Солнечные блики в твоих медовых глазах

Сейчас, когда я вспоминаю свое детство, а именно время, проведенное в Томии, вместе с родителями, мне кажется, что это происходило вовсе не со мной. Эти воспоминания для меня словно давно просмотренный фильм, который теперь я помню лишь урывками. Или некий странный сон, один из тех, что хранятся в памяти, сколько времени бы ни прошло. Когда я смотрю на себя в зеркало, то в глубине своих глаз больше не могу разглядеть того человека, каким был тогда. Когда я встречаю кого-то с университетских времен, то часто слышу, что изменился до неузнаваемости. Наверное, это нормально, когда подходит к концу уже второй десяток. Однако я чувствую, что в какой-то момент своей жизни — и мне с трудом удалось вспомнить тот самый пик перемен — я стал другим человеком. Говорят: тебя как подменили. Но я словно подменил себя сам. Все, что я помню, кажется мне чужим, украденным из чьей-то памяти. Но даже тогда, в шестнадцать лет, я практически не предавался воспоминаниям. Я крайне редко думал об отце и матери и тем более по ним не скучал. Все мои мысли о них завершались одинаково: я ощущал лишь глухую досаду от того, какая нелепая смерть постигла мою мать, и холодное равнодушие при воспоминаниях об отце. Одна из моих одноклассниц в Кайто тоже была сиротой. Я об этом совершенно случайно узнал, просто услышал, как девчонки обсуждали, что Марико каждый год в первую неделю мая отсутствует — уезжает с бабушкой в Нагою навестить могилу родителей. Мне этот разговор врезался в память. Я искренне удивился — каждый год мотаться в такую даль, тратить на это время и силы. Ради чего? Чтобы убрать сорняки, поросшие на могильной плите, под которой, в земле, лишь кости, грязь и черви? Зачем все это? Я знал, где похоронены мои родители, но никогда не хотел съездить на кладбище. Я не испытывал сожаления и не задавался вопросами о том, могли ли все обернуться иначе. Их жизнь, их судьба, их смерть — ничего из этого больше не имело значения. Они исчезли — и на этом все. Мне было наплевать. Однако, в тот момент, когда я бежал за Рином, чувствуя, как крепко он сжимает мою ладонь к своей, что-то в моей памяти зашевелилось — давно позабытое, спрятанное в уголках памяти крохотное воспоминание, о наличии которого я даже не подозревал.

***

Мне шесть лет, и я следую за мамой. Она держит меня за руку и бежит, но не в полную силу, ведь иначе я не смогу за ней поспевать. Мое дыхание сбивается, изо рта валит густой пар. Я на бегу пытаюсь потуже затянуть на шее шарф, но у меня едва ли это получается — пальцы от мороза болят и не гнутся. Мамины руки заняты: в одной моя ладонь, в другой — большая дорожная сумка, набитая вещами, молния на ней вот-вот разойдется. Я проснулся каких-то полчаса назад, еще ничего не понимаю, но вскоре слышу звуки отбывающего поезда, беготню, гомон голосов, вижу чемоданы и снующих туда-сюда людей. Понимаю, что мы бежим на вокзал. Солнечные лучи мелькают, слепят глаза, прорываясь сквозь мамины всклокоченные волосы. Она тяжело дышит, но не останавливается, пока мы не достигаем зала ожидания. Там мне удается перевести дух. Остановившись, мама наконец оборачивается ко мне, и я на миг пугаюсь. Но даже не из-за очередного синяка, разливающегося по скуле безобразным лиловым пятном. А из-за того, какой у нее взгляд — дикий, безумный. Она усаживает меня на скамью и говорит, что мы уезжаем. Ее голос нервный, речь — сбивчивая. Я слишком растерян, чтобы ответить хоть что-то, поэтому только беззвучно открываю рот. Она приказывает мне никуда не уходить и дожидаться ее, и я послушно киваю. Мамин силуэт исчезает за поворотом, и внутри меня зреет тревога. Кажется, что время остановилось. Я прижимаю к себе дорожную сумку, меня колотит дрожь, я убеждаю себя в том, что мама вот-вот вернется. Она ведь сказала, что мы уезжаем, значит, она возьмет меня с собой… Вскоре мама возвращается. На ее усталом лице слабая улыбка. Пока она ведет меня к перрону, я спрашиваю, вернемся ли мы обратно. Она отвечает, что не вернемся, иначе в этом не было никакого смысла. И я улыбаюсь, пряча лицо в шарф. Я уже немного умею читать, и по указателям понимаю, что мы направляемся в