Солнечные блики в твоих медовых глазах

Остаток месяца пролетел в суматохе, связанной с экзаменами. Поездка в Кумамото, вечеринка у Имаи и все, что тогда произошло — все это практически выжало из меня все соки. Я осознал свою ошибку, когда прошел первый экзамен — по математике. Из-за слабой подготовки и из-за того, что я, в общем-то, думал в последнее время совсем о другом, сдал я его кое-как. Я не мог провалить остальные экзамены. При таком раскладе мои итоговые оценки были бы безнадежно испорчены, а это сильно сказалось бы на моих шансах на поступление в университет — в принципе, любой, не говоря о Токийском. Поэтому пришлось плотно заняться учебой. День и ночь я готовился: сначала в школе, в библиотеке, затем — дома. Пришлось на время забыть о художественном клубе, поэтому, забежав к Хайтани, я предупредил его о том, что какое-то время приходить не смогу, но зато на каникулах буду свободен и тогда наверстаю упущенное. Остальное я тоже отодвинул в сторону. Ни от Аяно, ни от Амано не было вестей, и я даже был рад этому: в хаосе, в котором я находился в период экзаменов, я не мог обдумать все, как следует. Лишь увидев результаты последнего экзамена, смог вздохнуть спокойно. Они, конечно, оказались посредственными, но, по крайней мере, не плачевными. Даже тётя, узнав о них от учителя Кусакабэ, почти одобрительно хмыкнула и не стала затевать мне лекции. Или причиной такого спокойствия стали мои слова о том, что я покину дом, как только закончу школу, во что бы то ни стало… Первый день каникул я, впрочем, не смог провести так, как планировал. Сразу после завтрака тётя неожиданно завалила меня работой по дому, и, так как к домашним делам меня она привлекала только когда ожидала гостей, я понял, что планируется какой-то прием. Как оказалось, дядя пригласил на празднование нового года своих родственников, что жили в Кансае — пожилых родителей и младшего брата с женой и двумя детьми. Пока тётя составляла праздничное меню, готовила блюда и ходила за покупками, я занимался генеральной уборкой. Тетя наказала отдраить каждый уголок, и пока я, скрипя зубами, с остервенением тер полы, пылесосил, вытирал пыль, мыл окна, изо дня в день, я не мог поверить, что ожидается всего лишь визит родственников, а не, черт возьми, президентская делегация. Когда с уборкой было покончено, тётя принесла для меня одежду — выглаженные черные брюки и бордовый вязаный свитер — и приказала причесаться, чтобы в кои-то веки выглядеть прилично. И, если я думал, что на этом пытки надо мной завершились, то я заблуждался. Когда прибыли гости, пришлось побыть и носильщиком (родственнички планировали остаться на несколько дней, потому и притащили с собой кучу дорожных сумок), и официантом, и нянькой для детей. Тётя не давала мне продыху. Я носился туда-сюда, как угорелый: сервировал праздничный стол, мыл посуду, выносил блюда и закуски, то и дело бегал в магазин, поскольку все время чего-то не хватало. В перерывах между этими занятиями приходилось сидеть с гостями, как того требовал дядя, тянуть вежливую улыбку, чтобы не показаться негостеприимным, слушать нудные разговоры и изредка отвечать на вопросы, задаваемые мне. Я говорил, как заведенный, что заканчиваю второй год старшей школы, что планирую поступать на экономический факультет, что стараюсь хорошо учиться и все такое, а сам я не понимал, к чему весь этот спектакль: это ведь не мой дом, не моя семья. Бабка с дедом, что были родителями дяди, слушали меня без какого-либо интереса, после чего возвращались к своим разговорам, а я на кухню — помогать тёте с готовкой. Поначалу я злился на нее, но вскоре заметил, что там, наедине со мной, когда ей не нужно было держать лицо перед родней мужа, она была крайне опечалена. Когда мы с ней вместе занимались готовкой какого-нибудь блюда, она, если и делала мне замечания, то без присущей ей ворчливости. Мне такие моменты даже нравились. Ведь, если подумать, она среди всего того сборища была такой же чужой, как и я. Во всей этой праздничной возне, определенно, были свои плюсы. Хотя бы, к примеру, то, что я впервые за долгое время ужинал не один. Стол ломился от тетиных кулинарных шедевров, и я наедался до отвала, считая, что полностью это заслужил многодневной работой по дому. К тому же, дядин брат оказался человеком веселым, говорливым и весь вечер рассказывал разные байки. Вплоть до отъезда гостей я все время был занят: так же помогал тете, смотрел, чтобы Аки и Айко что-нибудь не учинили, пока она занята, и все в таком духе. Родственники засобирались обратно в Кансай. Дядин брат — звали его Такэси — обнял всех на прощание, даже меня, сунул мне в ладонь сложенную купюру, сказал купить себе что-нибудь вкусное или сводить в кино девочку, и напоследок подмигнул. Тётя вздохнула свободно, и я тоже. Несмотря на то, что после гостей в доме снова воцарился беспорядок, она занялась уборкой сама. Позвала она меня только вечером и, когда я спустился, велела зайти на кухню, сама принялась за вышивание. Я без особого энтузиазма последовал на кухню, думал, что, наверное, надо помыть посуду, но с удивлением обнаружил, что все и так убрано, а на столешнице — тарелка с еще горячим шоколадным печеньем, а рядом — купюра в пять тысяч йен.

