Солнечные блики в твоих медовых глазах

Когда мы с Аяно добрались до Тохо, в районе, в котором находился дом Имаи, вечеринка была в самом разгаре. Об этом говорили шум голосов, орущая из колонок музыка и разбросанная на пороге обувь. В гостиную еле как протолкнулись. Сидели, где только можно — диван, подлокотники кресел, стол, кто-то устроился прямо на полу. Воняло сигаретами, чьим-то дешевым парфюмом и потом. Аяно исчезла в толпе — увидела знакомых и решила поздороваться. На диване я увидел сидящих в компании неизвестных мне парней Тачи и Имаи. Увидев меня, Тачибана махнул рукой и что-то прокричал, но его голос потонул в общем шуме. — Привет, — поздоровался я, подойдя к ним. Незнакомые парни смерили меня оценивающим взглядом. Один из них был патлатый и модный, в брови и губе у него торчали кольца. Второй — широколицый, с бритой головой и татуировкой на шее. На вид обоим — лет двадцать, а может, и больше. — Это Сугита, — представил мне их Имаи, кивнув на модника. — А это Чибс. Мы кивнули друг другу. Сугита с безразличным выражением закурил. — Hello, — поздоровался со мной Чибс, говоря по-английски. — Скоро придут Акайо с Джуном, — ответил Тачи и добавил, уставившись на меня с ухмылкой: — А насчет Рина не знаю. Он что-то в последнее время на сообщения не отвечает. Ты случайно не разговаривал с ним сегодня? — Нет, — отрезал я. Тачибана задержал на мне взгляд, но не стал допытываться. Стоит ли добавлять, что с момента возвращения в Кайто с Рином мы больше не разговаривали. Вернее, с того момента, когда он намеренно целовал Киритани, нагло глядя мне в глаза. С того дня прошла неделя. И мы снова вернулись к тому, что, как я думал, давно забылось — к холодному молчаливому равнодушию. Я не пытался довести начатое до конца и наконец поговорить. Долго размышлять над мотивами поступка Рина мне не пришлось. Ответ напрашивался сам собой — он играл. С самого начала. Поэтому я решил просто забить. — Тухляк, — обреченно пробормотал Имаи. — Может, вырубишь это дерьмо? — предложил Тачи, осклабившись. Из колонок орали Maximum the Hormone. — Да не, оставь, — бросил ему Сугита. — Это твоя girl? — обратился ко мне Чибс, заметив, что я смотрю на Аяно. Та разговаривала с подругами. — Милашка. Я удивленно выгнул бровь, а Тачибана с Имаи прыснули. — У вас с ней уже что-нибудь было? — Чибс подался вперед, хищно улыбаясь. — You know. — Нет, — коротко ответил я, не желая вдаваться в подробности. Я даже не задавался вопросом, почему он у меня такое спрашивает — взгляд у парня был мутный, он уже изрядно напился, хотя вечеринка только началась. — Лови момент, — глубокомысленно изрек Сугита и добавил, кивнув на Имаи. — Бери пример. Пацан времени даром не теряет. Ну, че там? Как далеко зашли? Ну, ты понял. Сугита сделал неприличный жест, и они с бритоголовым гнусно заржали. Имаи, не теряясь, показал им средний палец. — Иди нахер, — криво улыбнувшись, бросил он. Чибс продолжил гоготать, а модник, мельком взглянув в экран телефона, спросил: — Парни, будем? С этими словами он многозначительно посмотрел на остальных, включая меня. Тачи и Имаи, переглянувшись, уверенно кивнули. Речь явно шла не об алкоголе. — Будешь? — спросил меня Тачи. — Что? — Травку, — понизив голос, объяснил он. — Да. Тачибана округлил глаза и шепнул мне так, чтобы никто не услышал: — С чего вдруг такая готовность? Ты уже пробовал? — Я помотал головой, и Тачи хохотнул. — Ого. А че такой взвинченный? Что-то произошло? — Я в деле, — ответил я, отодвигаясь подальше от него. — Ну ладно, — усмехнулся Тачибана. — Тогда двинули. Мы гуськом пробрались в коридор, а оттуда поднялись вверх по лестнице. Затем забурились в одну из многочисленных