Фукуоку. Когда подъезжает поезд, в лицо бьет резкий порыв ветра. И внезапное осознание, что происходящее — наяву. Мы и вправду уезжаем. Только вдвоем. Без него. Я чувствую укол страха, но он предстает перед глазами мгновенно — пьяный вдрызг, он спит на полу кухни, в луже собственной блевоты, вонь, исходящая от него — спирт, сырость, немытое тело — так сильна, что доносится до гостиной. Из потока едва различимых слов вокзального диктора, становится ясно, что нам стоит поторопиться. Когда двери поезда закроются за нами. Когда поезд тронется. И когда Сендай останется далеко позади. Я не увижу его больше никогда. Но я чувствую, что что-то не так, поэтому оборачиваюсь. Мама не сдвинулась с места. Она сжимает в руке лямку сумки, я вижу, как она дрожит. У нее поджаты губы, она смотрит вниз, чуть вытянув вперед свободную руку. Я не могу понять, на что она смотрит. Я зову ее, но она не откликается. Я зову ее снова, говорю, что поезд уедет без нас. В моем голосе слышится волнение. Не могу его спрятать. Что-то неприятно шевелится у меня внутри. Я хочу сесть в вагон, но вместо этого иду к маме. Дергаю ее за рукав, и она вздрагивает, словно до этого пребывала в глубокой задумчивости. На ее пальце поблескивает кольцо, в глазах — слезы. Когда поезд уезжает, я смотрю ему вслед. Мне интересно, когда придет следующий. Прошу маму задержаться, чтобы хотя бы посмотреть, как приезжает поезд. Но она берет меня за руку и уводит с вокзала. По дороге домой мы не разговариваем. Отец перебрался в гостиную, там он спит на диване. Мама отправляет меня в свою комнату, а сама принимается за уборку. Начинает с разведенного на кухне беспорядка. Я ложусь в кровать, укрываюсь одеялом с головой, закрываю глаза и вижу все, как наяву: то, как мы бежим, рука об руку, и то, как развеваются на ветру мамины волосы, как и ее бордовый шарф, и сверкающий снег, и бледное солнце — такое теплое и холодное одновременно.

***

Когда мы с Амано бежали, я об этом вспомнил. Воспоминание пронеслось в голове мимолетом, вспыхнуло, словно искра. И снова появилось чертово ощущение дежавю. И солнце, и бег, и холод…Всё, как тогда. Замок Кумамото остался далеко позади. Мимо нас, расплываясь в солнечных бликах и ослепительной белизне снега, пролетали городские улочки. Ботинки врезались в лужи, разбрызгивая слякоть. Дыхание сбивалось, но Амано все не отпускал меня и даже не думал останавливаться. Впереди — его спина, лямки рюкзака, ветер в его волосах, его звонкий смех и мой окрик, растворившийся в нем. — Амано, стой! Он не услышал. Или услышал, но пропустил мимо ушей. Силы иссякли, когда мы миновали кварталов шесть или семь. Остановившись, Амано отпустил меня. Согнувшись, он тяжело дышал, но не переставал смеяться. Его щеки порозовели, на лбу виднелись капельки пота. — В боку колет, — поморщился он, прижимая ладонь к подреберью. — Неудивительно, — проворчал я, пытаясь отдышаться. — Мы неслись так, словно нас преследуют. Сердце у меня колотилось как бешеное, от бега спина покрылась испариной, и футболка под свитером противно липла к коже. Рин расхохотался при виде моего недовольного лица. Мне же было вовсе не до смеха. Это ведь не то же самое, что уйти с урока. Мы не только сбежали, мы ведь еще и Хайтани обманули. И не где-нибудь в Кайто на обычной школьной экскурсии, а в чужом городе, в другой префектуре. — Надо вернуться, — твердо заключил я. Амано удивленно уставился на меня. — А? — Вернемся, — повторил я. — Надеюсь, дорогу помнишь… Рин беззаботно оглядывался, сунув руки в карманы брюк — последствия его совсем не беспокоили. — Да ну, зачем? — Как это зачем? Вернемся, пока наше отсутствие не заметили. Иначе наказания не избежать. В глаза мне бросился находившийся на пересечении улиц небольшой продуктовый ларек, за прилавком которого пожилая женщина взвешивала пакет с мандаринами. Недолго думая я решительно направился к ней, чтобы спросить дорогу до замка — мы так долго бежали, что я совсем запутался во всех пересечениях улиц. Амано догнал меня и попытался остановить, положив руку на плечо. Затем сказал то, из-за чего на миг перехватило дыхание: — Мы же не для этого убежали. Иначе какой в этом смысл? Я слабо