собери по кускам

— Илья… Поговорим? У Ильи внутри всё сжимается в тугой ноющий ком и тяжелым грузом падает куда-то вниз. Они не разговаривали около полугода. То есть, вообще не разговаривали. Саша поймал его на тёмной кухне его же квартиры, в которую все ребята, несмотря на любые возражения, завалилась толпой. Илья не хотел пускать их, но отказывать четвертый раз подряд было уже неприлично. Последние полгода он в целом старался иногда сливаться с общих встреч, чтобы лишний раз не видеть… его. Ссору все заметили сразу. То, как в один момент Саша отстранился и стал более резким с Яцкевичем, а потом после ссоры начал чуть ли не показательно игнорировать его на всех совместных мероприятиях и отказываться от съемок, либо разговаривать очень нехотя и с натяжкой, почти сквозь зубы. Никто не знал, что случилось: обсуждать и обговаривать это с кем-то из ребят значило выставлять вторую сторону конфликта «плохой», да и ещё раз проживать тот день не особо хотелось. По Илье это сильно ударило. Куда сильней, чем имело право. — М-м, а мы теперь разговариваем? — холодно отрезает он, неожиданно для самого себя, спустя некоторое время молчания, затылком чувствуя пристальный взгляд. Ему кажется, что он говорит каким-то странным не своим голосом. Внутри — сметающий всё ураган. Чего ему сейчас ждать от разговора? Илья не хочет смотреть в глаза Саше, потому что боится. Он всегда был трусом, и даже сейчас, как бы он ни пытался говорить твердо, дрожь в голосе его выдавала. — Полгода тебя всё устраивало. Сейчас что-то случилось? Саша молчит. Илье приходится собрать все силы, которые сейчас есть в нём, чтобы развернуться и посмотреть в чужие глаза, которые когда-то были такими родными и теплыми. Они пересекаются взглядами, и Илью тут же откидывает в холодный и промозглый февраль, когда чужие глаза были такими же холодными и полными смеси раздражения и отвращения. В голове как слайдшоу проносятся моменты с того дня: сильный снег, мерзкий ветер, пробирающий до костей, когда Илья брёл домой, не видя ничего вокруг себя, с белым шумом в ушах и с поганым чувством в груди. Смысл произошедшего ещё не дошел, поэтому в голове тупо на повторе прокручивались чужие слова. Он не верил, что это все реально. Он слышал, как ему звонят и пишут, но сил на то, чтобы кому-то отвечать, не было совсем. Дома он упал без сил и уснул даже не переодевшись, а с утра смысл этого всего наконец очень болезненно дошёл. Тогда начались худшие дни. Ему приходится приложить определённые усилия, чтобы не отвести взгляд, и он сжимает челюсти до неприятной боли в скулах. — Говори, что ты хотел, — опирается он на холодный подоконник сзади и сжимает его пальцами, чтобы хоть как-то унять дрожь и устоять на ногах. В голосе — остаётся, едва заметная, как мотылёк, бьющийся о горячие стенки лампочки. Ему кажется он вот-вот упадёт в обморок, потому что кровь стучит в ушах, а в животе расползается знакомое противное липкое чувство. Он старается держать себя в руках, но от стресса его начинает подташнивать. Он старается держать себя в руках, но… Ему чертовски страшно. Саша сдаётся и первым отводит взгляд. — Мне просто жаль. Я не должен был так себя вести. Илью захлёстывает тёмная волна гнева и раздражения, и его передёргивает: серьёзно? Нет, реально? Ему просто жаль, и это всё, что он может сказать? Да он хоть знает, через что ему пришлось пройти, чтобы справиться с этой ссорой? Он знает о том, что, пытаясь справиться, Илья сбросил девять килограмм? Он знает, сколько раз ему нужно было пить двойную дозу успокоительного, чтобы уснуть хотя бы на пару часов после многочасовых истерик, которые изо дня в день преследовали его? Он знает о том, сколько раз он просыпался с трясущимися руками