Солнечные блики в твоих медовых глазах

Рин оказался прав. Мы успели, вернулись аккурат в тот момент, когда экскурсия завершилась. До того, как показались учителя, мы с Рином смешались с хлынувшим из дверей замка потоком учеников и обменялись улыбками — все прошло гладко. Вскоре нас отыскал Курамору и отчитал Рина за выключенный телефон, меня — за то, что не отвечал на сообщения. Сакамото ворчал, что мы не позвали их с собой и обрекли на скучнейшую в мире экскурсию. Тачибана лишь ухмыльнулся, увидев нас вдвоем, но, что удивительно, ничего не сказал. У Амано было довольное выражение лица, словно он только что провернул аферу века, но оно быстро испарилось, стоило учителю Кусакабэ подойти к нам. Как оказалось, наше отсутствие все-таки было замечено, вот только к самому концу экскурсии. Рин тут же взял всю вину на себя, солгав, что мы, на самом деле, вышли из замка только полчаса назад, из-за его плохого самочувствия, и территорию не покидали. Выдуманной клаустрофобии Рина оказалось достаточно, учитель вроде как поверил. Правда, план чуть не потерпел крах, когда Курамору с Имаи, услышавшие о клаустрофобии, не сдержались и прыснули — Амано, который живет в громадном доме, но вечно торчит в одной только комнате с наглухо задернутыми занавесками, и клаустрофобия? Я сам едва сдерживал смех, глядя, как Рин шикает на друзей в попытках заставить их замолчать. Но все обошлось, и Кусакабэ-сан лишь отчитал нас за то, что не предупредили его лично, но не стал вменять наказание. Поужинали мы в местном ресторане, а после учителя повели нас на улицу Шимотори. Никто не горел желанием возвращаться в отель. Все рвались повидать знаменитую торговую аллею. Курамору, основательно подготовившийся к поездке, взял на себя роль гида для Тачибаны. По дороге он рассказывал разные интересные факты о Кумамото с таким жаром, что мы все с упоением его слушали. — Это как Сибуя, только поменьше, — добавил он в конце, и Тачибана активно закивал. Имаи, обернувшись, бросил Амано: — Как успехи с Хайтани? — Пока никаких, не представился случай, — покачав головой, ответил тот. Имаи ухмыльнулся и вытянул шею, высматривая куратора. Найти того оказалось несложно — его вихрастая голова возвышалась над остальными. А рядом маячила темноволосая макушка учительницы Сато-сан. Мне стало любопытно: не устала ли женщина от постоянного сопровождения коллеги? Сумерки постепенно опускались на город, и улица Шимотори вскоре предстала перед нами, людная и шумная, залитая мягким светом уличных фонарей. Мерцали неоновые вывески кафе и магазинов. Пахло чем-то вкусным — сладкие карамелизированные каштаны, свежее тесто, жареное мясо… Столпотворения школьников, включая нас, шумные компании студентов, парочки, что неспешно прогуливались вдоль торговых рядов, местные жители, наверняка вышедшие вечером за покупками — казалось, яблоку негде упасть. Всюду звучали разговоры, смех, среди всего этого гомона слышалось бренчание гитары — где-то выступали уличные музыканты. В общем, жизнь била ключом. Курамору с Тачибаной потеряли голову от разнообразия уличной еды. Курамору, как и планировал, попробовал басаши. Тачибана же все никак не мог определиться с тем, что ему съесть. — Мы же только что поели, — мрачно заметил Имаи, наблюдая за тем, как Тачи, нахмурившись, разглядывает еду. На прилавке стояла тарелка с аккуратно разложенными на ней светло-желтыми нарезанными дольками. Я не понял, что это — больше всего походило на ломтики картофеля, только с вырезанными в них отверстиями. — И? — Тачибана закатил глаза и обратился к продавцу. — Прошу прощения, а что это такое? — Караши-рэнкон, — громко, практически гордо заявил продавец — пожилой мужчина с густыми седыми усами. Должно быть, понял сразу, что мы не местные. — Корень лотоса, внутри начинка — паста из горчицы и мисо. — О, звучит прикольно! — Тачибана просиял и стал рыться в кармане в поисках кошелька. — Дайте два! Дождавшись Тачи, мы продолжили прогулку вдоль аллеи. Движение по улице было затруднительным из-за толпы, но не ощущалась никакой суеты. Помимо ларьков с едой, нам попадались магазины одежды и шумные идзакаи. Добрались до прилавков с сувенирами. Там продавались украшения, статуэтки, магниты на холодильник, амулеты и прочая мелочь, в основном ручной работы. Но всеобщим вниманием завладел магазин, целиком и полностью посвященный Кумамону. Там-то и начался настоящий балаган. Всем хотелось купить что-нибудь на память о поездке. Ученики обступили прилавки так плотно, словно собирались скупить все. Курамору встал в очередь, чтобы успеть купить себе брелок с Кумамоном, пока все не разобрали. У Тачибаны пропало настроение — караши-рэнкон оказался горьким и несъедобным. Сжалившись над ним, Имаи даже не поскупился купить для него содовую, чтобы перебить вкус горчицы. Пока ребята ждали своей очереди, я пошел дальше, неспешно рассматривая прилавки, и наткнулся на магазин, который, как мне показалось, все обходили стороной. Во всяком случае, двери не открывались то и дело, как у остальных, а за витриной виднелся приличный чистенький, но пустой, за исключением продавца и парочки посетителей, салон. Подойдя ближе, я понял — это что-то вроде антикварной лавки. По аккуратной витиеватым шрифтом выведенной надписи на латинице, которая красовалась на вывеске, и по тому, как держится продавец, я практически предвидел, какие цифры можно увидеть на ценниках. Заходить не стал, просто посмотрел через стекло — стало любопытно. Первым в глаза бросился набор для каллиграфии: старинная кисть с ручкой из резного чёрного дерева, свиток с изящной росписью, тонкий флакон с чернилами — все аккуратно уложено в обтянутый бархатом ложемент, помещенный внутрь деревянного ящика с золотыми уголками. Рядом — изящно раскрашенная шкатулка из древесины, с инкрустацией перламутром, с семью миниатюрными фигурками из слоновой кости. На табличке рядом надпись — «Окимоно, Семь богов счастья». И это еще не все — курильница для благовоний, портсигар с чернением и золотым вензелем, комплект старинных серебряных ложек… Но затем я заметил художественный набор. Его я увидел случайно, когда, собираясь уходить, скользнул взглядом по магазину еще раз. Он был помещен в большой стеклянный ящик, который запирается на ключ. Решив посмотреть поближе, я зашел в магазин. Продавец, окинув меня коротким взглядом, тут же вернулся к своим делам. Вблизи набор выглядел невероятно. Чего только стоила коробка, выполненная из лакированного темного дерева — руки так и чесались провести ладонью по гладкой поверхности. Но содержимое восхищало не меньше. Набор пастели, каждая палочка которой обёрнута в тонкую бумагу тишью с мелкими надписями, обозначающими оттенки. Цвета редкие, такие не найти в обычных художественных магазинах — глубокий индиго, охристый песчаный, мягкий дымчатый серый, серебристый оттенок, напоминающий лунный свет. Рядом — старательно заточенные, графитовые карандаши разной степени твёрдости, с золотым тиснением на корпусах, деревянная ручка для туши с набором тонких стальных перьев, акварельные краски и небольшой флакон с натуральным гуммиарабиком. Я рассматривал набор так, словно тот был сделан из золота. Такое я только на картинках в интернете видел, даже не верилось, что вижу это собственными глазами. Такой набор нельзя просто так купить, такое хранят в музее или, в лучшем случае, передают по наследству. — Вау, — не удержавшись, тихо выдохнул я. — Это лимитированная коллекция, — повысив голос, заметил продавец, явно уловивший мое восхищение. — Шкатулка выполнена из лакированного палисандра. Пастель фирмы