повел плечом в безуспешной попытке стряхнуть его руку, невидящим взглядом уткнулся в землю. Ведь это просто совпадение. Да, совпадение — и ничего более. Он ведь никак не мог знать, что эти же самые слова когда-то произнесла моя мать. — А для чего мы убежали? — Я не смог сдержать раздражения в голосе — Рину легко говорить, ему-то вряд ли достаются тумаки и затрещины за каждый мелкий проступок. Рин снисходительно улыбнулся. Так, словно я спрашивал очевидное. — Просто так. — Ясно. Я сбросил его руку с плеча и продолжил идти к ларьку. — Да ладно тебе! — умоляюще крикнул он мне вслед. — Они застрянут на этой экскурсии часа на полтора, как минимум. Вернемся к тому времени, как все закончится. Никто и не заметит. А если заметят… — Тогда что? Амано замялся. Я остановился специально, чтобы понаблюдать, как он выкручивается и придумывает оправдание, испытывал я от этого какое-то мелкое злорадство. — Ну… — Рин растерянно запустил пальцы в волосы, взлохматил их и развел руками в стороны. — Ну, скажу, что у меня случился приступ клаустрофобии. Я подозрительно прищурился — врет же? — У тебя клаустрофобия? — Нет, но...Я притворюсь. Ну пожалуйста! — Они будут там полтора часа? — с сомнением переспросил я. — Точно? — Да, — с жаром воскликнул Амано. — Я читал в интернете — там столько залов, что на весь день пропасть можно. Мы успеем! — Ладно. Ответ сорвался с моих губ прежде, чем я успел еще раз все обдумать. Впрочем, делать этого я не хотел, хотя понимал, что это все дурацкая затея, которая обязательно обернется чем-нибудь неприятным. Но то, как Рин просиял, обрадованный моим согласием, стоило того. — И что мы будем делать? — спросил я, глядя, как Амано щурится, оглядываясь. Вокруг — аптека, несколько продуктовых, жилые дома, почта. Ничего интересного. — Просто пошли, куда глаза глядят. Такой ответ я мог предугадать. Но…если честно, бесцельно гулять с Рином было для меня ценнее и интереснее, чем экскурсия по замку Кумамото, да и вообще что-либо другое. Мы так и поступили — стали просто бродить по улицам. Народу было мало — воскресный день, выходной, наверняка люди отсыпались дома после рабочей недели. Тихий безлюдный Кумамото чем-то напоминал Кайто, только разве что был больше по размеру. А в остальном — те же узкие неприметные улицы, невысокие здания. Но, наверное, потому что рядом со мной был Рин, и потому что светило солнце, и холод отступал, уступая место теплу, город обретал краски. Мы с Рином съели по мороженому. Оно таяло, растекаясь по ладоням. Пришлось искать чистые сугробы и топить руки в снегу. Амано достал камеру. То и дело мы останавливались, чтобы он мог поснимать городские пейзажи. Мы разговаривали — обо всем и ни о чем одновременно. У меня в голове установился какой-то странный вакуум, не хотелось думать о чем-то постороннем, хотелось только наслаждаться моментом, той естественностью, что внезапно вернулась в наше общение. Нагулявшись вдоволь, мы забрели в местный парк и уселись на скамью отдохнуть. Рин, устроившись поудобнее, лениво прикрыл глаза и подставил лицо солнцу. — Не хочу обратно, — пробормотал он и глубоко вздохнул. — В Кайто. — Я тоже, — вторил ему я. Единственное, что тогда беспокоило: что отведенные нам полтора часа неумолимо заканчиваются, утекают совместные минуты наедине, которых мне так не хватало в последнее время. И что все равно, как ни крути, придется вернуться. Лёгкая дымка, прозрачным маревом зависшая в воздухе, навевала дремоту. Иногда бывают такие дни, когда всё вокруг кажется сном — зыбким, лёгким, нереальным. То был один из них. Внутри меня ворочалось неясное чувство — что-то между щемящей в груди тоской и мучительным желанием просто исчезнуть. А еще лучше — просто остаться навсегда в том месте, рядом с Амано. — А если не в Кайто? — спросил Рин скучающим тоном. — Куда бы ты поехал? — Токио, — недолго думая ответил я. — Потом Окинава, Киото…А ты? Амано достал из кармана куртки сигареты, предложил мне, и мы оба закурили. — Токио, — задумчиво протянул он, стряхивая пепел так, чтобы его подхватил ветер. — У меня там всегда болит голова. — Почему? — Я смотрел, как тлеет сигарета, но затягиваться не хотелось. — Там шумно. Рин