Птицы

— Ну, с днём рождения, сынок. — У Даньки завязаны глаза, он только слышит, как на кухне, куда его заводит отец, звенят тарелки и поют по радио «Гости из будущего». И чувствует крепкие руки отца на своих плечах, смущается. — Бать, ну чего вы с мамкой выдумали, а?.. Это ж… я ж знаю, что денег нет. — Данька, перестань. — Звон тарелок прекращается. Мать, схватив его за руку, целует в щёку. Ему даже не требуется открывать глаза, чтобы знать, что ей для этого пришлось приподняться на носочки. Вымахал он летом так, что пришлось почти весь гардероб обновлять. Данька на подарок и не надеялся, отлично знал, сколько ушло на новые вещи к школе. А они… чёрт. — Держи, сына. Ты уж прости, если не то выбрали… — В руки ему суют что-то. И через секунду сердце Даньки вздрагивает. И, кажется, трепеща вольной птицей, вырывается из груди. — Ма… Бать… вы чо… Отец сдёргивает повязку с его глаз, и Данька видит то, что секундой ранее почувствовал. Ощущения не подвели. Гитара. Он сжимает инструмент в руке, гладит струны, чуть прижимает лады. Никакой комп не принёс бы столько радости. Отложив гитару, Данька буквально бросается на шеи родителей с визгом. — Да ладно, чего ты. — Отец, смущаясь, похлопывает его по плечу. — Твоя старая-то уж никуда не годная, я сам слышу, когда играешь. — Это дорого. Очень же дорого, — задыхается Данька от радости и смущения. Мать чмокает его в щёки, ерошит светло-каштановые, выгоревшие летом волосы. — Не дороже денег, сыночка. А ты у нас умница такой. И талантливый. Как поёшь, так заслушиваются все… Так что играй наздоровье. — Буду. Буду, обязательно. — Он садится на диван. На столе салаты, дымится только вынутая из духовки печёная картошка, пахнет солёными огурцами и курицей — она доходит в печи. А в холодильнике ждёт сделанный ещё вчера «Рыжик». Но Данька не замечает ни голода, ни запахов. Только приятную тяжесть в руках. — Сыграешь сегодня. Порадуешь гостей? — спрашивает старший Скворцов. И Данька кивает бешено, наигрывает лёгкую «7-40» тут же. — Поешь, неугомонный, гости нескоро ещё придут, — одёргивает мать. Впрочем, в ворчании её слышится улыбка. Данька кивает, ставит гитару рядом с диваном, прислоняя аккуратно. Налетает на картошку, давится хлебом. Лишь бы быстрее наесться, лишь бы скорее вернуться к инструменту, вытащить свои тетрадки с табами, сыграть одно-другое-третье… — С шестнадцатилетием тебя, — поднимает стопку отец. Данька чокается с ним стаканом, в котором домашний компот. — Совсем уже взрослый, — всхлипывает мать. — Ты подумай, Женя, давно ли в садик пошёл, в школу ли давно? А сейчас, глядишь, невесту вот-вот приведёт. Данька чуть не давится куском картошки. Закашливается. Отец хлопает его по худой спине. — Куда торопишься? В дыхалку попадёт, откачать не успеем, глупый… — Я… ага… воздух не в то горло попал. Сейчас. — У Даньки слёзы на глазах выступают. — Ма, я в магазин сбегаю? — На кой? — не понимает она. — Так это… хлеба мало, кажется. — Куда ещё? — Скворцов-старший хмурится. — Три булки. — Да ну, мало. Дядь Петя всегда хлебом закусывает. — Да хватит, — машет рукой мать, но её останавливает глава семейства. — Может и правда, Анют? Завтра, если что, гренок сделаем. Сбегай, Данёк. Да вот ещё, сигарет возьми, деньги в кармане, в моей рабочей куртке. — Ага, — кивает Данька, вылетает из кухни, как метеор, мигом набрасывает куртку, всовывает ноги в растоптанные кроссовки. И всё равно слышит реплику отца против воли. — Дурилка, ты, Анют. Зачем пацана смущаешь? Наверняка уже гуляет с кем-то, но кто ж родителям такое говорит… Он отправляется в магазин пешком. На велике было бы быстрее, но он быстрее не хочет. Птица в сердце словно забивается в самый его угол. Как им сказать? Вот как? Что не нравится ему ни одна девчонка. Что в раздевалке на физре порой случается конфуз, и именно потому он просил купить спортивки посвободнее. Что когда он смотрит на парней, случается то, что случаться не должно? Но как объяснит это им: таким хорошим, но таким… нормальным? Данька не знает. Вина за потраченные на гитару деньги становится ещё сильнее. Знали бы родители, кому приобретают такой подарок… В магазине он покупает две булки хлеба, берёт пачку «Мальборо». Машет приветственно Ирке — дочке продавщицы тёти Любы. И успокаивает себя, что однажды это, наверное, пройдёт. Что просто возраст такой, и не нашлась ещё та девчонка, которая захватит его душу, да и тело, что уж там. Обратно Данька идёт, уже почти успокоившись. Ему шестнадцать. Он ещё почти ребёнок, который может закрыть глаза, заткнуть уши и сделать вид, что не видит и не понимает ничего такого. Такого странного. Неправильного. Невозможного.