и чужим именем на мокрых от слёз губах? Он знает, сколько раз он терял смысл всего, что делает? Он знает, что его полностью покинули вдохновение и мотивация на месяц после ссоры? Он знает о том, как пытался перестать искать его во всём и во всех? Он знает о запястьях и рёбрах, разодранных и расцарапанных так, что не осталось живого места? Он знает, как под этими самыми рёбрами что-то болело и скреблось так, как не болело, пожалуй, никогда, а он сам лежал, свернувшись в комок от беспомощности и бессилия, царапая себе грудь, желая вырвать сердце, чтобы ничего больше не могло болеть? Он знает о том превышающем в три раза норму количестве таблеток, которую Илья положил в тумбу у кровати — на всякий, если будет совсем невыносимо? Да что он вообще знает, чтобы сейчас говорить «мне просто жаль»? Он даже не знает о том, что Илья был беспросветно влюблён в него на момент ссоры. И что, несмотря на попытки это отрицать, влюблён до сих пор. Иначе почему сейчас ему не всё равно? Почему такая резкая реакция и почему он так долго отходил? Почему, просыпаясь в слезах, он так часто чувствовал фантомное ощущение чужих рук на себе, а чужих губ — на своих губах? Яцкевич сдержанно молчит, сглатывая противный ком в горле. Саша мнётся и, отодвинув стул, осаживается на него. Молчание толщей воды давит на уши. В глазах всё плывёт: он чувствует предательскую слезу, дрожащую на ресницах, но, мотнув головой, стряхивает её. Ему кажется, он отчётливо слышит в мёртвой тишине, как слеза шлёпается на пол, и ему почти становится смешно. Из соседней комнаты доносятся радостные голоса и приглушенная музыка. Там — жизнь, веселье. Там другой мир. А когда-то его мир сейчас сидит перед ним, стыдливо уткнув взгляд в пол. — Ну, я рад, что тебе жаль, — Илья сухо усмехается, — И? — Я не знаю, как это всё теперь… исправить. Объяснить. Я так не могу больше. — Говоришь «я не могу», как будто не ты это всё начал. Но окей, попытайся. Я всегда готов поговорить, и это именно то, что я пытался донести до тебя тогда, — Илья отталкивается от подоконника и, отодвинув второй стул, садится напротив Саши. Ему очень тяжело унять дрожь в голосе — ровно настолько же, насколько тяжело перебороть желание съязвить ещё больше, высказать всё, что колючим комом копилось где-то между животом и грудью и росло с каждым днём, втыкаясь в лёгкие. «Главное, не молчи» — почти срывается с языка. «Я уже сыт твоим молчанием по горло» — Ты простишь? — выпаливает Ермолаев на выдохе, спустя какое-то время молчания. Было заметно, что ему тяжело дается этот вопрос. Второй молчит. Руки заметно трясутся, и это всё действительно сложно. Полгода. Нет, даже не полгода, а пять месяцев и пять дней, сто пятьдесят шесть дней, он помнит, он выжег тот злополучный день у себя в памяти и никогда не забывал, он считал дни. — Я не знаю, Саш. Последний поднимает глаза. Илья впервые назвал его по имени за весь разговор. Нет, не за разговор. За почти-полгода. В чужих глазах мелькает какая-то искра и тут же потухает в таких почему-то очень темных сейчас радужках. — Ты помнишь, из-за чего мы поссорились? Илья грустно вздыхает. — Да из-за какой-то сущей хуйни. Оно не стоило того, на самом деле. Но я отлично понимаю, что это было только формальным поводом, чтобы порвать дружбу. Типа, последней каплей. Ермолаев едва заметно кивает, поджав губы, и это больным уколом врезается в сердце Ильи. Значит, догадка правильная. — В какой-то момент тогда мне стало просто тяжело, я устал и… — Я всё это уже слышал, — резко перебивает Яцкевич, — Не говори мне это всё ещё раз. Мне хватило тогда. Саша пристыженно замолкает и, сделав паузу, чтобы подобрать нужные слова, продолжает: — А потом я понял, что не могу. Это что-то странное, но