Влюблённых не судят

      Марин для него, наверное, один из самых дорогих людей, если не самый. Они прошли через огонь и воду, столько перестрадали плечо о плечо, что, кажется, больше ничего не страшно.       И Аркаша с удовольствием согласился бы, мол, да, больше не страшно ни секунды и делиться можно абсолютно всем, если бы не чувства, поражающие разум. Они заставляют его безжалостно тупить, слепо надеяться на взаимность и бесконечно желать прикосновений и поцелуев, когда он рядом с Марином. И Аркаша не в силах остановить это. Каждый раз, как дурак, ведётся на его головокружительный запах, невинный взгляд, взъерошенные пряди, спадающие на лоб, а губы… Господи, сколько раз Аркаша просыпался весь в поту и с каменным возбуждением, просто видя и чувствуя во снах, как Марин его целует, как спускается своими прекрасными губами по шее, останавливается на ключицах и трогает-трогает-трогает, пока Аркаша не заканчивается, просыпаясь. Во снах они даже к сексу перейти не могут, ведь Аркаше вполне себе достаточно его поцелуев, чтобы перевозбудиться.       А в жизни… В жизни всё ещё хуже. Аркаша буквально хочет на нём разлечься, расцеловать, разнежиться, а всё, что может, так ненароком приобнять за плечо, соприкоснуться, потрепать его по волосам в, конечно, дружеском жесте, придержать за локоть да неловко похлопать по бедру. И это расстраивает его больше всего. А Марин ещё и ненароком даёт надежду, отвечая на каждое его прикосновение и глядя своими тёмными, невыносимыми… — Я отрыл помаду! — вприпрыжку вбегая в комнату, радостно сообщает Марин. Он буквально весь светится от счастья, и Аркаша, наконец, отвисает, вылетая из бесконечного потока мыслей. — Не зря ты со своими бывшими мутил, — не подумав, бросает Аркаша. Марин, садясь рядом, дурачится, пихая его в плечо, тихо посмеивается, а Аркаша от его улыбки глаз отвести не может, не замечая, как тает и сам расплывается в такой же.       Возможно, более влюблённой. — Иди ты, — еле слышно произносит Марин, раскручивая помаду. — Не я это придумал… — оправдывает то, чем сейчас собирается заняться, Марин. До Аркаши доходят его слова, только когда он ловит его смеющийся взгляд. — Не ты придумал, но ты согласился, — парирует Аркаша, забираясь на диван с ногами. Он усаживается в позу лотоса, пока Марин откладывает колпачок. — Иди сюда, болботушка, — улыбается Марин, поднося помаду к его лицу. Аркаша едва сдерживает неконтролируемо поднимающиеся уголки губ, пододвигается к другу и неровно выдыхает, когда Марин по-особенному ласково накрывает щёку ладонью. Он осторожно, пытаясь не промазать, наносит нежно-красного оттенка помаду на губы, да так стартельно, что даже хмурится и высовывает кончик языка. Аркашу же тянет на смех, но он героически держится до конца. — Уоп! Всё, теперь ты. — Ну как? Я похож на шлюху? — смеётся Аркаша, а Марин, подставив лицо под его робкие прикосновения, сразу опровергает, хмурясь: — Ты очень… Ты не представляешь, насколько тебе идёт такая помада, — делает комплимент он, смущая Аркашу. — Самый странный комплимент, признаюсь, — произносит Аркаша, с трепетом прикасаясь к его губам. А ручонки-то начинают подрагивать! И Аркаша чудовищной силой воли подавляет в себе желание поцеловать его прямо сейчас. Он просто надеется (даже молится), чтобы в той тиктоковской маске, которую они собираются снять, всё-таки выпало на губы. А иначе к чёрту он всё это затеял? — Всё? — пытаясь не двигать губами, спрашивает Марин, когда Аркаша уже задолго водит помадой по одному и тому же месту. — Да, — отвечает Аркаша, проведя последний штрих (на самом деле он просто засмотрелся, и Марин почти этого не понял. Почти). — Ну давай, — отставив помаду, говорит Аркаша. В его руках появляется телефон, а когда он быстро всё настраивает, то он уже оказывается в цепких лапках принесённого Марином штатива. — Кто начнёт? — Давай ты, — пожимает плечами Марин. Аркаша от волнения неосознанно облизывает губы, и Марин недовольно цыкает, отвлекая его от телефона. — У нас так помады не останется, — жалуется он, нанося ещё один слой косметики. Губы Аркаши содрогаются в улыбке, и он поддаётся, подставляясь, чтобы Марину было удобнее поправить его промашку. — Больше не буду, мам, — поддевает его Аркаша, и Марин, закрывая помаду, закатывает глаза. — Включаю? — спрашивает он, готовясь нажать на начало съёмки. — Конечно, — поправив чёлку, отвечает ему Марин.       