Птицы

Новый год Скворцов не запомнил. Они тогда приползли в квартиру полуживые без двадцати одиннадцать и свалились спать. Даже под грохот фейерверков не проснулись. Подготовка к гастролям занимала всё время. Из двадцати участников на них собирались пятнадцать. И уж, конечно, без «серебряных птиц» как их лёгким движением пера обозвал кто-то в прессе, не обошлось. Вся напряжёнка в «Доме звёзд» теперь чудилась Даньке детским лепетом. Казалось, что даже к концерту в Олимпийском так серьёзно они не готовились. Репетииции шли едва ли не сутками. Отрабатывали всё до последних движений и вздохов, порядка на сцене, расстановки… всё. Клип откладывался на неопределённое время. «До перерыва в туре» по словам Шаталова. Подготовка к гастролям заняла две недели, но Данька ощущал себя так, будто пахал два года без перерыва. А потом он понял, что это он ещё не пахал. Начался тур. Норильск, Сургут, Челябинск, Новосибирск… Данька быстро устал считать города, устал вертеться как белка в колесе, потому что то казалось бесконечным. До этого он очень смутно представлял себе, что такое гастроли. Рисовал в общих чертах. Казалось, что они приезжают в город, отдыхают, пока им ставят звук и все технические прибамбасы, прогоняют вышколенный в Москве ещё концерт на репетиции с возможностями новой сцены, дают концерт, затем едут в гостиницу, отдыхают, днём гуляют по городу и только потом летят на самолёте или едут на поезде в следующий город. Он ошибся, конечно. Никакого «гуляния» по городам даже не предвиделось. Концерты в новых населённых пунктах были практически каждый день, а если меж ними случалась пара дней перерыва, то они проводили его в выкупленном вагоне поезда. ДК, ДС и прочие «Д», которые выглядели вовсе не как дворцы, сливались в один. Поезда на зимних дорогах практически всегда опаздывали, о самолётах и вовсе говорить не приходилось, потому их старались задействовать только в самых крайних случаях. Шаталов с ними, естественно, не поехал. Поехали два так называемых «менеджера проекта» — Игорь Кваснецкий и Женя Венцова. К ним, по идее, надо было обращаться с любым вопросом, но беда была в том, что эти двое и сами мало что толком знали. У них был маршрут, расписание, какие-то телефоны местных организаторов, но всё решалось так медленно и неровно, что порой проще было махнуть рукой и устроиться в обветшалой гостинице по три-четыре человека в номере, потому что всё, что хотелось — это спать. А ещё помыться. Даньке как никогда вспоминалась их баня, перестроенная отцом год назад. Жарко натопленная, с вениками. Хлестнёшь пару раз, и вся грязь отстаёт. А тут… душевые, в сливе которых зачастую застряли чужие волосы, еле тёплая вода, потому что «авария по всему городу», пошарпанная, заплесневевшая по углам плитка. Он всё время чувствовал себя грязным. А ещё им с Денисом пришлось наплевать на договор в плане того, что можно и нельзя есть. Никакого диетического стола для прибывших артистов зачастую организаторы не держали. Их разномастную толпу предлагали угостить пирожками и чебуреками, продающимися прямо на вокзалах или в ларьках возле гостиниц. Иногда кормили шашлыком из мяса неизвестного науке животного (Данька-то точно знал, что ни одна свинина и курица так выглядеть в виде шашлыка не может). Порой им подсовывали плов, рис в котором был превращён в кашу. Предлагали котлеты с гарниром (либо пюре, либо макароны, в редких случаях гречка). Впервые за месяц гастролей увидев в какой-то из столовых суп, Скворцов чуть не закричал от счастья. Хором вместе с остальными. Супом, конечно, это можно было назвать лишь с очень большой натяжкой. Там плавали куски курицы, разваренная лапша и лук. Но это было что-то жидкое, а не что-то жаренное в трёхдневном масле, жирное и то, что потом выходило отрыжкой, стоило открыть рот. Если оставалось время, их сначала везли в гостиницу. Если нет (а так случалось намного чаще) отправляли машины или нанятый автобус со всем багажом и людьми сразу на площадку для выступления. Пока техники, матерясь и объясняя организаторам, что концерт там можно провести только если поможет один предприимчивый еврей, которого, впрочем, тоже наебали с зарплатой, участников приводили, как выражались Игорь с Женей в «божеский вид». Божеский вид это был лишь на словах. Гримёрша Настя, которая поехала с ними в тур, чуть ли не валиком проходилась по уставшим лицам, выливала тонны лака на их несвежие волосы. Одежду они подбирали себе