комнат. По незаправленной кровати, страшному бардаку и многочисленным выцветшим музыкальным постерам на стенах стало ясно, что это комната Имаи. Меня пробирало легкое волнение, но отступить значило выставить напоказ свой страх. Кто-то потянул меня за рукав. Обернувшись, я увидел Мабучи. Очень некстати. Я хотел отмахнуться, но Сугита бросил через плечо: — Друг твой? Пускай идет. Мабучи зашел в комнату следом за нами и растерянно заозирался. — Слушай, давай поболтаем позже, — предложил ему я, понизив голос, и деликатно выпроваживая к двери. Но это был бы не Мабучи, если бы не совал свой нос в то, что его никак не касается. Остальные между тем расположились на полу, Сугита уже со знанием дела скручивал косяк. Глаза Мабучи полезли на лоб. — Это что, марихуана?! — Привет, парни! — В дверях внезапно появился Рин. — Соизволил. — Тачибана закатил глаза. — Отвечай хоть иногда. Телефон для чего тебе? Полностью проигнорировав меня и Мабучи, да и замечание Тачибаны, Амано прошел мимо и уселся на полу рядом с Тачи. — Только не говори, что ты собрался… — начал Мабучи. — Собрался, а что? — с вызовом сказал я, оттолкнув его от себя. — Запретишь мне? На круглом лице толстяка отразилась обида. Я знал, что поступаю плохо, но в тот момент мне больше всего на свете хотелось скорее отделаться от него, от его прожигающего осуждением взгляда. — А если станет плохо? — пробормотал Мабучи, густо покраснев. — Не станет. Уходи, — отрезал я, захлопнув дверь прямо перед его носом. — Это еще кто? Your mommy? — ухмыльнулся Чибс. — Один придурок, — ответил я, зло глядя Амано в глаза. — Так. — Тачи заблокировал телефон и заговорщически оглядел всех присутствующих. — Акайо не хочет, Джун тоже. Выходит, мы сами по себе. — Let’s go! — присвистнул Чибс. Я с упоением наблюдал за тем, как Сугита подкуривает — медленно, с наслаждением — и выпускает изо рта кольца дыма. Глаза у меня блестели в предвкушении. Чибс выплюнул изо рта жвачку и кинул ее в стоявшую у двери мусорную корзину. Косяк перешел к Чибсу, от него — к Имаи, затем — к Тачибане. Тот глубоко затянулся, затем очередь дошла до Амано. Он прикурил немного и тут же закашлялся. — Ну че, парни, — торжественно заявил Имаи. — Поздравляю! Сугита с Чибсом снова заржали. Становилось душно. Амано передал косяк мне, на миг наши пальцы соприкоснулись, отчего меня так некстати пробрала дрожь. Я затянулся, думая, что справлюсь, но сразу же закашлялся. — В первый раз всегда так, — со знанием дела прокомментировал Имаи. Косяк вернулся к Сугите. Горло жгло. Во рту осталось мерзкое послевкусие, будто я гнилой травы объелся. А в носу стоял не менее противный запах — резкий, землистый. Косяк пропутешествовал по кругу еще несколько раз, пока от него почти ничего не осталось. Сугита принялся заворачивать следующий. Выглядел он вполне трезвым, как и Чибс, Имаи и Тачибана. Сначала я ничего, кроме омерзения, не чувствовал. Но вскоре что-то начало происходить. Медленно, постепенно стало покалывать кончики пальцев, появилось слабое головокружение. Тело стало каким-то тяжелым и неповоротливым. А затем — прямо как тогда, когда я напился — поле зрения сузилось. В глаза стали бросаться мелкие детали. Поблескивающие в свете торшера колечки Сугиты, мутные глаза Тачибаны, озадаченное, даже туповатое, выражение лица Чибса, рассеянный свет телефона Имаи — он, по обыкновению, переписывался со своей таинственной девчонкой, взъерошенные волосы Амано… Я даже не помню, как оказался около кровати Имаи. Как-то дополз и прислонился к ней спиной. — Вы как, парни? — Голос Сугиты доносился как из-под толщи воды. Амано молча поднял большой палец вверх. Мысли у меня стали тягучие, ленивые. Зачем-то я