снова взялся за фотоаппарат и навел объектив на раскинувшийся перед нами вид — парк находился на возвышении. Щелкнул затвор. — Я бы в Исландию поехал, — произнес Амано, коротко взглянув на меня. — Там людей мало. Население всего четыреста тысяч человек на всю страну. К тому же, природа очень красивая. Фьорды, северное сияние, вулканы. Я просто обязан это увидеть. — Почему же не слетаешь? — спросил я, улыбаясь тому, как Амано аккуратно и тщательно протирает стекло объектива подолом толстовки, при этом сосредоточенно закусив губу. — На каникулах, к примеру. — Отец ни за что не отпустит. А со мной слетать не может, вечно занят. Вот исполнится двадцать, отправлюсь в кругосветку. С этими словами Рин развернул камеру в мою сторону. Послышался щелчок — я и отреагировать никак не успел. — Ты обещал, что будешь моей моделью, — напомнил мне Амано, довольно ухмыляясь. — Ага, помню. Но дай хоть подготовиться. — Да все нормально. — Потянувшись ко мне, Рин слегка взъерошил мои волосы и снова навел на меня свой Fuji. — Ты и так красавчик. На фото я вышел хорошо. Щеки к тому моменту, к счастью, не успели вспыхнуть из-за невзначай брошенной Рином фразы о моей внешности, а над головой, к моему удивлению, не вилась струйка пара — мне-то казалось, что я пылаю — до того сильным было внезапно охватившее меня смущение. Амано улыбался, пока разглядывал получившийся кадр, а затем сделал еще несколько. И на всех я. Я — с нижнего ракурса на фоне неба. Я — сидя на скамье. Я — в профиль, с заправленными за ухо волосами. Я — смеюсь, через секунду после того, как мне на голову с дерева бухнулся комок снега. — Это съемочный реквизит, не трогай! — смеялся Рин и в попытках запечатлеть забавный момент совершенно беспорядочно щелкал затвором, пока я пытался смахнуть с головы неожиданный подарок. — Ты это серьезно насчет кругосветки? — спросил я, когда некоторое время спустя Рин, пожаловавшись на слабый аккумулятор фотоаппарата, убрал его обратно в сумку, и мы просто разговаривали, сидя на том же самом месте. — Возможно, — хитро прищурившись, ухмыльнулся Рин. — Ну, может, не в двадцать, а позже… — А что насчет Америки? — Так я задал давно мучавший меня вопрос. Амано не удивился, спокойно пожал плечами. — Пока не знаю. Мама рассказала, да? Я кивнул, внимательно глядя на него. Несмотря на то, что он старался сохранять невозмутимость и улыбался, как обычно, настроение неуловимо переменилось. — Вечно она болтает, — пробормотал он, скрещивая руки на груди. — Она вскользь упомянула. Без деталей. А я и не расспрашивал, — поспешно объяснился я. Не хотелось ставить в неловкое положение госпожу Амано. Она ведь это вовсе не со зла. — Ну, деталей нет, — сказал Рин. — Потому что еще ничего не решено. — И все-таки, — осторожно спросил я, чувствуя, что такому ответу не унять мои переживания. — Ты хочешь уехать? — Ну, типа того. — Амано смотрел себе под ноги, месил подтаявший снег носком ботинка — наверное, просто не хотел встречаться со мной взглядом. — Но разве здесь тебе плохо? Как бы я ни старался, мне все равно не удалось бы спрятать мольбу в своем голосе. Мне было безразлично, как это воспримет Рин, хотелось лишь докопаться, узнать, что же заставляет его на это идти. Неужели настолько сильна его привязанность к отцу? Во взгляде Рина мелькнуло непонимание. Он произнес медленно, словно тщательно подбирал слова: — Вовсе нет. Могут быть и другие причины, верно? Необязательно из-за того, что плохо. С этим оставалось лишь согласиться. Но в моей картине мира логика была проста как дважды два: надо уехать, потому что плохо. Плохо в Кайто, плохо в доме семьи Мацуда. Поэтому нужно уехать во что бы то ни стало. Но Амано ведь не знал жизнь, подобную моей. Он жил той, что навсегда останется неведомой для меня. У него было все. Все, о чем можно мечтать. Настоящий джекпот. Я думал, что ему просто не на что жаловаться. Сытый голодного не поймет, так ведь говорят? Но сытый может хотеть чего-то еще, и голодный не может его в этом винить. Тогда я этого не понимал. — Я хочу мир, — мягко произнес Амано и, заметив мой удивленный взгляд, добавил, широко улыбнувшись: — Хочу мир во всем мире. — А что после? — не