сами, и уже через неделю шмотьё из твоего-моего превратилось в общее. Девчонки одалживали друг у друга кофточки и платья. Парни — футболки и ремни для джинсов. Стирать всё это удавалось редко. Обувь сваливалась в одну кучу, а потом — в несколько сумок. Концерты все были под фонограмму, это даже не обсуждалось. Никто из техников не стал бы возиться ради того, чтобы на три-четыре минуты позволить кому-то «живой» номер. Несмотря на то, что программу они отточили в Москве до автоматизма, в провинции ошибок было не избежать. И постоянной редакции номеров тоже. Сцены на местных концертных площадках зачастую были крошечными. И даже если в номере задумывалась подтанцовка, всё чаще она оставалась не у дел, либо же вместо пяти-восьми её участников на сцену выходили два или три. Номера рушились как карточные домики. И с этим ничего нельзя было сделать. Халтура пёрла изо всех щелей, и её неумело шлифовали местные осветители, заливая всю сцену таким ярким светом, чтобы зрители, не дай бог, не разглядели, как Кристина чуть не навернулась со своих шпилек или как на Водопьянова напал ступор, и он весь свой номер открывал рот под фонограмму невпопад. Что говорить, Даньке выдали бутафорскую гитару, у которой провисали струны, а воткнуть шнур было просто некуда. И это сходило ему с рук. На первом таком концерте Скворцов жмурился, каждый номер ожидая, что сначала из зала прилетят слова об обмане, а затем и что-то покрепче слов — помидор (хотя откуда в это время на севере помидоры?) или ботинок. Но нет. В них летели только крики, и они были восторженные. Видя порой лица зрителей на концертах в Москве, Данька, теряя ту самую заветную «точку», думал, что у них много фанатов. В провинции он убедился, что фанатов, а точнее фанаток, было не просто «много», а нескончаемое количество. У «звёзд» была охрана. Конечно, была. Целых пять человек, которые не справлялись с волной визжащих девчонок, оккупировавших вокзалы и аэропорты. Маленькие слабые ручки, вцеплялись мёртвой хваткой, норовя оторвать хоть клок куртки, хоть выдрать прядь волос. В лютый мороз девчонки сдёргивали свои пальто, под которыми были едва не прозрачные топики… или вообще ничего не было. О том, чтобы погулять по городам и по этой причине тоже не шло речи. Их бы разобрали на сувениры. Кому-то шерстяная нитка свитера, а кому-то — мочка уха. Весело. Скворцов действительно проклинал тот день, когда бросил всё и прикатил в Москву на кастинг. Ему казалось, что он больше не может слышать музыку. Всё было заезженной пластинкой, заевшей на одной ноте. Каждый день ему казалось, что силы кончились, когда он глубокой ночью добредал до постели и падал туда. Но наступало утро, и откуда-то силы ещё брались. А ещё у него каждую ночь находились силы петь перед сном колыбельную для Сокола. На Дениса с каждым днём становилось смотреть всё страшнее. Он задыхался в этом графике, не успевал. Порой просто забывал вообще хоть как-то шевелить губами под фонограмму на сцене. Иногда Даньке дурно делалось от мыслей, что если бы его у Дениса не было, то тот уже бы повесился. Или придумал ещё какой-то способ… Он вообще практически перестал есть. За отсутствием алкоголя серьёзно следили Женя и Игорь, и всё чаще Соколов питался глотками воды. Он морщил нос от жареных пирожков, котлет и супов. А когда в каком-то городе организаторы сделали сюрприз и притащили огромный торт, Денис ломанулся в туалет, и его вырвало желчью, потому что больше блевать было нечем. Данька сам едва стоял на ногах и не знал, как ему помочь. Да, теперь все их одиночные ранее номера стали совместными. И всё, что мог Скворцов — работать за двоих. Изображать хоть что-то, пока Денис мёртво стоял у неработающего микрофона. А ещё он всё же мог петь ему колыбельные. Каждый раз новые. И никогда не связанные с «Твоей звездой». В итоге Денис доверчиво прижимался к его тёплому боку и засыпал. Номера в гостиницах у них всегда были общими. Это было прописано в распоряжениях, отданных их менеджерам. Сначала Данька удивлялся такой воле Шаталова, но быстро понял, что к Денису его приставили нянькой. Тот с каждым днём терял интерес к жизни. Даже на проекте таким равнодушным он не был. Но хотя бы слушал колыбельные. И иногда, когда они оставались одни, целовал его — так отчаянно, стискивая тонкими пальцами кожу до синяков, словно ставя какие-то метки. Словно заверяя собственность. Как будто бы Данька уже не принадлежал ему весь с потрохами.

