. Судя по всему, ты хотел навестить его сам, а я предложил пойти вместе. Мне следовало просто сказать тебе адрес. Ты, наверное, долго блуждал? Взгляд Тачибаны выражал обеспокоенность, но что-то в его лице — что-то, что он хорошо маскировал — вызывало у меня ощущение, что этот парень не так прост, каким хочет казаться. Он искренен или притворяется? И, главное, с чего вдруг извиняется за то, что не сделал то, что и не должен был делать? — Нет, я быстро нашёл нужный дом, — ответил я твёрдо, не сводя с Тачибаны пристальный взгляд. — Так что не стоит извиняться. — Мне правда очень жаль, — продолжил настаивать Тачибана. С этими словами он сердечно прижал руку к груди и приподнял брови домиком. Ситуация начала раздражать — я ведь уже сказал, что всё в порядке, чего он этим добивается? Ещё чуть-чуть, и на колени встанет. Но вместо этого Тачибана спросил: — Точно? — Ага. Ответом стала широченная улыбка, вроде как неподдельная. Затем, к моему облегчению, он поднялся с места, собираясь уйти. — Что ж, ладно… Но, конечно же, он не мог уйти просто так.. — К слову, скоро ведь фестиваль, — начал он, одарив меня своей сияющей улыбкой. — Триместр начинается с праздника, разве не клёво? В разговор включился Мабучи. — Ага, а ещё глава комитета Цукаса, — поддакнул он, глядя на Тачибану. Мабучи, как я заметил, вообще не упускал повода поболтать с ним — то ли им самим заинтересовался, либо просто в друзья к Амано набиться хотел. — А это значит, что всё будет на высшем уровне. Ты состоишь в комитете, кстати? — Да. — Тачибана взглянул на Мабучи коротко, так же, как и ответил, и снова уставился на меня. — Рин по секрету сказал, что ты у нас будешь звездой вечера. На миг у меня перехватило дыхание. Стоило больших внутренних усилий не показать виду. Мабучи поглядывал на меня с выпученными глазами — ему я ещё не рассказал о своём участии в фестивале. — Эм, ну, типа того, — пробормотал я, пряча глаза. — А ещё выставку твоих картин организуем, — просиял Тачибана, как ни в чём не бывало. — Для создания атмосферы в кафе самое-то. Как ни крути, Рин просто кладезь гениальных идей! Готовь поспорить, ты уже подготовился, небось целую стопку его портретов собрал? — А? — машинально переспросил я, не сразу сообразив, что только что услышал. — Говорю, ты, наверное, целую стопку портретов собрал, — не моргнув глазом, повторил Тачибана. Только теперь он улыбался как-то хищно, а цепкие глаза, казалось, прожигают во мне дыру. Я заморгал — послышалось? Или во мне с новой силой разгорается паранойя? Я посмотрел на Мабучи, но на его лице не было недоумения. — Да нет, пока особо не готовился, — ответил я, стараясь держаться непринуждённо. Тачибана сунул руки в карманы, коротко хохотнул. У меня чесались руки, хотелось пульнуть в него чем-нибудь увесистым — глядишь, тогда стёрлась бы эта ухмылка с его лица. — Понятненько, — пропел он. — Тогда постарайся и выбери самые лучшие, хорошо? Не дождавшись ответа, он развернулся и вальяжной походкой отправился к своим дружкам. А у меня по спине пробежал холодок. Только когда он скрылся за спинами других учеников, я расслабился. Всё это время я словно на иголках сидел. — Так, это что сейчас было? — ошарашенно прошептал Мабучи. — Ты это тоже услышал? Друг нахмурился. — Что это за кафе с портретами? Почему ты участвуешь? Ты же ненавидишь такое. И почему ты был у Амано? И с каких это пор вы с Тачибаной и Амано общаетесь? — Нет, я про… В этой горе вопросов, которой меня завалил Мабучи, отсутствовал ключевой, и я сделал вывод, что, скорее всего, мне и вправду послышалось. Я просто всякое насчёт него насочинял себе, и вот результат. Вот только меня не покидало грызущее чувство, что в мою голову вторглись без предупреждения и прочитали мысли, как личный дневник. Мабучи доставал меня остаток обеденного перерыва. Пришлось рассказать обо всём — о фестивале, об идее Амано насчёт кафе, о визите в его дом. Умолчал я только об одном — что навестил Рина просто так. Солгал, что мне понадобилось по учебному проекту с ним скоординироваться, благо теперь мы с Мабучи учились в разных классах, и поверить в эту ложь было легко. Остаток дня присутствие Тачибаны слегка напрягало. Он обычно сидел где-то на предпоследней парте, и я — возможно, так проявлялась моя паранойя — в тот день затылком чувствовал его взгляд. Иногда мне слышался его смех, когда он разговаривал с Имаи, и невольно я думал, а не смеются ли они надо мной. Мотивы его оставались для меня туманными. То издевается, бросая странные неоднозначные фразы, то извиняется за то, в чём даже не виноват. Лучше бы за то, что альбом мой тогда забрал, извинился. И, если подумать, до того, как Тачибана мне рассказал, я ведь не знал, что Амано живёт в Такэру. Быть может, тогда, в разговоре, он специально об этом упомянул, хотел проверить, а пойду ли я к Рину один? А номер дома не сказал, чтобы я побродил, поблуждал, а извинился, поскольку стало совестно? Может, он вообще каким-то образом добрался до Такэру раньше меня и наблюдал из окна своего дома, как я, словно бродяжка, хожу по запутанным улицам? Но, с другой стороны, у каждого дома там, помимо номера, есть именная табличка, я бы так или иначе нашёл нужный… Эти мысли не выходили из головы весь день, по дороге домой и дома, когда я уже делал домашнее задание, я всё ещё думал о Тачибане. Аж тошно стало. Крутились мысли и о предстоящем фестивале. К нему я даже не начинал подготовку. Более того, я даже жалел, что вообще дал своё согласие. Кроме портретов Рина, у меня было не так много хороших рисунков, которые не стыдно показать. Я достал их и разложил на полу, все свои рисунки, и стал рассматриваться. Тогда я с удивлением обнаружил, что нарисовал очень много портретов Рина. Самые ранние мне уже не нравились — в них чувствовалась неуверенная рука, а нарисованный угадывался не сразу. Последние были хорошие — проработанные, аккуратные, более профессиональные. А главное — в них читался Рин. Не просто черты его лица. Его выражение, глубина в его глазах, даже та самая лёгкая усталость, которую он, как я надеялся, показывает только мне. Я нежно провёл рукой по рисованной щеке, словно так мог дотронуться до самого Рина. И сердце вдруг отчаянно защемило. Лишь поспешно убрав рисунки и зарывшись лицом в подушку, я понял, почему стало так больно: в портретах Амано Рина, которых у меня было слишком много, и в том, что я, как бы сильно этого не хотел, не смог бы устроить выставку, на которой показал бы только их.