унимался я. — Вернешься в Японию? Но на это Рин ничего не ответил, только пожал плечами неопределённо, и молчание само по себе стало ответом. Я больше не стал расспрашивать, да и пожалел, что вообще коснулся этой темы. Рин взялся за вторую сигарету. А я достал из сумки свой альбом. Не могу сказать, что я точно это планировал, когда укладывал вещи в рюкзак ночью накануне поездки. Наверное, взял альбом с крохотной надеждой на то, что предоставится шанс. Я и подумать не мог, что Рин сам изъявит желание убежать со мной, вот так, вдвоем. Поэтому, набрав в грудь больше воздуха, решился спросить: — Можно тебя нарисовать? Рин улыбнулся и кивнул, без тени удивления во взгляде. Словно заранее знал, что я об этом спрошу. Повернувшись ко мне, он устроился поудобнее, а я заточил карандаш. Любовь к рисованию в тот момент наполнила меня до краев — благодаря ей я мог вот так смотреть на Рина. Не исподтишка, украдкой, будучи готовым в любой момент отвести взгляд, а открыто и прямо, мог свободно разглядывать его. И пока я рисовал, Амано смотрел на меня в ответ. Мои мысли текли, словно патока. Некоторые были странные, некоторые — бессмысленные. Вот подул ветер — и его волосы, рассыпаясь на пряди, падают на лоб. Вот он слегка тряхнул головой, чтобы отбросить назойливую прядку с лица — и в медовых радужках разливается очередной просочившийся в них солнечный блик. И глаза — светлые, почти янтарные, словно льющийся тягучей струйкой с ложки мед. Этот раз не был похож на все предыдущие. Я никогда не рисовал Рина вот так — с натуры. Всегда только по памяти. Еще я обычно не рисовал его в цвете, за исключением того портрета без лица, что я оставил в кабинете художественного клуба. Обычно только карандашные наброски. А ведь так подумать — Рин такой яркий. В нем так много света, так много тепла. Одни только глаза чего стоят. А еще — молочная кожа, румянец на щеках, розовые губы, светло-коричневые веснушки, совсем-совсем бледные, едва заметные. Я не взял ни цветные карандаши, ни маркеры, но это меня не беспокоило. Раскрасить ведь можно и потом. Все равно я знал, как он выглядит, наизусть. И тогда, в тот день, я запомнил и каждый цвет, что увидел в нем — так долго я его изучал. Я выводил штрихи на губах, когда настоящие раскрылись, задавая абсолютно очевидный вопрос: — А ты раньше меня рисовал? И тогда я подумал, без тени сомнения, что Рин знает ответ. Тот самый портрет, что Тачибана беспардонно отобрал у меня — Рин ведь его видел. Отрицать стало бессмысленно. Поэтому я просто кивнул, не отрываясь от работы. Уголки губ вверх. Мои. Краем глаза увидел, что его — тоже. В груди у меня что-то странно сжалось. — Вот как. Сделав первые наброски, я пообещал Рину, что закончу портрет дома, раскрашу его и подарю ему. А после мы поспешно направились к выходу из парка. Оказалось, что ушли мы не так далеко, и весь обратный путь занял всего десять минут. Уже на подходе к замку Кумамото, я вдруг почувствовал острую необходимость сказать Амано кое-что еще. — Знаешь, спасибо тебе. Амано, остановившись, внимательно посмотрел мне в глаза. — За что? Волнение заставляло мое сердце биться быстрее. Ладони в карманах куртки потели, но я набрался храбрости продолжать. — Если бы не тот фестиваль, в котором ты предложил мне принять участие, то я бы даже не думал о рисовании всерьез. Ты меня вдохновил. Так что...спасибо. Амано выглядел смущенным. Я и сам заливался краской. Все думал, а не переборщил ли. Стоило ли вообще это говорить. — Что ж, — ответил Рин после недолгой паузы. — Когда станешь крутым художником, пригласишь на свою выставку? — Обязательно, — улыбаясь, ответил я. Пока мы шли к замку, мучительная распирающая тоска внутри меня преобразовывалась в не менее мучительную нежность, обретала формы, заполняя сердце до краев, и грозилась вырваться из груди. Хотелось улыбаться во весь рот. Расхохотаться. И вместе с тем — плакать. Рин хочет мир во всем мире, для меня он сам — целый мир. Я ощущал каждой клеточкой своего существа, как люблю его. Люблю так сильно, что уже схожу от этого с ума. Что уже сошел. Вспоминая тот день, я понимаю, что тогда я уже не принадлежал сам себе, но то было лишь начало.