Солнечные блики в твоих медовых глазах

Когда я проснулся, первым делом в глаза бросилось то, что квартира Рина внезапно опустела. Сначала я подумал, что он решил прибраться, но что-то было не так. Его одежда не разбросана, его вещи не лежат на полу, на столе идеальный порядок. Выбравшись из кровати, я подошёл к шкафу и распахнул дверцы. Пусто. — Проснулся? — послышалось позади. Рин вернулся из ванной. Я обернулся и увидел позади него, в прихожей чемодан. Он стоял в тёмном углу, должно быть, поэтому я не заметил его ночью. Проследив за моим взглядом, Рин понял, что я обо всём догадался, и осторожно произнёс: — Я как раз собирался тебе сказать. Боюсь, что мы не сможем провести эти каникулы вместе. Отец пригласил меня к себе. Завтра улетаю. Прости. Я молча смотрел на него и почти чувствовал, как в груди расползается горькая досада. Выходит, всё, что я планировал, всё, что я хотел сделать на каникулах вместе с Рином — всё это было важно только для меня одного. Рин не казался виноватым. Он выглядел скорее как человек, который забыл о выполнении маленькой ничего не значащей просьбы. Будто забыв о нашем разговоре, он подошёл к холодильнику и достал из него масло и яйца. — Будешь тосты? — Я не хочу, — разочарованно покачал головой я и, понимая, что не могу сделать вид, что ничего не случилось, спросил: — В Америку? — Рин кивнул и хотел было что-то сказать, но я его прервал: — Но…зачем? Ты ведь всё равно поедешь туда после школы. Это наши последние летние каникулы вместе, Рин. Я столько всего хотел сделать… Рин отвлёкся от готовки. Он приблизился ко мне и взглянул виновато. — Знаю, — произнёс он тихо. — Я знаю, как ты ждал эти каникулы, я тоже их ждал. Знал бы ты, как я хочу остаться… — Так останься! — не сдержавшись, вскричал я. — Я не могу, — твёрдо ответил Рин, вперив в меня свой упрямый взгляд. — Почему? — Так надо. Мне нужно объездить университеты. Решить некоторые вопросы с будущим переездом. И с отцом увидеться. Когда начнётся учебный год, у меня не будет на это времени. — Когда начнётся учебный год, у тебя не будет времени на меня, — сказал я, даже не пытаясь прятать горечь в своём голосе. — А потом что? Когда ты уедешь учиться, что мы будем делать? Будем встречаться на расстоянии? Общаться через электронную почту и видеться раз в полгода? Ты думал об этом, Рин? — Нет, — вздохнул Рин. — Не думал. Я… — Почему ты так хочешь уехать? — не унимался я, подгоняемый своей болью и тяжестью предстоящей разлуки. — Ты даже не выбрал университет, ты не знаешь, чем хочешь заниматься. Почему бы нам не поехать вместе в Токио? Или остаться здесь, в Кайто? Будем вместе, Рин! И тогда он взорвался. — Чтобы что? — закричал Рин. — Что мы будем делать здесь? Ходить в кино? Гулять, взявшись за руки? Ты не думал о том, как быстро тебе это надоест? А я вот думал! Мне надоел Кайто. Надоел Токио. Мне надоело всё. Я хочу убежать отсюда. Ненавижу это место. Ненавижу маму. Ненавижу! Рин умолк, его голос сломался, и на глазах проступили слёзы. Он отвернулся прежде, чем я смог вглядеться в его раскрасневшееся лицо. Я не решался подойти к нему. Решил дать ему время отдышаться и успокоиться. Несколько минут спустя Рин, всхлипнув, тихо продолжил: — Ты знаешь, каково это — когда за тобой следят сотни глаз? Когда ты даже в собственной комнате не можешь избавиться от ощущения, что кто-то наблюдает за каждым твоим движением? Тебе нравится моя мама, я знаю. Тебе, наверное, кажется, что она хороший человек. Я же вижу, как ты меняешься в её присутствии. Тебе так сильно хочется получить её расположение… — Так было раньше, — возразил я. — До того, как ты рассказал мне правду о ней. — Я уверен, она знает о нас, — вдруг заявил Рин и обернулся. Глаза у него недобро блестели. От