сначала, когда мы поссорились, я злился. Месяц, два… А потом появилось ощущение, что мне руки отрубили. Ничего не мог делать. Я старался игнорировать тебя, избегал, как мог, хотел изолироваться от всего, что напоминало бы об этом и о тебе, думал, что это поможет. Думал, ну поссорились и поссорились, с кем не бывает, друзья сходятся и расходятся. Но мне просто потом начало казаться, что это… было что-то большее, чем дружба. Когда ссоришься с другом, не бывает ощущения, что половину сердца вырвали и все чувства вместе с ней, что больше не можешь жить полноценно. Над забытой кофтой друга не плачут. Это… сложно, и я даже не знаю, как это всё описать. Если тебе станет противно после такого, я пойму. У тебя есть полное право презирать меня сейчас. — Она всё-таки у тебя, — Илья грустно улыбается, пока сердце вот-вот хочет пробить грудную клетку. Вся злость рассеивается, как дым на ветру, от нее уже не остается ни следа. Он слышит чистую искренность в этих словах. Он должен быть рад, потому что вроде как Саша ему только что признался в чувствах, но почему-то он не чувствует никакого ликования в душе. Может, потому что ему сложно простить. Ему вдруг становится очень душно и жарко, а кофта кажется какой-то неудобной, и как будто замок давит на горло, рукава мешаются и наползают на ладони, а ткань какая-то жёсткая. Он, мотнув головой, расстёгивает молнию на кофте и нервно начинает дергать себя за край рукава, подкатывая его. — Ты и представить не можешь, что я чувствовал, Сань. Было очень тяжело. Пиздец как. Это было неожиданно, как будто все было так хорошо, но в какой-то момент резко пошло не туда, хотя ни я, ни ты ничего не делали. А потом я чувствовал как ты отстраняешься, как в голосе проскакивает какое-то раздражение. Я не мог понять, что я сделал не так, почему ко мне такое отношение, и… Неприятный ком встаёт поперёк горла, мешая говорить, а в носу начинает противно щипать. Он переводит дыхание, потому что ловит себя на том, что тараторит на выдохе. — Потом… ты много наговорил в тот день. Я не знаю, было это обдуманными словами или чем-то в порыве злости, но это задело очень сильно, и пусть даже ты… Он осекается, понимая, что Ермолаев молчит и потерянным взглядом смотрит в одно конкретное место. Блять. Сердце камнем падает вниз. Руки. Не успевающие заживать царапины, кривыми полосами наползающие друг на друга, разодранные ногтями в неконтролируемых порывах. Это уже переросло в навязчивую привычку, как курение, которую надо бы бросить, которая только губит, но почему-то все чаще видится единственным исходом и утешением. Уродливая картина, которую никто не должен быть видеть. Стыдливый жар заливает лицо и уши, а в глазах темнеет. До ужаса стыдно, хочется раствориться, исчезнуть, просто куда-то деться отсюда. Как можно было так тупо облажаться? Илья не успевает спохватиться, как Саша почти подлетает со стула и в два широких шага сокращает расстояние между ними, крепко хватая его запястье и задирая рукав выше. Повисает могильная неловкая тишина. — Пусти, — он слабо дергает рукой, пытаясь вырвать, а голос предательски срывается. Ему стыдно и неловко, и он готов провалиться сквозь землю: он ненавидел, когда кто-то замечал его следы или шрамы. Это делало его таким жалким и противным нытиком в чужих глазах. Илья повторяет тише, уже почти шёпотом, — Саш, отпусти меня. Он поднимает голову и интуитивно замирает в ожидании осуждения: «слизень», «слабак», «нетакуся», «для привлечения внимания»… Потом сталкивается взглядом с глазами Саши и понимает, что в них стеклом стоят слёзы. — Илья… Илюш, милый… — он оседает на колени у чужих ног, не выпуская запястье из цепких пальцев, — Не говори, что это из-за меня… Он молчит, закусывая