Как девчонка

— Это во имя науки, Лололошка. Отговорки Джона нелепы, но глупо другое: если он может произнести их вслух, значит, искренне верит. Верит, что «во имя науки» Лололошка должен влезть в школьную юбку. — Она не школьная, просто клетчатая. Как и шарфик твой, но ты себя второклассником почему-то не считаешь. А зря. — Да отвали ты... Даже простой перепалки не хочется, но Джон из раза в раз провоцирует, неуместно подкалывая. Раз прижимает Лололошку к матрасу, свободной рукой стягивая с него брюки, то не стоит разбрасываться шутками про учеников младших классов. Но Джону возмущение Лололошки симпатично. Он, возможно, бросил бы очередную пошлость, но внимание тратится на другое. Приходится прервать очередную попытку Лололошки подняться, зажимая его ляжку между своих. И наугад хватаясь за его лицо рукой, чтобы прижать голову к подушке. — Неприятно? Так и скажи. Но Лололошка, кажется, совсем не хочет прогонять Джона, пытающегося поудобнее усесться на чужих бедрах. В такую позу, в которой манипуляции с одеждой Лололошки будет проводить легче. И, кажется, совсем не против ладони, слегка вспотевшей от их перепалки, на мгновение сжавшей ему щеки. Но все равно недоволен. Некоторые идеи Джона безгранично гениальны. Не все. Не идея одеть Лололошку «как девочку», чтобы... — Убедиться, что я неотразим в любом виде. — Тогда наряжайся сам, — Лололошка не верит, что он настолько слабее физически, что не может спихнуть с себя Джона и убежать в другую комнату. Ведь тот даже не опускается до грязных приемов: никакой щекотки. Но все равно забрался под кофту Лололошки обжигающе ледяными ладонями. Положил на горячий живот. — Знаешь, почему у тебя не получается уйти? Снизошедший до переговоров Джон перестает вжимать Лололошку в матрас силой. Вместо этого наклоняется ближе, чтобы негромко сказать на чужое ушко: — Потому что в глубине души... Вот здесь. — Большой палец Джона обводит пупок Лололошки и, не отрывая касания, надавливая на живот, спускается к паху. К резинке белья. — Ты сам этого хочешь. Поэтому перестань вертеться и позволь мне, — вернее, себе, — насладиться моментом. Голос Джона пленяющие властный. Окутывает, как дурманящее облако. Лололошка уверен, что под красным шарфом спрятан переключатель: от самоуверенного эгоистичного шутника до такого же и самоуверенного, и эгоистичного, но... Лололошка не может подобрать слово. Но знает, что этой части Джона он позволяет куда больше, чем стоит. Позволяет избавиться от своей толстовки и кинуть ее на пол. Позволяет стащить остальную одежду и оставить себя в одном белье, которого Джон, словно случайно, касается каждую секунду. — Это тело подходит для любой одежды. Для девичьей в том числе. — Тебе настолько необходимо убедиться, что из тебя выйдет идеальная девчонка? — Из меня что угодно выйдет идеальным, Лололошка. А ты — мой единственный способ оценить себя со стороны. Звучит складно, но не настолько, чтобы разрешать Джону устраивать маскарад. Но Лололошка все равно разрешает, послушно приподнимая бедра, через которые Джон натягивает на него юбку. — Не легче было бы сделать это через голову? — А ты откуда знаешь, как надевать женские шмотки, Лололошка? — Джон не дает ответить, прерывая чужой голос легким шлепком по ягодице. Хочется возмутиться, отпрянуть, но из-за спинки кровати некуда пятиться. Тем более, Лололошка сам разрешает Джону распускать руки. Но не в таких ситуациях. Не тогда, когда Джон переодевает его в ходячий фетиш. — Это простая логика... — Не тебе рассуждать про логику. — Джон за руку тащит Лололошку на себя, заставляя того приподняться. Обнаженному торсу будто намеренно не уделяет внимание, сразу хватаясь за тонкую майку, которая все это время валялась скомканной у подушки. Лололошка не уверен, что подобное на него налезет. — И какая разница? У тебя достаточно худые бедра. Лололошка смущенно фыркает в сторону под веселый