достал телефон, тупо полистал список контактов без какой-то цели. Рин сидел рядом, не шелохнувшись. Тачибана улегся на кровати Имаи, и до меня слабо донеслось его бормотание. Оказалось, он что-то напевает. — Не парьтесь, ребят, — бодро пропел Имаи с зажатой между зубов сигаретой — на этот раз обычной. — Все идет нормально. В первый раз я вообще на пару часов отключился. Сейчас воды принесу, — добавил он, взглянув на Тачибану. — Только не заблюй мне тут все, Тачи. — Не обещаю, — глухо пробубнил тот. Имаи вышел. Сугита с Чибсом то и дело гоготали, почти что катаясь по полу. Рядом прозвучал тихий шорох — Амано повернул ко мне голову. — Ты как? — хрипло прошептал он. Я на тот момент уже позабыл, что мы с ним вроде как в ссоре. Амано, судя по всему, тоже. — Все плывет, — ответил я, едва открывая рот. — Встать лень. — Ага. Спустя, казалось, целую вечность Амано дернул меня за рукав — оказывается, мне кто-то звонил. Это была Аяно. Я не мог взять трубку, ну, то есть, просто физически не мог. Будто в замедленной съемке я наблюдал за тем, как голова Амано опускается на мое плечо. От этого пробрала легкая дрожь, но совсем слабая. Волнение, обычно расползающееся по телу рядом с Амано, ослабло, как если бы можно было заглушить чувства, как убавляют звук магнитофона, выкрутив регулятор громкости до минимума. Я просто позволял этому быть, чувствуя, как мне приятно, что он рядом. — Ты не возьмешь? — шепотом спросил он, глядя на телефон в моей руке. Аяно снова звонила. — Потом, — глухо прошептал я, сбрасывая звонок. Когда вернулся Имаи, я не помню. То, как он включил на ноутбуке какой-то фильм, тоже. Они втроем — Имаи, Сугита и Чибс — залипали в экран. Именно залипали — глаза у всех остекленели. В комнате стояла тишина, внизу грохотала музыка. Тачибана захрапел. — Зря мы так, — выдохнул Амано. — Наверное, — лениво протянул я, думая, что он имеет ввиду то, что мы накурились. — Надеюсь, долго это не продлится. Рин отстранился и посмотрел мне в глаза. Его собственные покраснели и слезились, губы обветрились и потрескались. — А, да, я тоже, — пробормотал он, неуклюже поднимаясь на ноги, а затем вышел, скрывшись в темноте коридора. Понимание того, что он мог иметь ввиду что-то другое, пришло в мой затуманенный разум многим позже.

***

Вскоре я задремал, но очередной звонок от Аяно меня разбудил. Я решил, что надо спуститься вниз и отыскать ее — это ведь я ее пригласил на эту вечеринку, а сам смылся. Решив, что первым делом стоит умыться, я стал слоняться по коридору в поисках уборной. Во мне боролись сразу несколько противоречивых желаний. Пойти к Аяно или остаться на втором этаже. Остаться на этой вечеринке и выпить или побродить по городу на свежем воздухе. И ни к одному из них я не тяготел. Больше всего мне хотелось просто сидеть в комнате Имаи и залипать в экран вместе с остальными. Как оказалось, Имаи тоже ушел. Вернее, в комнате остались только Сугита, Чибс и Тачибана. Имаи я увидел в другой комнате, случайно, когда заглянул в приоткрытую дверь, и увидел я лишь часть его лица, так как он, закрыв глаза, целовался с какой-то девушкой. Будь я трезв, я бы развернулся и ушел — меня не волновала личная жизнь Имаи, это Тачибана все силился узнать, кто же его загадочная пассия. Но тогда во мне вдруг взыграло жгучее любопытство. Слегка приоткрыв дверь и стараясь при этом не издавать ни звука, я заглянул в комнату. И едва сдержался, чтобы не охнуть от удивления — Имаи целовался с Нориаки Муцуки. Я сорвался с места и, только найдя ванную, позволил себе рассмеяться. Мои глаза меня не обманывали, спутать я не мог — выходило, что Имаи встречался с Нориаки. В это было сложно поверить: я, кажется, никогда