щёку изнутри и отворачивается, смаргивая противные слёзы. Получилась какая-то тупая непроизвольная манипуляция чувством вины. Противный поступок. Зато теперь 1:1. — Прости… О боже, я… Я… Если бы я знал… — Санечка, ты знал, — голос обиженно дрожит хрусталём слёз, срываясь на шёпот, вторая рука опускается на тёмную макушку и бережно-нежно гладит по волосам. Он давно мечтал так сделать, но только не в таком контексте, — Ты прекрасно знал, какой я человек. И поэтому знал, куда бить. Горячая слеза капает на нежную, не до конца зажившую кожу, и Саша тут же прижимается к ней горячими губами. Илья вздрагивает: это вызывает смешанные чувства. — Ты только прости меня, — шёпотом и слезами в раны заливаются извинения, — Я тогда столько наговорил… Ты ничего из этого не заслуживаешь, ни слова. Это была такая глупость, на меня что-то нашло, а потом я не мог перешагнуть через свою гордость, чтобы подойти… Конечно, он его простит. Как он может не простить? Как его сердце может настолько остыть, чтобы не принять его обратно, пока он льет искренние слёзы, сидя в его ногах? — Я искал тебя во всём и во всех, — Илья слишком долго держал в себе эту душащую тоску. Истерика подкатывает к горлу, и дышать становится ещё сложней. Каждый вдох даётся с трудом, обжигая лёгкие. Он мягко пропускает чужие пряди волос между пальцев. В нём, если честно, уже не осталось никакой злости, только глухая ноющая обида, — И было так больно видеть тебя каждый день, то, как ты пытаешься даже не смотреть в мою сторону, то, как ты обращаешься к кому угодно, кроме меня. Как я становлюсь для тебя пустым местом. Как ты вычеркиваешь меня из своей жизни и стираешь все напоминания. Было ещё хуже от того, что я видел это всё сам. — Я же знал, как близко ты это воспримешь, но тогда почему-то решил вылить все импульсивные мысли. Решил, что всё в лицо скажу, не думая. А потом думал, что поздно что-то пытаться исправить. Я знаю, ты это не простишь, и я бы не простил, и вообще никто в своём уме не простил бы такое… — Саш, посмотри на меня, родной, — Яцкевич осторожно выворачивает своё запястье из чужих рук и мягко кладёт ладони на чужие мокрые щёки, вытирая слёзы большими пальцами и поднимая заплаканное лицо на себя. Он сглатывает ком и выдыхает, — Конечно я прощу. Ему вдруг становится очень легко дышать. Держа чужое лицо в своих ладонях, Илья наклоняется ниже и мягко, едва заметно касается губами уголка чужих губ. Солёным чужие слёзы остаются на губах, и есть в этом что-то кроваво-интимное, болезненное, как расцарапанные рёбра и глухие истерики. Они полностью наги друг перед другом: заплаканные, израненные, с душами, разобранными на части. Саша замирает с распахнутыми глазами. Как Илья вообще позволил себе думать, что может его не простить? Всё остальное ведь теперь кажется такой ерундой, когда всё приобрело шанс стать так же, как раньше. Когда он снова может обнять его не во сне — какое ему дело до какой-то там гордости? — Спасибо… Я не достоин, ты… За что ты такой? Было бы проще, если бы ты просто послал меня, почему ты всё мне прощаешь? Илья слабо улыбается, глядя на него — тот отчаянно хватается за чужие запястья, держащие его лицо, цепляясь за них, как за последнее спасение. Илья медленно сползает со стула на холодный кухонный пол, мягко прижимая к себе второго израненными руками. Израненным сердцем к чужому сердцу. — Прощаю, потому что люблю, — Илья зарывает пальцы в тёмные волосы и шепчет, смаргивая слёзы, — Я так боялся, что больше никогда не обниму тебя. Саша всхлипывает, утыкаясь в чужое плечо, и сминает толстовку на чужой спине. Илья слышит то, что так хотел услышать каждый день этих долгих ста пятидесяти шести дней. — Я на самом деле так сильно скучал.