Sennelier. Ручка для туши из мадагаскарского эбена, очень плотная древесина, крайне устойчива к влажности. — А, вот как, — пробормотал я растерянно, так как и половины сказанного не понял. Палисандр, эбен? Я и слов-то таких не знал. — Прошу вас, не трогайте тут ничего руками! — внезапно воскликнул продавец. — Прошу прощения! Я отпрянул от витрины и вздрогнул от внезапно прозвучавшего рядом голоса. Это был Рин. Оказывается, вошел в магазин следом за мной, а я и не заметил, увлекшись созерцанием набора. — Всё так красиво, что руки сами тянутся! — Амано отошел от витрины и состроил нарочито виноватую мину, от которой меня начало пробирать на смех. — Заслушался вас и совсем забыл, простите меня! Продавец недовольно хмыкнул, но все же продолжил разглагольствовать с крайне важным видом, словно всю жизнь ждал этого момента. — Сейчас лопнет от гордости, — прошептал Рин, закатывая глаза. Не знаю точно, услышал ли продавец, однако после этого он поутратил энтузиазм, а вскоре и вовсе умолк, принявшись за чистку фарфорового чайного сервиза. Скорее всего, услышал — вид у него стал весьма оскорбленный. — Пойдем отсюда, — бросив последний взгляд на витрину, предложил я и направился в сторону выхода. — Не трогайте руками! — передразнил продавца Рин, когда мы оказались на улице, и расхохотался. — А что страшного случится? Мир рухнет, что ли? — Вещи в этом магазине явно не из дешевых, — объяснил ему я. — А этот парень, скорее всего, обычный продавец, а не владелец. Если что-то сломается, наверняка вычтут из его зарплаты. Рин фыркнул. — Да брось, этот набор заперт на ключ. Я бы не смог сломать его, даже если бы захотел. Этот парень. — Он показал пальцем через плечо. — Просто боялся, что мы запачкаем стекло. Ну, запачкали бы, и что? Всё равно он с утра до вечера полирует витрины. Это его работа. — Забудем, — нахмурившись, отрезал я. Рин осекся, продолжать не стал. — Тебе этот набор понравился? — посерьезнев, спросил он. — Ну, вещь красивая, — уклончиво ответил я, даже не желая знать, сколько такой набор стоит. Вернувшись к остальным, мы остановились у киоска с украшениями ручной работы. Народу поубавилось. Рядом крутилась стайка девчонок с нашего класса. Я стал тупо рассматривать браслеты и колечки, сам не зная, зачем. Появилось какое-то гнетущее чувство. Я и сам не понимал, что такого случилось. Из-за набора? Из-за того, как разговаривал с нами тот продавец? Или из-за того, как вел себя с ним Амано? Будто почувствовав мое настроение, он подошел ко мне ближе и тихо спросил: — Почему расстроился? — Я не… Рин положил подбородок мне на плечо. Я растерянно заозирался — вдруг кто увидит…Но раз он так делает, значит в этом ничего странного нет? Женщина-продавец, показывавшая девочкам ассортимент, окинула нас заинтересованным взглядом, и я машинально повел плечом, мягко отстраняясь. — Я не расстроился. — Расстроился, — словно передразнивая меня, повторил Рин. Я начал злиться. Бесило, что женщина-продавец смотрит. И шум улицы Шимотори тоже стал бесить. Но больше всего раздражало, что я не умел прятать перемены в настроении и что Рину не стоило особых усилий меня читать. — Я же вижу, — настаивал он. — Сказал же, все нормально! — резко ответил я. Амано открыл было рот, собираясь что-то сказать, но не успел — Кейко, одноклассница, что стояла с другой стороны прилавка, увидев Рина, громко его окликнула. — Амано-кун! — крикнула она, взмахнув рукой в знак приветствия. — Выбираешь подарок для Асами? Девчонки захихикали в унисон, от чего захотелось закатить глаза — чертов эффект Амано. — Ага, — улыбнулся тот и, понизив голос, снова обратился ко мне: — Ладно, как скажешь. Кстати, почему мы смотрим девчачьи цацки? Хочешь проколоть уши? — Подбираете что-то для девушек, молодые люди? — любезно поинтересовалась