не видел, чтобы они разговаривали. Мне стало жаль Мабучи — он-то все тайно надеялся на взаимность, не зная, что Нориаки уже с другим. Аяно позвонила снова, и я спустился вниз. — Что с тобой? — спросила она, стоило мне найти ее в толпе. Народу прибавилось, музыка грохотала так, что соседям впору вызывать полицию. Все вокруг странно пульсировало, духота стояла невообразимая. Лицо Аяно в полутьме расплывалось перед глазами. Слова срывались с языка прежде, чем я успевал подумать. — Я накурился. Аяно звонко рассмеялась, должно быть, подумала, что я так пошутил. — Дурачок, — мягко произнесла она, а затем, подхватив меня под локоть, куда-то повела. Лица окружающих стали блеклыми, будто размазанными, как и окружающее пространство. Да вообще все вокруг. Вот Аяно смеется, разговаривает с кем-то, я стою рядом и верчу в руках стакан. Ни с кем не разговариваю и чувствую себя призраком. Оглядываюсь по сторонам — не вижу ни одного знакомого лица. Ненужные мысли нагло полезли в голову. Куда все подевались? Где Амано? Ушел домой? Или уединился с Киритани, как Имаи и Нориаки? Неужели где-то в этом доме, в одной из многочисленных комнат, он так же, как Имаи, закрыв глаза, самозабвенно целует Киритани? Аяно удивленно округлила глаза, когда я, обвив ее за талию, мягко увел ее от компании знакомых. Спустя несколько минут дверь одной из комнат захлопнулась за нами. Меня терзало какое-то смутное желание, какой-то неясный внутренний зуд, которому я не мог дать названия. Будто тянуло натворить что-то непоправимое. В потемневших глазах Аяно появился проблеск понимания. Она схватила меня за ворот, притянула к себе и поцеловала. Так же, как тогда, в кино, только еще более напористо и смело. И именно в тот момент, когда Аяно, углубив поцелуй, проникла языком мне в рот, я почувствовал, что все встает на свои места. Это именно то, что нужно: красивая девушка, затуманенный разум, остальное — отбросить. Я обвил руками талию Аяно, она слегка вздрогнула, когда ее топ задрался вверх, и мои пальцы коснулись ее кожи, но не отпрянула, напротив прижалась сильнее. Она целовала меня быстро, будто спешила, слюняво и раскованно. От такой близости зрело возбуждение, я пытался незаметно отодвинуться, чтобы она не заметила, но Аяно не позволяла отдалиться. Когда она задевала меня, я шумно втягивал носом воздух. Мы целовались так очень долго. В какой-то момент у меня заболела челюсть. Судя по всему, у Аяно тоже. Она отстранилась, но лишь для того, чтобы отдышаться, после чего облизнула губы и устремилась в новый поцелуй. Вот тогда-то это снова началось. Я начал залипать. Сначала смотрел на комки слипшейся туши на ее ресницах. На помаду, что размазалась розовыми островками по ее подбородку и области вокруг губ. На том, как местами растекся тональный крем на ее коже. Я сосредоточился и на запахе — от Аяно пахло алкоголем и табаком. Вклинивался какой-то посторонний запах — вишневый парфюм, и он показался мне приторным донельзя. Эти мысли появлялись в голове сами по себе и текли, словно патока. Наверное, заметив, что я совсем не проявляю инициативу, Аяно схватила мои ладони и дала им направление — просунула себе под топ и бюстгальтер. Я растерялся, но машинально слегка сжал их и невольно удивился тому, какая у нее мягкая грудь. Аяно прятала взгляд. Ее губы блестели от слюны, а рот был приоткрыт. Она не торопилась снова меня целовать, и, когда ее руки потянулись к ширинке моих джинсов, я понял, почему. В голове тут же пронесся рой мыслей, внезапных и в то же время совершенно очевидных: неужели это случится сейчас? а я вообще к этому готов? как понять, что я готов? а я этого действительно хочу? Остановившись, Аяно тихо