смех. — Это комплимент. Кучей подобных «комплиментов» Джон осыпает его каждый день. Старается подметить феминность в чертах лица, умиляется простым жестам (особенно боевым промахам), но все будто с намерением побольнее задеть, заставить вспыхнуть и испытать стыд. И пусть в обычное время Лололошка не видит причин стыдиться ни за свое тело, ни за то, как оно двигается, — внимание Джона оказывается слишком пристальным. Как микроскоп. А Лололошка — очередной научный образец, растянутый под линзой объектива. Даже сейчас, натянув на Лололошку короткую белую майку, он не может не подметить «худые плечи». «Удивительно хрупкие для того, кто столько времени проводит в сражениях». — Не понимаю, что я должен испытывать от этого, — Лололошка произносит в сторону слегка растерянно, пока руки Джона не прекращают перемещаться на нем, одевая в тоненький джемпер на пуговицах. Каждую из них Джон застегивает нарочито медленно, что-то бормоча себе под нос. — Не думай о том, что «должен». Сосредоточься на ощущениях. — Не знаю, какие ощущения у меня должны быть от женской одежды. — Да почему же от женской? В ответ на непонимающий взгляд Джон только смеется и внезапно тянет его на себя за ногу, заставляя Лололошку обратно упасть на кровать. Хватка на обнаженной лодыжке крепкая, словно за нее можно утащить прочь с постели все тело. Будто кукольное. Но Лололошку больше волнует то, что он все еще не в своих удобных штанах, а в юбке, доходящей ему лишь до середины бедер. От того, как Джон приподнимает его ноги, она поднимается тоже. Прикрыться нечем. — Что за гендерные стереотипы, Лололошка? Кто сказал, что одежда делится на мужскую и женскую? — Женская одежда — это юбки и... — Юбка — это просто кусок ткани. Ее может носить любой, у кого есть талия и ноги. Джон заявляет это, не сводя с Лололошки допытывающих глаз. Хочет втянуть его в бессмысленный спор, ждет ответа. Бессмысленный, потому что Джон от своего не отступит. Его слова, может быть, и правда заставляют задуматься. Но все мысли исчезают, когда становится ясно, для чего он держал ногу Лололошки так крепко. Ступню немедленно обтягивает мягкая ткань. — Это- Джон, черт тебя возьми! — Так намного милее. У Лололошки не получается оторвать взгляд от чулка, которым Джон неспешно обтягивает его ногу. Если клетчатая юбочка и милая кофточка на практике оказались терпимы, то чулки, оставляющие между их тканью и юбкой лишь небольшую полоску кожи, казались куда более неприемлемыми. Вторая нога, которой Лололошка хотел отпихнуть Джона в грудь, была тут же перехвачена. — Мы договорились, что ты расслабишься и будешь получать удовольствие, так? — Не было от меня таких слов, Джон! — Но и обратных не было. Дергающаяся нога не позволяет натянуть второй чулок спокойно, оставляет его скомканным в области лодыжки. Уже неважно, на что Лололошка был согласен несколько минут назад. Он пытается извернуться из чужих рук и уйти, не глядя на Джона. Все это нужно немедленно снять, пока в комнату не зашел кто-то еще. Джон наседает. Не так, как до этого. Не вжимает в кровать агрессивно. Не усаживается сверху, прижимая к матрасу словно тяжелым грузом. Просто касается плеча, шеи, кладет руку Лололошке на щеку, чтобы развернуть на себя его голову. И посмотреть в глаза. Очки, из-под которых Джон бросал самоуверенные и острые взгляды, откинуты в сторону. — Малыш, ты чего? Он редко зовет его прозвищами. Только издевками, но никаких нежностей. Поэтому каждая внезапная вспышка мягкости звучит как новый предлог к насмешкам, но Джон не смеется. Приближается к чужому лицу, чтобы прошептать в губы: — Тебе очень идет. Не уходи, пожалуйста. Мне очень нравится. Джон никогда не врет. Каждое слово — плавный толчок, который прижимает тело к подушке. Лололошка не знает, что уговаривает его остаться больше: медовый голос Джона, потерявший грубость, трепетные слова, покрывшие кончики ушей слабым