собери по кускам

вокруг другая правда,

и в ней нет места для меня...

Кофе в турке шапкой поднимается над железным ободком, и Илья в последний момент сдвигает её с круга плиты. Окно открыто нараспашку, впуская в комнату ещё не успевший раскалиться до духоты летний утренний воздух. На небольшой кухне пахнет кофе и жареным хлебом. В голове много мыслей: они толпятся, толкаются, перекрикивают друг друга, пытаясь вытеснить. Немного болит голова. Он опять не спал. Сегодня заснуть просто не получилось: слишком много всего произошло, поэтому он просто уложил уставшего Сашу на свою кровать, а сам ушел в другую комнату. Это очень странное чувство: когда тот, в ком ты ещё вчера был разочарован, сегодня снова самый важный человек в твоей жизни. Сейчас он ещё и спит в твоей кровати. Странно, когда тот, из-за кого ты не хотел жить два дня назад, сегодня становится твоей на то причиной. Это уже даже не качели, а какая-то блядская центрифуга. Чувство необъяснимо и несопоставимо, оно слишком категорично-противоположное, чтобы компактно уместиться в голове — это как оторвавшаяся в последний момент от люстры петля или разряд дефибриллятором в грудь, когда перед глазами уже намечались и тоннель, и свет в его конце, и пение ангелов, и апостол Пётр уже крутит ключи от Рая на пальце. А потом — раз, и все хорошо. И ты снова здесь, на мягкой кровати, и ни ангелов, ни сложных ассоциаций с метрополитеном, и да, блять, ты уже на полном серьезе сравниваешь свет в конце тоннеля с ебучим метро, настолько теперь это всё кажется тебе неважным. Как будто ничего и не произошло, но только ты — единственный, кто в полной мере понимает, что вернулся уже другим человеком. Что что-то с треском переломилось и уже не срастется правильно. Чувство, которое не умещается ни в голове, ни в груди. Прощение не дается так легко, и если для Саши принять решение извиниться заняло просто какое-то время для того, чтобы перешагнуть через свою гордость, и сейчас ему полегчало, то Илья… Он, конечно, простил, но ничего из случившегося не прошло бесследно. Нанести ножевое, а потом извиниться — перестанет быть так обидно, может даже перестанет болеть, но шрам останется, что с ним ни делай и сколько его ни целуй. Можно спрятать, можно замотать, можно принять его или ненавидеть — это не меняет ровным счетом ничего, потому что он все равно расползается там, внизу, кривым рубцом и иногда может болеть. Илья переливает кофе в чашку и замирает напротив открытого окна. Солнце только выползло из-за крыш и начинало просачиваться в кухню, заливая потолок золотом. Воробьи, потерянные где-то в сплошной массе листьев, звонко перекрикивали друг друга. Вроде кажется, что все должно быть теперь замечательно и вот оно, солнце, — радуйся, ты сегодня встречаешь его без ненависти, без нежелания выходить на улицу, ты выбрался наконец из этой ямы, все наладилось — но противной накипью на сердце остается что-то скребущее. Что-то, что нельзя объяснить. Лето постепенно подползало к концу как медленно, но необратимо догорающая спичка. Каждый совершает свои ошибки и потом раскаивается. Это вроде как нормально: давать второй шанс. У них ведь теперь всё, как раньше? Может, кто-то бы его осудил и назвал терпилой. Сказал бы, что простить такое — это себя не уважать. Но ему действительно так наплевать на гордость в данном случае. — Ты не спал? Он вздрагивает от неожиданности и оборачивается. В проходе, подперев плечом дверной косяк, стоит растрёпанный спросонья Саша. Илья качает головой. — Не смог. Будешь есть? — кивает он на тарелку с тостами. Саша сдержанно отказывается. — Я вчера думал, пока засыпал, и, это… У нас же теперь все как раньше? Илья молчит, безразлично