сказанной фразы внутри у меня похолодело. — Думаешь, она так просто позволила бы мне жить отдельно? Конечно, нет. С самого детства, с самых ранних лет она следила за мной. У меня было больше тридцати нянек. Она нанимала новую каждый раз, когда мы переезжали. Их главной задачей было внимательно наблюдать за мной и докладывать всё ей. Знаешь, — тут Рин усмехнулся. — Моя мать никогда не разговаривала со мной по-настоящему, но она всегда в курсе всех событий. — Думаешь, она следит за тобой до сих пор? Но как? Рин пожал плечами и бесцветным взглядом посмотрел в окно. Там — снаружи — просыпался Кайто. С улицы доносился шум машин, людские голоса. — По-разному. Она выросла здесь и многих знает. Тут много старожил, и многие из них знают меня в лицо. Мама умеет добиваться того, чего хочет. Если она хочет узнать, где я бываю и как провожу своё время, она найдёт тех, кто ей об этом расскажет без задней мысли. Помолчав, Рин посмотрел мне в глаза. В его собственных всё ещё стояли невыплаканные слёзы. Он небрежно смахнул их тыльной стороной ладони. — Вот что я ненавижу. Тогда я думал, что понимаю его. Что каким-то образом прочувствовал всё, что чувствовал он. Но мог лишь предположить, каково это. Я всю свою жизнь страдал ровно от противоположного: от того, что я невидимка, для которого в мире нет ни места, ни цели. Должно быть, это ужасно — оказаться в такой западне. Поэтому Рин стремился убежать как можно дальше. — Я хочу с тобой, — признался я. Я схватил Рина за плечи и приблизился, заглядывая ему прямо в глаза. Я хотел, чтобы он ощутил мою любовь. — Мне плевать на Кайто. Плевать на Токио. Давай уедем вместе. Куда захочешь. Решение за тобой. Я последую за тобой куда угодно. Давай сбежим вместе? Рин нахмурился и посмотрел на меня так, будто я несу какой-то бред. — Но я не могу, — пробормотал он, пытаясь отстраниться. — Я не собираюсь сбегать. Я должен поехать к отцу, я ведь говорил об этом… — К чёрту его! — не сдержавшись, прошипел я и стиснул плечи Рина сильнее. — Ты не понимаешь? Он точно такой же, как твоя мать. Он тоже тебя предал! Разве ты забыл? Рин нахмурился. — О чём ты говоришь? — Он отказался от тебя. Вспомни, Рин, ты сам говорил об этом. — По мере того, как я говорил, взгляд Рина становился всё тускнее. — Он оставил тебя одного… — Нет, ты не понимаешь… Объяснений слушать я не желал, поэтому поцеловал Рина, остановив его на полуслове. Поцелуй получился глубоким, порывистым, от него сердце Рина забилось заметно быстрее — я почувствовал его биение собственной грудью. — Тихо, — шепнул я и мягко повалил Рина на кровать. Он не сопротивлялся, когда моя рука развязала узел на его спортивных брюках. Рин только рассеянно опустил взгляд, словно не понимал, зачем я лезу к нему в штаны. — Что ты делаешь? — Хочу сделать тебе приятно, — хрипло отозвался я и сразу вобрал член в рот. Рин громко простонал, но приподнялся на локтях, чтобы наблюдать. Меня едва не колотило. Внутри водоворот чувств — похоть, страх, злость — грозился вихрем снести остатки здравого смысла. — Только я люблю тебя, Рин, — прошептал я и взял на всю длину. Когда головка коснулась горла, стерпел рвотный рефлекс и продолжил. Член Рина во рту был обжигающе горячим. Мне не хватало воздуха. Перед глазами плясали белые вспышки. Я был будто пьяный или под кайфом, и в себя я пришёл, когда Рин больно схватил меня за волосы. Он кончил, удерживая мою голову у себя между ног, а я проглотил всё до последней капли. Щеки Рина багровели, а пальцы предприняли слабую попытку зачем-то натянуть обратно штаны. — Позволь, — попросил я и, не дождавшись ответа, раздвинул ноги Рин, чтобы приставить к сжатому входу смазанный слюной член. — Больно, — прошипел Рин, когда головка едва погрузилась в него, и