***

— Ну, с днём рождения, сынок. — Денис морщится, когда отцовская рука с силой сдавливает его плечо. Там ещё не исчез синяк. Впрочем, наверное, ни один след с того раза так и не слился с цветом кожи его тела. Ночью он не может лежать на спине и сидеть получается кое-как. — Мама где? — В Италию на недельку с Викушей отправилась. Сам понимаешь, ей теперь и праздник не праздник, после твоих фокусов. Денис молчит, откусывает кусок хлеба, густо намазанный шоколадной пастой. — Что, сладко? — Павел Дементьевич глядит как-то странно, как хищник стерегущий добычу. — Да, — осторожно замечает Денис. — Ну и хорошо, ты же сам сладкий. Денис пытается встать, но рука отца удерживает на месте, разве что перемещается теперь к локтю. — Нет уж, не торопись. Будут гости. — Я не хочу. — А тебя не спрашивают. Тем более, они подарок принесут. Я сам его заказал. — Где тогда угощение? Почему Катерина не готовит ничего? — А Катю я отпустил. Да и всю прислугу отпустил. Чтоб никто не мешал празднику. — Я не понимаю, отец. — Ну да. Не понимаешь. Ты сладкий и глупый. Но подарок тебе понравиться должен. Денису всё меньше и меньше импонирует этот тон, и эта ситуация. Он уже жалеет, что вернулся из школы, что не сразу после уроков завалился с Гариком и Вадькой в кафе и не явился домой около полуночи. Но он вообще не думал, что его день рождения кто-то будет праздновать. Не после того, что произошло две недели назад. Да и на празднование это мало похоже. На столе хлеб и банка «Нутеллы». Играет старая попса, Денис прислушивается, улавливая слова. «Как упоительны в России вечера, Любовь, шампанское, закаты, переулки». Он доедает свой нехитрый бутерброд. — Отец, я хочу в кафе. С Игорем и Вадимом, ну, которые со мной в математическом кружке. Я им обещал… — Ты вообще многообещающий мальчик, насколько я понимаю. А этому отбросу что обещал, с которым я тебя застал? Трахнуть себя дать обещал, а? Денис со стула всё же вскакивает, щёки горят, хотя сегодня ни одной оплеухи он пока не получил. — Сидеть, мразь, — цедит Павел Дементьевич, силой тянет его обратно на стул. А потом улыбается. — Подарок получишь, и иди, куда хочешь, сынок. Хоть на хрен. В прямом смысле. — А гостей ещё долго ждать? — С минуты на минуту должны появиться. — Их много? — Нет. Пара друзей. Моих. — Ладно. — Денис кивает. Внутри уже не просто передёргивает всё, там стоит такая дрожь, будто в организме хлещет ледяной дождь, а он совсем раздет, и нечем укрыться. Негде спрятаться. Соколов-старший смотрит на него с презрением, и Денис опускает глаза. — Ты меня подвёл, сладкий… — Рука Павла Дементьевича вновь стискивает его плечо, а потом добирается до шеи. — Знаешь, если бы ты не засветился в прессе, я бы приказал застрелить тебя, увезти в какой-нибудь лес и напустить бешеных собак, чтоб они обглодали твою тушу. Чтобы даже опознать никто не смог. Но журналюги знают, что ты причастен к нашей семье и не отцепятся. А я не позволю тебе, — его большой палец давит яремную вену на тонкой шее. — Не позволю меня позорить. — Задуши, — просит Денис. — Убей и скажи всем, что отправил меня учиться заграницу. — Я не палач, сын, — говорит старший Соколов. А потом раздаётся звонок в дверь. Такой громкий в этой тишине большого дома, что Денис вздрагивает. — А вот и гости. — Павел Дементьевич, улыбнувшись, встаёт со своего места и сам направляется к двери, открывает её. Денис ждёт и надеется, очень надеется, что это будет дядя Валера со своей новой женой, но в комнату заходят два здоровых и незнакомых ему мужика. — Именинник, — коротко говорит отец. — Поздравьте моего сына так, как только вам захочется. Что-то обрывается внутри, когда один из амбалов делает шаг к нему и сгребает Денисовы светлые волосы в горсть на макушке. — Так вот какой у нас сладкий мальчик, — тянет он. — Ну, пойдём, малыш. — Отпустите. — Он не хочет догадываться. Не хочет думать, что всё так, но в голову ничего больше не лезет. Дыхание сбивается, и второй «гость» хохочет: — У этого соколика от радости в зобу дыханье спёрло, Вить. Видимо, ждёт не дождётся своего подарочка. — Порадуем малыша. — Названный Витей, вздёргивает Дениса вверх так резко, что у того лязгают зубы. — Паш, куда можно? — Да в его комнату. Второй этаж, третья слева. Не ошибётесь, там имя есть. Ему надо закричать, понимает Денис. Прямо сейчас заорать так громко, как только хватит мощи лёгких, и пусть слышат все соседи, но… вокруг дома огромный сад, забор высокий, и деревья заглушат любые звуки. Сердце бьётся птицей, что застряла в силках. Он пихается и царапается, когда его тащат наверх, но «гости» даже не реагируют. Он слабее их, и когда очень скоро силы полностью иссякают, может только плакать, понимая, как отвратительно сейчас беспомощен. Но в какой-то момент Денис всё же открывает рот, уже на верхней ступеньке и в отчаянии выкрикивает: — Папа! Пожалуйста, папа! Павел Дементьевич стоит лицом к огромной стереосистеме, даже не оборачивается на лестницу. — Ребят, я музыку погромче сделаю. И прибавляет звук. «На том и этом свете буду вспоминать я, Как упоительны в России вечера».