спросила: — Ты ведь…еще девственник? С трудом сглотнув — в горле страшно пересохло — я кивнул. Спрашивать у нее тоже самое мне показалось неприличным. — Здесь не очень удобно, — прошептала Аяно. — Давай ограничимся этим. В следующий миг меня будто током ударило — так странно и пугающе было ощутить прикосновение ее руки к члену. Я невольно простонал, когда она стала двигать рукой, и прикусил губу, больно, почти до крови. Пришлось отпустить ее грудь и упереться в стену, чтобы ноги не подкосились. Аяно тяжело дышала, но не прекращала. Она двигалась медленно, осторожно. Ее щеки алели. Взгляд стал расфокусированным. Я знал: она много выпила. Я накуренный, она пьяная. И вот, к чему все это привело. Стены на меня давили. Хотелось, чтобы это скорее закончилось. Я чувствовал исходящий от меня самого запах травки. Мне хотелось помыться. Пришлось зажмуриться — думал, так ощущение давления станет менее острым. Но что-то пошло не так, поскольку я все никак не мог кончить. Из-за этого удовольствие растворялось, уступая место боли. Неосознанно я пытался понять, что именно идет не так. Жарко? Душно? Тошнит? Может, дело в том, что там за стеной, в гостиной целая толпа людей? Поэтому я никак не могу расслабиться? Ведь любой может внезапно зайти и застать нас. Но ведь на подобных вечеринках такое — не редкость. Где-то там, за этими стенами, в одной из всех этих многочисленных комнат, кто-то испытывает то же самое, что и я. Например, Имаи и Нориаки. Они же, наверное, тоже начали с обычного поцелуя, как мы с Аяно? Или Рин и Киритани? Иначе почему он вдруг исчез? Я поморщился, не в состоянии отогнать из воображения картину: раздетая Киритани, а перед ней Рин со спущенными вниз штанами. Приятно ли ему? Для него это тоже в первый раз? А, может, они уже зашли дальше? Картинка сменилась — теперь они на кровати, оба полностью раздетые. Рин нависает над Киритани, комната переполнена стонами до краев. Меня начало подергивать от отвращения — к себе и к собственным мыслям — но я не нашел в себе сил остановиться. У Рина в моей фантазии мокрые и растрепанные волосы, шея и лицо пошли красными пятнами, горошины пота стекают со лба вниз, на ключицы, грудь. На лице гримаса — не то страшная боль, не то немыслимое удовольствие. Рот то и дело открывается, извергая хриплые стоны. Интересно, каково это — слышать их? Киритани исчезает, ее будто и не было вовсе. Рин трогает себя, двигается рвано, отчаянно, а после — изливается на кровать, тяжело дыша и прикрыв от удовольствия глаза. Веки я смог разлепить, после того, как в голове стало поразительно пусто, настолько, что зазвенело в ушах. На меня навалилась страшная, нечеловеческая усталость. Аяно стояла, не шелохнувшись. Какое-то время мы оба просто тяжело дышали. А потом оцепенение прошло. Я застегнул ширинку, двигаясь как-то топорно, механически. Аяно пошарила по полкам — как оказалось, то была кладовка — и, найдя какое-то тряпье, вытерла руку. Затем поправила топ, пригладила волосы. И все это — молча, не глядя на меня. — Аяно, — тихо позвал ее я, не зная, что в таких случаях вообще нужно говорить. Аяно, не ответив, направилась к двери, но у порога остановилась и взглянула на меня через плечо. Глаза у нее были словно стеклянные. — Рин, — медленно проговорила она, и я от неожиданности отшатнулся. — Это…твой друг? Амано Рин? — Д-да, — ответил я ошарашенно. — А что? Аяно усмехнулась, но вышло горько, даже презрительно. — Ничего, — произнесла она странно севшим голосом. — Я пойду. — Аяно… — произнес я, не понимая, что происходит. Она отвернулась, и я больше не мог видеть ее лицо. — Не иди за мной, — глухо произнесла она. — Пожалуйста. Дверь за ней гулко захлопнулась.