продавщица. — Давайте я вам помогу. Она разложила перед нами дюжину упаковок с серьгами, браслетами и подвесками. От разнообразия у меня глаза забегали. Вообще, я просто так к тому прилавку подошел, без особой цели, но уходить с пустыми руками казалось уже невежливым. К тому же, подумал я, Амано собирается купить что-то для Киритани, так почему бы и мне не сделать Аяно подарок? Остановившись на миниатюрных серьгах в виде серебристых полумесяцев, я оплатил их и сунул упаковку в карман. — А вы, молодой человек? — спросила продавщица, пытливо заглядывая в лицо Амано. — А, — отозвался он немного рассеянно, взял первую попавшуюся упаковку с подвеской и вручил женщине деньги. — Вот эту. Толпа, подгоняя, понесла нас дальше. Где-то впереди замаячила макушка Курамору и послышалось ворчание Тачибаны, который до сих пор отплевывался от горечи съеденного рэнкона. — Слушай, Амано, — начал я, изо всех сил стараясь подобрать слова. Мне стало стыдно за неуместную вспышку гнева. — Извини, что нагрубил… — Забей, — спокойно отозвался он, не оборачиваясь. — Не порть себе настроение. Я не знал, что еще сказать, и просто молча плелся за ним. Раз Амано не обижен, значит, все нормально? Мы ведь по сути и не поссорились. Вот только появилось ощущение отстраненности. То самое, что было между нами последние месяцы. Мне не хотелось снова испытывать это, снова погружаться в ту серость и тоску. Я убеждал себя, что мне кажется. Быть может, Рин просто устал. Или думает, что я не в настроении для веселья и разговоров. Если это так, то мне самому стоит проявить инициативу. Решившись, я поравнялся с ним. — Может, кастеллу поедим? — несмело предложил я. Но он, не глядя на меня, покачал головой. — Не хочется. Я помолчал. Ну, ничего такого, мы ведь недавно ужинали… — Тогда, может, музыкантов послушаем. Или зайдем в книжный… Рин мрачно усмехнулся. Из-за тени, отбрасываемой волосами на его глаза, сложно было понять их выражение, но что-то в его лице переменилось. Он оглядывался по сторонам, но без особого интереса, словно ему все на свете наскучило. От него прямо таки веяло холодом. Нервничая, я невольно мял рукой упаковку с серьгами в кармане. — Выходит, ты с Аяно встречаешься? Внезапный вопрос застал врасплох. Я остановился, как вкопанный, Рин тоже. Кто-то, кто шел позади, чуть не врезался в нас и обошел, чертыхаясь на ходу. — Это же не такой сложный вопрос, — сказал Рин и улыбнулся, глаза его, правда, оставались холодными. — Да, — честно ответил я, не понимая, к чему он вообще заговорил об этом. Амано рассмеялся, но почему-то от его смеха мне стало совсем не по себе. — Круто. А что не рассказал мне? Я посмотрел ему в глаза, силясь понять, к чему он ведет, пока в голове созревал моментальный ответ: не рассказал, потому что сам не знаю, что делаю, потому что стыдно, потому что не хочу, чтобы ты об этом знал. Не хотел даже касаться этой темы. — Речь об этом не заходила, — сказал я вместо этого. — Не подумал, что об этом стоит упоминать. К тому же, в последнее время мы с тобой… — Не общались, — закончил фразу Рин. Мы оба умолкли. Он отвел глаза и потер переносицу. — Слушай, я пойду. — Тон у него был будничный, словно мы только что о каких-то пустяках болтали, как днем, когда сбежали с экскурсии. — Надо бы найти Хайтани. Это, кстати, тебе. Я не успел ничего ответить, Амано, быстро порывшись в кармане, сунул мне что-то в руку и стремительно направился в обратном направлении, пробираясь через толпу. Вложенной в мою руку вещью оказался маленький плюшевый брелок с Кумамоном. Я еще долго смотрел на него, пытаясь переварить произошедшее, и не сразу заметил, что за всей этой картиной с вопросительным выражением лица наблюдал продавец за прилавком с десертами. — Кастеллу, пожалуйста, — вздохнул я, доставая кошелек. — Одну порцию.