***

Проснувшись следующим утром, я долго не хотел подниматься с постели. Благо, у меня не было планов на тот день и никаких соображений по поводу того, чем стоит заняться. Телефон завибрировал, напоминая о том, что за все время адского домашнего труда у меня не было возможности разобрать сообщения. Тачибана отправил мне какую-то смешную картинку — он любил нас всех забрасывать подобными. Найдёт что-то смешное — и мы все тоже обязаны были это увидеть. Курамору спрашивал, как я сдал экзамены. Быстро ответив всем, я остановился на еще одном непрочитанном сообщении — от Мабучи. Он лишь спросил, как у меня с оценками, и добавил: «Надеюсь, ты в порядке». Я испытал укол совести, вспомнив о том, как обошелся с ним на вечеринке, и ответил, что со мной все хорошо. Больше никто не написал. Несколько раз я открывал чат с Рином. Последнее сообщение в нем было с первого дня в Кумамото — тогда Рин украдкой сфотографировал меня на телефон, а фото скинул в чат. На фото я стоял у витрины того антикварного магазина и увлеченно разглядывал выставленные на продажу товары. Текстовый курсор мигал в ожидании, я набирал сообщение, но тут же его стирал, и только спустя дюжину попыток нацарапать что-то вразумительное задался вопросом: а что я, собственно, хочу сказать? События того вечера то и дело всплывали в голове. Ощущались эти воспоминания, как очень явный сон, один из тех, что не исчезают мгновенно после пробуждения, а врезаются в память надолго. Но, конечно, это был никакой не сон. Все это было взаправду. Приоткрытые губы, то, как вздымалась и опускалась грудь, глубокое размеренное дыхание, внимательный взгляд блестящих в свете фонарей глаз, ждущий того, чего мы в тот миг оба хотели… Рин хотел. Одна только мысль об этом переворачивала все внутри меня. Я прятал лицо в подушку, заливаясь краской, чувствуя, как жар заполняет все мое тело, стоило мне лишь подумать о том, что мое желание, такое стыдное и такое неистовое, оказалось взаимным. Воображение невольно рисовало продолжение, которое так и не последовало. Я все представлял и представлял и не мог остановиться. Как тогда, в отеле, когда я, поддавшись чувствам, прижимал к себе вещь Рина, вдыхал запах его тела и, казалось, обнимал его по-настоящему. Мои губы тянулись к пустоте, а она в моих глазах принимала формы, обретала очертания его лица. И я мог сколько угодно и как угодно целовать его — так, будто он и вправду появился передо мной. Что, если бы я не отстранился? Что, если я, наплевав на все условности, все-таки поцеловал бы его тогда? Каково было бы претворить в реальность тот призрачный поцелуй? Поцелуй с привкусом табака, марихуаны и алкоголя, но зато такой желанный и искренний? Мне становилось больно, когда я, гоняясь за фантазиями, возвращался в реальность и понимал, что тот поцелуй стал бы сожалением — наутро, когда окончательно исчезло бы опьянение. Мне становилось горько, когда я мысленно возвращался к тому моменту, когда Рин ушел. Я не хотел так. Не в таком состоянии. Не тогда, когда я выпотрошен до остатка. Захотел бы он целовать меня, будь он абсолютно трезв? Моя крохотная надежда на то, что мы могли бы попробовать снова, таяла с каждым днем, ведь молчание Рина после — красноречивее слов. Раздираемый сомнениями, я попытался отвлечься от грызущих мыслей. Найдя в себе силы встать с кровати, принялся наводить порядок в комнате. Дядины гости не заходили ко мне, поэтому у меня царил жуткий бардак. Перебирая свой гардероб, я обнаружил в кармане брюк какой-то сверток. Как оказалось, то были серьги, что я купил для Аяно, когда был в Кумамото. Маленькие серебристые полумесяцы поблескивали на свету. Разглядывая