***

Эффект от марихуаны выветривался. Все ранее произошедшее стало казаться странным сюрреалистичным сном. Я отгонял от себя мысли об Аяно. Я знал, что сделал что-то не так и даже догадывался, что именно, иначе с чего ей вдруг спрашивать меня об Амано. Но к тому моменту я был слишком сильно утомлен, чтобы думать ясно. За Аяно я идти не стал. Дом Имаи стал ощущаться как клетка — странное хитросплетение комнат, одинаковых до ужаса. И только вырвавшись на улицу, я смог наконец вдохнуть полной грудью. Глаза ослепило яркостью выпавшего той ночью снега. Музыка и шум вечеринки потонули в ночной тишине. Не успел я решить, что делать дальше, послышался чей-то голос. Я сделал несколько шагов и увидел крыльцо, на нем — развалившегося прямо на ступеньках Амано. — Я думал, ты уже ушел, — проговорил он странно глухим голосом. Сердце у меня екнуло — я и не надеялся встретить его тут, ведь был уверен, что он в доме, уединился где-то со своей девушкой. Но ее и поблизости не виднелось. Амано все еще не до конца пришел в себя. Это было видно по его глазам и по тому, как он нелепо валялся. — Удобно? — с сомнением спросил я. Рин запрокинул голову назад, так, чтобы видеть меня. В свете, падающем из окон, я отчетливо увидел красные белки его глаз, румянец на щеках и приподнятые в слабой улыбке уголки розовых губ. Воспоминания о том, каким я представлял его, я тут же отогнал, будто Амано мог прочесть мои мысли. Не время, не место думать об этом. По-хорошему надо бы вообще это забыть. Стереть из памяти эту грязь. — А ты попробуй, — ответил Рин, широко улыбаясь. Повиновавшись, я устроился на ступеньках рядом с ним. Подумал, что потом придется выслушивать от тетки по поводу грязной одежды. Оказалось, что я не подумал об этом, а случайно сказал вслух. Рин рассмеялся. — Тетка? Да пошла она, — выдохнул он. Меня пробрал нервный смех. При таком раскладе стоило скорее протрезветь и прийти в себя, иначе есть риск снова что-то ляпнуть. — К черту ее, — согласился я. Небо над нами светлело. Низко висели тучи. На лицо медленно падали снежинки. — К черту, — повторил я, даже не тетку имея ввиду, а вообще все. Я страшно устал. Амано глуповато хихикнул: — Она просто завидует. — Кто? — Я в недоумении выгнул бровь. На нос мне приземлилась снежинка и тут же растаяла. — Чему завидует? Рин вытянул руку вверх, разминая. — Тётя твоя. Завидует, ну…Тому, что нам классно. Мы переглянулись и расхохотались. Причем так громко, что, казалось, тётя и вправду через весь город услышит. Проснется внезапно и будет недоумевать, что же ее разбудило. В полной уверенности, что я у себя в комнате, в своей каморке, вижу уже десятый сон. Смеялись мы долго, пока не стали задыхаться. Смеяться надоело, нести бред — нет. — Может, позвоним ей? — Да ну, зачем? — Я поморщился так, будто Амано предложил это всерьез. — Дай отдохнуть от нее. — Пускай развеется. — Она же полицию вызовет. — Я и сам могу. — Зачем? Нас тогда посадят. — И то верно. Мы же обкуренные. Мы продолжали валяться и нести чушь. Рин смеялся, запрокинув голову и схватившись за живот. Я не мог оторвать взгляд от его припорошенных снегом ресниц, озябших от мороза рук. Пальцы покалывало от желания прикоснуться. Рин поднялся, стряхивая с себя снег. — Пошли поедим, — предложил я, не желая расходиться по домам. Амано живо отозвался. — Пошли, куда? Мы добрались до ближайшего Макдональдса и, купив еду, отправились на мост Синбаси. Вообще, это был не совсем мост, скорее смотровая площадка — автомагистраль под ним уходила в тоннель, а наверху образовался своеобразный балкон. С него открывался вид на район, а еще на телевышку Кайто. Облокотившись на перила, мы ели, наблюдая за тем, как время от времени внизу проезжали машины. То ли от того, что я не ел ничего после того, как дома перекусил бутербродом — будто вечность назад — то ли от того, что действие марихуаны еще не прекратилось, но мой аппетит разыгрался не на шутку. Обычный чизбургер казался мне в тысячу раз сочнее, а подостывшая картошка фри — настоящим гастрономическим шедевром. — Нереально вкусно, — пробормотал Рин с набитым ртом. Соус размазался по его губам и капал на рукав куртки. — Это потому что мы накурились, — сказал он. Я непонимающе уставился на него, всасывая колу через трубочку, а Рин, взглянув на меня, вытер тыльной стороной ладони подбородок и вдруг прыснул: — Ну, мы же накурились. — Это я знаю. — Ну, мы накурились, потому и вкусно. — Амано объяснял так, словно это что-то само собой разумеющееся. — Потому и