Мигает отсчёт — и на лице Марина появляется маска с маленькими поцелуйчиками, бегающими по всему лицу. Аркаша, всё-таки перенервничав, нервно выдыхает сквозь губы, и сердце бьётся снова в более-менее нормальном темпе, когда поцелуйчик останавливается на скуле. Марин, довольно улыбаясь, подставляет личико, позволяя себя поцеловать, — и Аркаша целует. Буквально на пару секунд прижимается к коже, оставляя отпечаток, и нехотя отстраняется. Марин только бросает на него мимолётный довольный взгляд и нажимает на экран, чтобы маска перезагрузилась. Теперь его черёд.       Аркаша молится всем известным ему богам, но поцелуйчик останавливается на лбу. Он наклоняется, и Марин, на секунду обхватив его лицо ладонями, с каким-то ребячеством целует его в лоб. А Аркаша даже как-то теряется, ощутив эту всеобъемлющую нежность его прикосновения. — Да не стесняйся ты, — бросает Марин, перед тем как запустить маску снова. Аркаша пытается (тщетно) остановить расползающийся по лицу жар.       Теперь его очередь целовать. Поцелуйчик, теперь кажущийся смазанным красным пятнышком на экране, застывает у глаза Марина, который, прикрыв веки, уже подставился под прикосновение, словно кот, просящий необходимую порцию ласки. Аркаша с удовольствием целует, случайно отстраняясь с тихим чмоком, что Марина смешит.       А губы всё не выпадают и не выпадают. Аркаша начинает переживать ещё сильнее, и не важно, что он уже переживает.       Марин снова нажимает на экран. Аркаша с трепетом ожидает нужного варианта, и…       Снова не то. Совсем рядом: уголок губ. Аркаше, конечно, немного неловко целовать его настолько близко к губам, но справляется он на ура, уже даже не замечая, что всё лицо бесстыдно раскраснелось. — Близко, — едва слышно комментирует Марин, а у Аркаши волосы дыбом встают от такого-то комментария. В смысле «близко»?       Но не успевает он и спросить, как снова запускается маска. И на этот раз удачно. Марин недолго смотрит — как раз запись видео, словно подыскав момент, прекращается, — а затем накрывает ладонью щёку и приближается настолько близко, что у Аркаши перехватывает дыхание. — Ты же этого хотел, Аркаш? — шепчет он, поднимая свои бездонные.       А Аркаша не держится. С него достаточно заигрываний и пробуждений со стояком. Он резко накрывает его губы своими, прижимая к себе за затылок.       Секунда, две, три.       Марин отвечает тихим протестным стоном, ведь Аркаша прижимается слишком сильно, настолько, что даже больно. — Нежнее ты, дурашка, — отстранившись, ласково шепчет Марин ему в губы и возвращает поцелуй, теперь мягко и трепетно пробуя чужие губы.       А Аркаша теряется.       В который раз, да ещё и бесповоротно.       Он шумно стонет в мариновы губы, наконец, целуя. Помада съедается почти мгновенно, пропадает с губ, ведь поцелуи у них совершенно не медленные, а напористые, с желанием, чувством и необходимостью соприкосновений. Аркаша напирает, укладывая его на диван и ложась поверх, прижимается так, как давно мечтал, так, чтобы между телами не осталось ни одного миллиметра, ни одного свободного места. И Марин поддаётся, позволяя касаться себя везде да побольше. Аркаша, усевшись между его ног, спускается к шее, оставляя мазки помады по дороге, ладонями мнёт его талию, то и дело спускаясь к пояснице. Марин громко и тяжело дышит, сжимая в