их, я снова ощутил сильное чувство вины — я ведь даже не подумал, а понравятся ли они ей? Если так подумать, то что ей вообще нравится? Что она любит? О чем мечтает? Может быть, она говорила, а я просто не услышал? После вечеринки я лишь один раз столкнулся с ней в школе, но, увидев меня, Аяно прошла мимо, уткнувшись в телефон. В этом не было ничего удивительного. Придя в себя, я понял, что скорее всего прошептал имя Рина в самый неподходящий для этого момент. Это объясняло все: и ее отрешенность, и то, что она вдруг спросила об Амано, и то, как поспешно ушла. Меня тошнило от самого себя. От того, что заврался настолько, что стерлась грань между воображением и реальностью. Мой эгоизм превратил Аяно в замену, призванную заполнить пустоту рядом со мной и создать некую пародию на нормальность. Но правда заключалась в том, что для нормальности в моей жизни не осталось места. Мне оставалось только одно — принять то, что я псих. Что я чокнутый. Зависимый, одержимый псих, совсем, как маньяк. Принять, что я безумно люблю Рина. И распрощаться с иллюзиями о том, что когда-либо стану нормальным.

***

Аяно ждала меня в парке Саюри. Когда я пришел, мы поприветствовали друг друга сдержанными кивками и, не говоря ни слова, стали прогуливаться. Со стороны ничего необычного — просто встреча двух друзей или первое неловкое свидание. Вот только эта встреча была призвана для другого. Я чувствовал, что не смогу двигаться дальше, если она не состоится. Аяно, к моему удивлению, не выглядела разозленной или даже расстроенной. Более того, она практически сразу ответила на мое предложение встретиться, вопреки моим ожиданиям. Я ведь думал, что после случившегося она меня даже видеть не захочет. — Аяно, — позвал ее я и, вынув из кармана подарок, наконец преподнес его ей. — Это…тебе. Купил в Кумамото, но забыл отдать. Она показалась озадаченной, но лишь на миг. Подарок приняла, лишь слабо улыбнувшись, и сказала: — Спасибо. Но не стоило. — Думаю, стоило, — возразил я. Я знал, что это выглядит жалко. Дешевые серьги, про которые я забыл, едва сунул в карман. Да и купил я их по сути случайно. Думаю, Аяно подумала о том же, поскольку отвела взгляд. — Пойдем, — произнесла она устало. — Будем стоять, замерзнем. Я последовал за ней. Снова выпал снег. Его навалило так много, что приходилось утопать в нем по колено. Городские службы едва справлялись, и поэтому улицы и парк в том числе были завалены сугробами. Аяно куталась в большой вязаный шарф. Кончики ее волос заиндевели. Она шла неторопливо, будто мы просто выбрались подышать свежим воздухом. Я решил не тянуть и не размениваться на пустые беседы. К тому же, Аяно наверняка мерзла. И вряд ли испытывала удовольствие от прогулки в такой холодный день. Тем более, со мной. — Знаешь, — позвал я ее. — Я хочу попросить у тебя прощения. Тогда она остановилась и впервые за то утро посмотрела мне в глаза. — Мне нет оправдания, — продолжал я. — Я гадко поступил. Даже не знаю, как загладить вину. Аяно выдохнула. Изо рта ее вырвался густой пар. Она вдруг улыбнулась и произнесла: — Знаешь, я сначала удивилась. Но вскоре поняла, что это было не так уж и неожиданно. Вы с ним… — Аяно замялась, будто не могла подобрать правильные слова. — Слишком привязаны друг к другу. Отрицать это было бессмысленно, да и не хотелось закапывать себя во лжи пуще прежнего. — Да, — согласился я. Мы вышли из парка, добрались до набережной. Кайто все еще был окутан навевающей сон тишиной — мало машин, мало людей. Солнце пряталось за облаками. От морозной свежести воздуха свербило в носу. На набережной Аяно облокотилась об ограждение. Внизу — там, где в теплое