круто, и классно, и вообще… Внизу протарахтел грузовик, поэтому голос Рина заглушил шум. В меня больше не лезло, и Рин вызвался доесть мою картошку. Я принялся салфеткой стирать капли соуса с куртки. Покончив с картошкой, Рин взял горсть снега и умыл им лицо. У него все еще были безумные глаза, и выглядело все это забавно. Я рассмеялся, Рин кинул в меня снежок и попал за шиворот, я не остался в долгу. Мы стали кидаться друг в друга снегом и хохотали до боли в животе. Когда это занятие надоело, Рин, отряхивая снег с волос, вдруг сказал: — Осталось только подрочить для полного счастья. Из меня тогда словно выбило весь воздух. Я поперхнулся, но поспешно постарался это скрыть. Амано, казалось, мигом о брошенной фразе забыл — очередная шутка, не иначе. Выставив лицо навстречу ветру, он оперся о перила и перегнулся через ограждение, совсем чуть-чуть, но этого хватило, чтобы меня кольнул зыбкий страх. Рин все еще не отошел, его шатало больше, чем меня, он мог запросто свалиться с моста. — Осторожно, — взволнованно предостерег я, протянув к нему руку. Он лишь беззаботно улыбнулся. — Не парься. Но не париться не получилось бы. Ограждение доставало ему до пояса. В свете фонарей, стоявших вдоль магистрали, на нем поблескивала заледеневшая корка. Я держал в голове и не до конца окрепшую после перелома руку Рина. Осторожно я шагнул ближе. — Слушай, не делай так. Рин, будто назло, только перегнулся сильнее и встал на цыпочки. — Сказал же, не парься. Вот, смотри, я крепко держу... — Рин! Рука все-таки соскользнула, и я, до смерти перепуганный, машинально подался вперед, схватил Рина за шиворот, потянул назад до того, как он перевалился бы на ту сторону и повалил на землю. Рин, падая в сугроб, по инерции вцепился в мою руку, и я, не удержав равновесие, повалился на него. Вернее, повалился бы, если бы не успел выставить руки вперед. В тот момент я задержал дыхание. От страха, от осознания того, что могло бы случиться, если бы я не успел. И от того, что Рин лежал подо мной — обескураженный, покрасневший и напуганный до чертиков. Затем тишину разорвал его смех — оглушительный и почти что истерический. Оправившись от шока, я почувствовал, как пунцовеют щеки. Рин оглушительно хохотал, и я вдруг ощутил себя идиотом, запаниковавшем на пустом месте. — Ты идиот? О чем ты, черт возьми, вообще думаешь? — зло прошипел я. И тут же осекся. Потому что, ну, я никогда раньше так не разговаривал с Рином. И потому что я все еще нависал над ним, а между нашими лицами было ничтожно маленькое расстояние, такое, что я кожей чувствовал его дыхание. Рин умолк — взгляд его говорил о том, что он тоже обратил на это внимание. Но я, вместо того, чтобы отстраниться от него, замер и не двигался. И тогда пришло понимание — к чему все шло. Весь тот чертов день, бесконечно длинный, душный, такой, от которого хочется отмыться, вернувшись домой, день странный и сумбурный, будто страшный сон во время лихорадки, день, забитый ненужными бессмысленными бредовыми событиями — все это снова вело меня к Амано Рину. Мы оба все понимали, и кто-то должен был сделать первый шаг. Ведь отстраниться, сделать вид, что ничего не произошло, разойтись по домам, чтобы в итоге лишь приумножить неопределенность — я почти физически ощущал, что больше не выдержу. Рин думал о том же — кажется, я тогда впервые прочитал его мысли. Он смотрел то мне в глаза, то на губы, так же, как это делал я. В уголке его приоткрытого рта виднелась капелька сырного соуса. Мне хотелось слизать ее. А затем коснуться его губ своими. Сделать это впервые. Тихий шепот Рина коснулся слуха: — Ну же. И сердце в груди, казалось, остановилось. И время, и мир вокруг. Я медленно опустился ниже, сокращая расстояние, и что-то внутри сжалось при виде медовых радужек, что плавно скрывались за опускающимися веками. Следом, словно пощечина — запах алкоголя, травы. Я отстранился нехотя, пряча горящее лицо. Не хотелось показывать Рину горькое разочарование, которое едва ли удалось бы скрыть. — Ты серьезно? — ошарашенно прошептал Рин, но ответа дожидаться не стал, лишь быстро поднялся, отряхнул налипший снег и ушел, не оборачиваясь и не оставив шанса на объяснения. Но ведь все и так было ясно. От стыда мне самому хотелось скинуться с моста. Или закопать себя в сугробе, чтобы замерзнуть насмерть. Тогда не пришлось бы на следующий день смотреть Рину в глаза — только в трезвые и ясные. Не те, что безотрывно наблюдали за мной в ожидании поцелуя, о котором он бы непременно пожалел.