***

Старая деревянная дверь жалобно скрипнула, когда я, вернувшись в отель и ворвавшись в комнату, захлопнул ее со всей силы. Только, когда я оказался наедине с собой, смятение, копившееся внутри с момента ухода Амано, вылилось в злость и вырвалось наружу. В сердцах пнул ближайшую к себе кровать. Та сдвинулась с места, и рюкзак, что и так лежал на самом краю, с глухим стуком рухнул на пол. Я пробыл на улице Шимотори еще около часа после того, как Рин ушел. То и дело в толпе мелькало знакомое лицо — раскрашенная физиономия Хайтани, все еще таскающегося хвостиком за Сато-сан. Амано я больше не видел. Либо они уже поговорили, либо на тот момент Рин его еще не нашел, либо — и мысль об этом расстраивала — разговор с Хайтани стал всего лишь предлогом, чтобы уйти. Ворох бесконечных вопросов в моей голове — что происходит с Рином? Что за внезапные перемены? Что так заставило его перемениться в лице, едва между нами скользнуло упоминание Аяно? Что, черт возьми, происходит в его голове? Догадка, которую я не успел обработать в моменте, оформилась в запоздалую мысль — неужели ревность? Но с чего вдруг Рину меня ревновать? Может, он просто злится, что я не поделился с ним такой новостью? Если ревность, то максимум дружеская, думал я, как Мабучи ревновал меня к компании Амано, как Тачибана ревновал Рина ко мне. Однако... Несмотря на то, что я пытался отбросить эту мысль, она уже засела в голове. И что-то подсказывало мне, что то, что испытывали Тачи к Амано и Мабучи ко мне, чувства совершенно другого рода. И тогда я впервые допустил мысль, от которой почувствовал странную внутреннюю пустоту, а злость иссякла, сменившись усталостью. Я опустился на пол, стоять на ногах не оставалось сил. Сел рядом с кроватью, рядом с валяющимся рюкзаком. Может ли быть такое, что Рин чувствует ко мне то же самое? В вещах, что вывалились из полуоткрытого рюкзака, я узнал одежду Рина. Получается, я пнул именно его кровать. Сначала я правда хотел навести порядок, затолкать одежду обратно и вернуть рюкзак на место. Но, едва дотронулся до распластавшейся по полу темной ткани, как вдруг понял, что это футболка Амано, и, словно повинуясь неясному порыву, прижал ее в лицу. Ткань казалась слегка потрепанной — наверное, в этой футболке Рин спал. И, судя по всему, ее он уже надевал, поскольку она пахла им. Помимо остаточного запаха стирального порошка, присутствовал какой-то другой — глубокий, теплый аромат кожи. Такой знакомый и полюбившийся, тот самый, что я ощущал, когда он оказывался слишком близко. Я вдохнул его запах. И снова. Глубже. Словно пытался впитать его в себя, удержать как можно дольше. Закрыв глаза, я представил, что прижимаю его к себе. Мы никогда не обнимались по-настоящему, но воображение рисовало эту картину так явно, что, казалось, всплыли настоящие воспоминания. Рин в моей голове был неотличим от реального, я мог касаться его, обнимать, чувствовал его теплое дыхание, слышал стук сердца. Чувствовал, как он целует меня — долго, медленно и нежно. Я представлял это, забыв обо всем. Только фантазируя, я мог делать все это — наслаждаться Рином — совершенно безнаказанно. Я мог бы делать это и дальше, наверное, несколько часов к ряду. И, наверное, я бы и дальше предавался фантазиям, если бы не громкий, почти что оглушающий звук хлопнувшей двери. Рин в моих объятиях рассыпался, как рассыпается упавшее на пол зеркало — и мираж исчез. Исчез и пьянящий аромат, и пелена перед моими глазами. Остались только звук медленных шагов в мою сторону и до боли знакомый насмешливый голос: — Вот так сюрприз.