время года протекала река — поблескивала толстая ледяная корка. По ней, крадучись, бежала тощая бродячая кошка. Аяно, присев на корточки, поманила ее, но безуспешно. Испугавшись, кошка тут же удрала восвояси. Аяно спрятала озябшие руки в карманы пальто. Прислонившись к ограждению, начала говорить. — У нас с братом разница в год. И в детстве мы с ним друг друга ненавидели. Постоянно ругались из-за всяких пустяков. Как-то раз мама отлучилась в магазин, а мы опять поссорились. Дело дошло до драки, мы оказались на кухне, и так вышло, что опрокинули с плиты кастрюлю с кипятком. — Тут Аяно поморщилась, предавшись болезненным воспоминаниям. — Мне ошпарило спину, а брату ноги. Мама отвезла нас в больницу. Все обошлось. Врач только прописал лекарства, мази от ожогов и отправил нас домой. Но мама во всем обвинила меня и заставляла ухаживать за братом, несмотря на то, что я тоже пострадала. Повисла тишина, которую не нарушал никто из нас. Аяно пребывала в глубокой задумчивости. Я молчал, потому что знал — сейчас говорить может только она. — На каникулах в прошлом году, — продолжила Аяно. — В языковой школе в Фукуоке я встретила Йорико и Тао. Мы стали лучшими подругами. Все каникулы провели вместе. Тао часто устраивала ночевки. Мы строили планы на будущее, хотели поступить в один университет и жить втроем. Но когда начался учебный год, мы стали редко видеться. А потом они обе просто перестали мне отвечать. Грустно, правда? Аяно, взглянув на меня, печально улыбнулась. — Мама, Йорико, Тао...Наверное, есть причина, по которой я всегда на втором месте. Знаешь, верно говорят, нельзя привязываться к людям. Все заканчивается. Любые связи обречены на завершение, каким бы блестящим ни казалось их будущее. Так, выходит, лучше оставаться одной? — Но одному ведь плохо, — ответил я, и для меня это была чистая правда. — Я думаю, никто не хочет быть один. Аяно подтянула шарф выше, закрыв кончик носа. Ее щеки порозовели от мороза. — Но ты ведь не один, — мягко произнесла она и, помолчав, добавила: — Что с того, что он парень? Если любишь, разве остальное имеет значение? — Не знаю, — пробормотал я. — Не знаю, что имеет значение. Аяно промолчала. Какое-то время мы провели в молчании. А потом Аяно подняла ладонь и прикрыла глаза — чтобы не слепило солнце, выглянувшее из-за туч. — Смотри-ка, — вполголоса произнесла она. — Солнце появилось. Скоро весна, время пролетит незаметно. Я почувствовал, что это конец. — Мне пора, — сказала Аяно, и я не стал просить ее задержаться, но позволил себе окликнуть ее напоследок. Она обернулась. На ее лице была светлая улыбка. Во мне разливалась мучительная неистовая грусть. — Прости меня. Когда Аяно ушла, я долго смотрел ей вслед. Конечно, мы виделись после этого. Сталкивались в коридорах, в библиотеке, на школьном дворе. Взгляд Аяно больше не задерживался на мне. Больше я не слышал ее голос. С того дня я исчез из мира Хаякавы Аяно, а когда она закончила школу — из моего мира исчезла она. Сейчас Аяно тридцать лет. Я знаю о ней немногое, и то благодаря обрывкам слухов, что дошли до меня от бывших одноклассников. Она окончила университет в Фукуоке, несколько лет трудилась в частной юридической компании, а после уехала жить в Англию. Вскоре вышла замуж. Сейчас у нее двое детей — мальчик и девочка. Я никогда не пытался с ней связаться. Уверен, ей это совершенно не нужно, ведь она таки ничего не ответила на мое прости. Тем не менее, я рад, что все сложилось так, как сложилось. Пожалуй, тот последний разговор с ней — одна из немногих по-настоящему правильных вещей, что я совершил в своей жизни. И я рад за Аяно. Пусть хотя бы она будет счастлива.