пальцах плечики его футболки. По всему телу жар, и от него невыносимо хорошо. Аркашины ладони так правильно ощущаются на собственном теле, что Марин не удерживается: извивается, чтобы примкнуть к ещё неизученным губам, забирается под его футболку ладонями, поцарапывая сильную спину, и целует-целует-целует, пока не начинает кружиться голова. Аркаша отвечает ему теми же хриплыми низкими стонами, насквозь пропитанными удовольствием, и закатывает его футболку, открывая ещё больше пространства для нежных поцелуев. — Арка-а-аш… — выгнувшись, сипло тянет Марин, когда большая ладонь совершенно случайно накрывает появившееся пару минут назад возбуждение. Его голос подрагивает, а дыхание сбивается напрочь, позволяя Аркаше понимать, что он делает всё точно правильно.       Гибкие аркашины пальцы лезут и туда, и сюда, прикасаясь, как кажется, ко всему паху разом. Марин изгибается под ним, будто бы пытается избежать прикосновений, боясь позорно быстро кончить. Ведь не один Аркаша мечтал об этом и видел провокационные сны.       Аркаша, вернувшись к исцеловыванию мариновых губ, не может остановиться наслаждаться ощущением их грязных мокрых губ, снова и снова сталкивающихся в поцелуе, пока руки стаскивают с Марина домашние шорты.       Марин в его руках податливый, словно подтаявшее мороженое, нежный и так и просящий ласки. Он невозможно интимно постанывает в губы напротив, пропадая в экстазе от долгожданных ощущений. Всё происходящее не кажется настоящим, и они оба спешат, словно пытаясь испробовать всё за ускользающий момент времени.       Вскоре и Аркаша остаётся без шорт. Они отрываются от губ друг друга, тяжело дышат и смотрят глаза в глаза. Сейчас нужно решиться и переступить барьер.       И оба резко осознают, что его уже давно нет.       Мариновы пальцы стекают со спины и юрко пробираются под резинку трусов, оттягивают их до середины бедра. Ни Марин, ни Аркаша не опускают взгляды, продолжая смотреть друг другу в глаза. Так интимнее, ближе, страстнее.       Марин, приподняв таз, затем стягивает бельё и с себя, позволяя их возбуждённым членам случайно соприкоснуться. А стоны, граничащие с совершенно пошлыми, срываются с губ обоих и снова тонут в нежном поцелуе. Аркаша своими длинными пальцами обхватывает их члены, соединяет, отчего Марин выгибается и стонет по-особенному отчаянно, умоляюще, переходя грань трезвости происходящего. Оба перестают понимать, что делают, и просто поддаются плавности движений и своим собственным извращённым желаниям.       Марин накрывает его ладонь своей, дрожащими пальцами случайно поцарапывая тыльную сторону, двигает в том же темпе, постепенно вынуждая ускорить. Аркаша отстраняется от его губ, рассматривает пропитанное удовольствием лицо и всё не может налюбоваться размазанной на губах и чуть подтёкшей в местах поцелуев помадой. Марин выглядит невероятно. Настолько развратно и вместе с тем прекрасно, насколько Аркаша и представить себе в самых смелых фантазиях не мог. Марин стонет, стонет то тихо, то переходит на протяжные громкие, а Аркаша чувствует то же самое, поэтому их стоны смешиваются в одну пошлую мелодию, проигрывающуюся на заевшей пластинке.       Хватает несколько быстрых движений, чтобы они почти одновременно кончили, испачкав ладони. До звёзд в глазах и сбитого дыхания губы в губы. — Боже… — срывается с мариновых губ, когда он начинает приходить в себя и ощущать яркую дрожь в бёдрах. — Марин… — шепчет Аркаша, уткнувшись лбом в изгиб его плеча.       Их обоюдно громкое дыхание разрушает тишину в комнате, а постепенно возвращающееся после бурного оргазма сознание заставляет обоих тихо рассмеяться, не сумев сдержать льющихся гигантским, валящим с ног потоком эмоций.       И ведь оба, как дураки, переживали, что невзаимно, что перестанут общаться. А хватило одного тиктоковского тренда, чтобы расставить все точки над «и».