румянцем, или те самые ощущения, на которых ему было приказано сосредоточиться. Рука Джона не нагло, но уверенно обхватывает его ляжку, придвигая бедра плотно к себе. Лололошка знает, что свободная юбка оставляет между ними куда меньше преграды из одежды, чем обычно. Знает, что контраст с тканью чулка и разгоряченной кожей неизбежно дразнит ладонь Джона. Легкие поцелуи в щеку убеждают снова: Лололошка желанен. Главное чувство, которое заставляет его терпеть чужие прихоти. Он закрывает глаза, когда теплые губы касаются его век. Джон зацеловывает его лицо трепетно. Касается так, словно Лололошка являет собой нечто хрупкое. Они не привыкли оставаться в разнеженном воздухе. Дрогнувшей рукой Лололошка приобнимает Джона за спину, понимая, что срочно нужно сказать что-то колкое. Что-то, что вернет в комнату атмосферу привычных перепалок. Может, он готов переодеться в открытую одежду — но сам не готов открываться настолько, чтобы Джон видел его покорное чувствам лицо. — Это ты как с девчонкой со мной обращаешься? — произносит он голосом совсем не твердым, дрогнувшим на последнем слоге. А рука, не слушаясь, бережно ворошит волосы Джона. — Это как? С любовью? — Джон, молчи... Джон привычно усмехается, разгадывая оттенки эмоций на лице Лололошки. Смущение, смешанное с возмущением. Стыд и привязанность. — А в прошлые разы я не «как девчонку» тебя целовал? Как-то по-мужски? — Ну... Хваткой за подбородок Джон насильно разворачивает смущенное лицо на себя, заставляя Лололошку смотреть ему прямо в глаза. Взволнованные зрачки бегают. Джон ухмыляется, засовывая руки Лололошке под юбку. Пальцы вцепляются в край белья. — Может, ублажать тебя тоже сегодня «как девчонку»? Лололошка жмурится, чтобы не видеть, как Джон стаскивает с него белье, но ноги чувствуют касание ткани. Теперь на нем не осталось ничего от привычной одежды. Ничего, что делало бы его перед Джоном хоть немного менее уязвимым. У того куда больше власти. И в этот момент, когда его голова лезет куда-то под юбку — и вообще, когда он открывает рот. Заговорит зубы любому. Выведет из себя. — Д-джон... Джон откликается на первый стон немедленно, беря в рот куда глубже, чем в первом касании, лишь слегка лизнувшем головку. Смоченные слюной губы начинают движения по стволу без долгих прелюдий, но не отходят далеко от головки, не берут глубже. Заставляют извиваться, толкаться бедрами навстречу. Вторгаться в рот самостоятельно. Редкие взгляды перед собой напоминают, что ноги Лололошки, разведенные в стороны, покрыты чулками (одна — покрыта, на второй чулок болтается на лодыжке). Голова Джона дразняще двигается под юбкой: не видно макушку. Но Лололошка чувствует. В ответ на каждое движение издает сдавленный стон и жмурится от удовольствия. Старается не стонать чужое имя, сжимая губы. Вслепую Джон находит его запястье, за которое неосторожно тянет руку Лололошки себе на голову. Лололошка все понимает, сжимая в ладони спутавшиеся от движений под юбкой волосы. Насаживает голову Джона глубже на свой член. Чавкающие звуки и редкие постанывая заглушают собственный ритм сердца. Лололошка не видит лица Джона, но знает, что тот чувствует себя хорошо. Он видит мельтешение руки, которой Джон спускается по своему телу к ширинке. Провоцирует новый толчок ему в рот. Джон глухо стонет, забывая, зачем трогал себя, уделяя новый поток внимания лишь Лололошке и его члену. Ритмично всасывает ствол легким вакуумом, балуется, проталкивает головку ближе к горлу, но не разрешает проникнуть внутрь. Лололошка близок к оргазму, но не на его пике, когда Джон отстраняется. Вытирает мокрый рот прежде, чем высунуть голову из-под юбки, словно намеренно лишает Лололошку горячего зрелища. Член, вымаливающий продолжение ласки, подрагивает. Но Лололошка, наблюдая за тяжело дышащим Джоном, думает о другом. Их гляделки не длятся долго: задавать стыдные вопросы невозможно, глядя прямо