попытался отстраниться. — Я не хочу…Что ты делаешь? Я перевернул Рина на живот и заставил прогнуться в пояснице — так было удобнее. Но он метнул в меня гневный взгляд. Меня, словно бритвой, полоснуло раздражение. — А когда еще? — сорванно прошептал я, пальцами растягивая Рина. — Завтра тебя здесь не будет, и ты даже не удосужился сказать мне об этом. Зачем ты так со мной? Он попытался слабо возразить: — Я собирался… И тут же захныкал — головка проникла внутрь полностью. — Потерпи немного, — сказал я, стараясь не потерять голову от удивительного ощущения того, как узко внутри него. — Раздвинь ноги шире. Расслабься. Да-а-а, вот так… Я начал двигаться. После каждого грубоватого толчка Рин сдавленно скулил или жаловался, что болит или жжет, и это доставляло мне какое-то жуткое, почти что садистское удовлетворение. — Хватит, — попросил он, когда я увеличил темп. — Я устал. Но я не мог остановиться. Словно приклеенный, я не мог оторваться от этого восхитительного тела. Я покрывал поцелуями шею, плечи и спину Рина, будто бы зализывая раны, что сам же и причинил. — Еще немного… Рин вздохнул и уткнулся лицом в подушку. Его стоны стали приглушенными. Мне пришлось притянуть его к себе, чтобы слышать отчетливее. — Тебе хорошо? — Да, — выдохнул Рин, в бессилии повиснув в моих руках. — И мне, — признался я, уткнувшись носом в его нежную шею и двигаясь медленнее. — Дико хорошо. Хочу всегда быть с тобой. Не уходи от меня, Рин. Я не видел его выражения лица, но молчание, которым были встречены мои слова, было слишком красноречивым. И, как это обычно бывало, пытаясь добиться от Рина какого-либо ответа, я порой говорил слишком много. — Ты мой единственный, Рин, — говорил я, не выпуская его из своих рук. — А я твой. Я никогда не поступлю с тобой так, как они. — Т-Ты ничего не знаешь о моей семье, — резко отозвался Рин. — То, что я рассказал тебе, лишь малая часть. — Почему ты так хочешь к нему? — Наконец я задал прямой вопрос, который терзал меня долгое время. — Он поступил гадко. Он должен был быть рядом с тобой, но повел себя, как жалкий трус. Как ты мог простить его так быстро? — Он мой отец! — рявкнул Рин. Он оттолкнул меня и сел с противоположной стороны кровати, спиной ко мне, чтобы не смотреть в глаза. В свете из окна его фигура казалась хрупкой, почти что призрачной. Я машинально потянулся к нему — боялся, что он вдруг каким-то образом растворится в воздухе. — Рин, я не хотел, — начал было я, но в ответ услышал всхлип. Внутри меня стала разверзаться пропасть. С ужасом до меня доходило, что я натворил. Я попробовал позвать Рина еще раз, но наткнулся на ледяное молчание. Рин, игнорируя меня, торопливо оделся, и быстро взглянул на помятую постель, впрочем сразу после этого он снова отвернулся. Спустя целую вечность послышался его ровный, лишенный эмоций голос: — Уходи. — Рин… — Убирайся! По щекам покатились слезы прежде, чем я успел это осознать. Идиот. Дурак. Тупой безмозглый ублюдок. Как же я ненавидел себя в тот момент! Если бы мог вернуться назад, самому себе бы врезал. Но в тот момент я лишь глупо смотрел в спину Рина, надеясь, что он это не всерьез. Но оказалось, что всерьез. Некоторое время спустя я на ватных ногах, захлебываясь от слез, брел домой. Рин захлопнул дверь прямо перед моим лицом, даже не взглянул на меня. Я не мог поверить: неужели на этом всё? Уже дома, вплоть до глубокой ночи, я все звонил и писал Рину. Мои бесконечные смс уходили в пустоту — он не отвечал. В ярости я швырнул телефон в стену. Он, стукнувшись, упал на стол. Меня не волновало, что он мог разбиться и что на новый у меня нет денег. Зачем мне вообще телефон, если Рин мне не отвечает? Я долго плакал в ту ночь, пока в бессилии не провалился в тяжелый тревожный сон.