глядя в кружку, видя, как пузырьки на гладкой поверхности постепенно растворяются. Он измотан такой резкой сменой ситуаций и такими перепадами эмоций. Ему кажется, он уже выжат, как лимон, разряжен, как батарейка, которую вынимают из пульта раз за разом и трут в руках, трясут, нажимают пальцами на индикаторы и суют обратно, чтобы ну, пожалуйста, ещё хотя бы чуть-чуть. — Не знаю. По идее, да. — А по факту? — беспокойство в глазах и в голосе сквозят черными дырами. — По факту мне нужно больше времени вернуться в колею. Ещё сутки назад я был уверен что мы никогда не помиримся. Извини. Саша молча кивает и уходит. Илья слышит, как открывается дверь балкона. Он ненавидит молчание, оно корежит его и перебирает февральским холодом каждую косточку. Отхлебнув из чашки тёплый кофе, он идет следом. Саша молча курит на балконе. Илья выходит и облокачивается на перила. Воздух уже начинал наполняться душным жаром, как растопленным сливочным маслом. Постояв какое-то время рядом, он в молчаливом вопросе протягивает руку. — Ты же не курил, — Ермолаев удивленно поднимает брови. — Многое поменялось. Саша виновато отводит взгляд и передает сигарету. Илья затягивается. Ему никогда особо не нравился табачный дым, то, как потом долго воняет от рук, то, как приходится заново чистить зубы, чтобы не чувствовать во рту вкус сигарет ещё пару часов. Но иногда, за эти полгода, он выходил покурить: это помогало отвлечься и хоть как-то снять напряжение. Или он просто внушал себе, что это помогало. Или потому что сигареты напоминали ему о Саше, и хотя бы так он был рядом. Но теперь Саша действительно рядом, даже не в призраках сигаретного дыма, не в ассоциациях или отголосках, не в «общих» песнях и фотографиях. Он не на бумаге, не в запахах, не в случайных прохожих, не в любых голубых глазах. Илья хочет надеяться на то, что не оттолкнёт его своим на данный момент хуёвым, откровенно говоря, состоянием. Что не станет обузой, которую придётся тащить на своих плечах. Не разочарует. Илья устало опускает голову на плечо Саше и прикрывает глаза, затягиваясь еще раз. Он дает себе твёрдое обещание, что эта затяжка на светлом балконе летним утром — его последняя. — Хорошо, скажи? — он возвращает сигарету. — Хорошо. Саша затягивается, и Илья ловит себя на какой-то ребяческой мысли о том, что они косвенно поцеловались. Он прекрасно понимает, что у них вроде как всё взаимно, и теперь такое вроде как нормально, но шаг между обидой и отношениями в один день — это слишком. Время, время, оно сейчас нужно ему позарез, чтобы остановиться, отдышаться, привыкнуть к тому, что всё на самом деле может быть хорошо. Главное — не проебать его бессмысленно. Они молчат какое-то время. Молчат надрывно-неловко, когда оба чувствуют, что хотят что-то сказать, и это нескладное «что-то» замирает в горле неправильными и раскрошенными буквами, которые всё никак не могут сложиться в слова. Оказывается, говорить — это сложно. Илья знает, что полгода назад в их молчании не было никакой неловкости. Сейчас они учатся разговаривать друг с другом заново. Это как склеить разбитую вазу и не упустить ни одного, даже самого мелкого осколка. — Это скоро пройдёт, — он чувствует, что Саша хочет что-то сказать, но тоже не может выдавить из себя слова, — Прости. — Не тебе извиняться, — Саша тушит бычок о железный подоконник и, повернувшись к Илье, крепко его обнимает. Это единственная замена словам в их ситуации. Глаза слезятся, и Яцкевич пытается убедить себя в том, что это, разумеется, от сигаретного дыма. — Всё пройдет, Сань. Всё пройдет и снова будет как раньше, и даже лучше. Главное, что ты теперь тут.

...давай проснёмся завтра,

сегодня просыпались зря.