в глаза. А Лололошке безумно стыдно. — Ты сказал, что будешь... м... ублажать меня как девушку. Но я думал, что это... Ну... Мышца дергается на лице Джона. Он резко вдыхает через нос, сдерживая улыбку, и хищнически наклоняется вперед, лишая Лололошку возможности отвернуть голову. — Я не понимаю, что ты лепечешь. Говори прямо. Взгляд снизу вверх не подбадривает. В зрачки Джона возвращается привычный блеск, но теперь он опасно близок. На простыни, мокрой от стекшей смазки, бедра слегка ведет вперед, когда Лололошка заставляет себя сказать: — Я думал, ты имеешь в виду, что возьмешь меня... В смысле, членом. Знакомый занудный вздох заставляет на мгновение возмутиться. Джон трет переносицу, а его голос звучит снисходительно, словно он произносит самую очевидную вещь на свете: — Лололошка, у девушек бывает только клиторальный оргазм. Никаких удовлетворений членом. — На непонимающий потупленный взгляд он продолжает: — Внутри нет нервных окончаний, это стимуляция ножек клитора через стенки влагалища. Джон умиляется растерянному лицу, целует Лололошку в лоб, шепча: — Я просто умнее тебя. Вот и все. — Как всегда, одно и то же... — Просто молчи. Немедленный поцелуй в кончик носа, во впадинку над верхней губой, в линию челюсти: Джон умело избегает чужих губ, словно дразнится, вырывая из Лололошки короткие, умоляющие о близости вздохи. Но голова Джона лишь спускается ниже, пока он не утыкается носом в обтянутую одеждой грудь. Оттягивает, не снимая, вязанный джемпер. Майка прилегает к мужскому торсу так плотно, что через нее отчетливо выступают очертания набухшего соска. Мокрый язык Джона не церемонится, облизывая его через одежду. То, как сжимаются на его плече пальцы Лололошки, поощряет сладкую издевку: Джон не избавляется от майки, но обхватывает сосок губами крепко, не прекращая ласкать его через ткань. Выбивает из Лололошки отчаянное хныканье. — Джон, я хочу больше, — Лололошка выдавливает надрывным шепотом. Укус сквозь одежду заставляет его запрокинуть голову, мечущуюся по подушке. Бедра неосознанно двигаются, пока рука Джона не берет их под контроль снова, крепкой хваткой опускаясь на член. Не сбавляя темпа, не отнимая язык от скрытого одеждой соска, Джон, ускоряясь, надрачивает ему. Не время для экспериментов. Как бы ни было приятно дразнить Лололошку, он избавляет его от очередной сладкой пытки, двигая рукой на пределе своих возможностей, пока тело под ним не содрогается от крупной дрожи. Пока стон с чужих губ не слетает бесконтрольно громким. Пока в ладонь не изливаются горячим семенем, которое Джон размазывает по члену Лололошки парой движений. От посторгазменных касаний Лололошка извивается, пытаясь уйти от чужой руки. Джон может снова усмехнуться. Девчачья одежда, облегающая тело Лололошки, хорошенько помялась. Джон пялится на мокрое пятно на груди, оставленное его слюнями. Касается его подушечкой пальца, чтобы проверить чувствительность соска. Лололошка снова дрожит. — Ты же только что кончил, — Джон произносит весело, пробегая кончиками пальцев по напряженному животу. Лололошка, покрасневший до ушей, не намерен ему отвечать. — Ну же, не дуйся. Знаешь, кто еще способен на множественные оргазмы? Лолошка скрещивает на груди руки и закатывает глаза. Будто происходящее ему вовсе не интересно. Но теплые поцелуи, которыми Джон награждает его щеку, отвлекают. Тело вновь откликается на ласки. Еще больше. — Ну же... Дуешься, что я не вошел в тебя? Сказать подобное вслух было бы очень стыдно, но Джону не нужно словесное подтверждение. Красные щеки Лололошки и бегающий взгляд говорят сами за себя. Можно было бы ухмыльнуться очередной победе. Но Джон сдерживает улыбку. — Быть на моем члене — это привилегия, а не развлечение. Но он не дает времени возмутиться, целуя Лололошку в губы. Быстро, но достаточно, чтобы успеть лизнуть чужой язык. Ладонь скользит между сжатых бедер. — Раздвигай.