***

То лето, что я провёл без Рина, в полном одиночестве, в пустом доме запомнилось мне особенно отчётливо. Оно было окрашено самыми мрачными цветами, сочилось безнадёжностью и отчаянием. Так сочится кровь из свежей раны. Моя рана и не думала затягиваться, напротив — её рваные воспалённые края, казалось, лишь отдаляются друг от друга, растягиваясь и заражая здоровые участки. И единственное, что могло её залатать, единственное лекарство, что могло снять лихорадку, снять боль и сделать меня здоровым — находилось на другом конце света. Через несколько дней после того, как Рин улетел, на домашний телефон супругов Мацуда поступил звонок. Я снял трубку не сразу. Сначала я с трудом поднялся на ноги, затем медленно спустился по лестнице, превозмогая пульсирующую головную боль. Когда я добрался до телефона, его трель стала совсем уж невыносимой. Звонила тётя. С той стороны проводы послышался её взволнованный голос, но волновалась она вовсе не обо мне. Расспросив меня о том, приходил ли кто-нибудь, не случилось ли в её отсутствие пожара, наводнения или ещё чего-то подобного, тётя наконец соизволила поинтересоваться, как дела у меня, хорошо ли я питаюсь и не нужны ли мне деньги. У меня даже не было сил удивляться — с чего это вдруг её беспокоит моё состояние, а тем более финансовое? — поэтому я сквозь зубы ответил на её вопросы. Сказал, что всё спокойно, что у меня всё хорошо и в деньгах я не нуждаюсь. Разумеется, это всё была ложь. Тётя не стала больше ничего спрашивать, и мы распрощались. В доме снова стало тихо. Я прошаркал до кухни. Выпил стакан воды. Затем поднялся наверх. Передвигался я в полутьме — пока никого не было дома, я предпочитал держать все шторы закрытыми. Добравшись до постели, я рухнул на неё и довольно быстро снова уснул. Не помню, сколько дней так прошло. От меня воняло — я не помнил, когда в последний раз мылся. Плохо пахла и моя постель. Одежда вся стала влажной от пота и сырой. Просыпаясь, я чувствовал отвратительный вкус во рту, чувствовал, как пересохли мои губы, как болит горло. Я тянулся к телефону и видел пустой дисплей. Я писал сообщение и ждал, когда мне ответят. Но мне не отвечали, и меня просто разрывало от тоски. Стоит ли говорить, что за две недели я съел от силы пару сендвичей. У меня не было сил даже заварить себе чай. Казалось, я в миг разучился выполнять простые бытовые задачи. В какой-то момент мне стало по-настоящему страшно. Я лежал на полу в своей комнате, потому что по пути в туалет упал и не мог найти в себе силы подняться. Я смог дотянуться до телефона и набрать номер Рина. Конечно, он не ответил. Да, я мог позвонить Тачибане или кому-то из парней. Курамору, например, точно помог бы мне. Но я только Рина желал видеть, особенно находясь в таком жалком состоянии. В итоге я дополз до своей кровати и кое-как забрался на неё обратно. Тогда я твёрдо решил, что должен нормально поесть. После приёма пищи стало легче. По крайней мере, ночью мне не снились кошмары. Мне вообще ничего не снилось, я просто забылся. До тех пор, пока меня не разбудил какой-то звук. Сначала мне показалось, что кто-то ходит внизу, в гостиной. Затем я услышал голос и вскочил с кровати, совершенно уверенный в том, что то был голос Рина. Спускаясь вниз, я всё ещё был немного сонный. В гостиной никого не оказалось. Я обошёл все комнаты, проверил сад, заглянул в кладовку под лестницей — никого. И разочарованно я подумал: Рин ведь в Америке, с чего ему вдруг быть у меня дома? Но затем голос прозвучал снова. Он исходил из подвала, войти в который можно было через кладовку. Это был голос Рина. Я был уверен в этом. Он звал меня по имени. Поэтому недолго думая, я спустился в подвал.