***

Кажется, это всё-таки был Челябинск. Когда они ввалились в номер уставшие после концерта, на тумбочке белел огромный букет роз. И это было странно. Или не странно? Данька растерялся в первый момент. С одной стороны, букетами и мягкими игрушками их заваливали поклонницы и поклонники. Скворцов боялся представить, сколько несчастные три розы стоили в середине февраля где-нибудь в Новосибирске или Красноярске. Но все подарки передавались исключительно на концерте. Или на подступах к концертным площадкам. Но в гостиницы никто ни разу букет им не передавал. Может, Данька выбросил бы из головы это — та гудела, словно улей. Но реакция Дениса, который в последнее время почти ни на что не реагировал, заставила Даньку будто проснулся. Соколов, до этого едва волочивший ноги, рысью бросился к букету, схватил его — безжалостно, и выскочил в коридор. Проорал имя ближайшего охранника, а потом велел звать Женьку или Игоря. «Немедленно, блядь!» В номер примчались оба менеджера. — Это что на хуй?! — заорал, то есть прям действительно заорал Денис. И откуда только голос взялся? Данька так и осел на постель, сбоку от него, не в силах что-то сказать. — Это… это… — Женя задохнулась, глядя на порядком обтрёпанный от безжалостного обращения букет. — Хули ты, блядь, глазами хлопаешь? Как это в наш номер попало? Как?! — Денис в ярости тряс цветами, и белые лепестки падали под его ноги. А Данька почему-то сидел и думал, что это красиво… — Ты менеджер или кто? А ты, Игорь? Что вы тут вообще делаете? Нас кормят дерьмом, мы спим в каких-то сараях, а теперь ещё в наш номер попадают цветы! Эти, блядь, цветы! Кто их принёс?! — Не… не знаю… — Кваснецкий заикался, как и Женька, теряя все слова от напора обычно молчавшего Соколова. — Уволить всю охрану, — зло процедил сквозь зубы Денис. — Уволить и новых людей набрать. А если ещё раз это… попадёт ко мне, я лично уволю вас обоих. Ясно? — Дэн. — Данька ожил. — Погоди, может, это от твоих родителей… — Родители… нет… это не они. — Денис чуть повернулся к нему, его грудная клетка тяжело вздымалась. — Но в прошлый раз… — Это не они, — повторил Соколов. Казалось он в миге от того, чтобы снова закричать. — А даже если и они… — Он словно опомнился. — В общем, чтобы больше такой хрени не было? Вам ясно? — обратился Денис к незадачливым менеджерам. — Денис… я клянусь, такого больше не будет, — залепетала Женя. — И охрана… где мы другую возьмём? Это проверенные люди, которых нанял… — Знаю я, кто их нанял. — Вспышка его гнева погасла также быстро как зародилась. — Это последнее китайское предупреждение, блин. Чтоб больше… — Никогда, — подтвердил Игорь и взял злополучный букет. — Я его выброшу. — Сделай милость, — скривился Денис. — И эту хрень всю соберите. — Он носком ботинка пнул несколько валявшихся у ног лепестков. Венцова кивнула и принялась подбирать мусор. Игорь помогал ей. Меньше, чем за пару минут они управились и скрылись в номере. — Я в душ, — почти прошептал Денис. Громкость его тона убавили на минимум будто. Как в студии. Раз — и вниз показатели. Медленное затухание, ага. Данька расправлял кровать и, откинув помпезное, но всё в затяжках покрывало, которое когда-то было белым, а теперь стало серо-бежевым, увидел листок. Тот слетел к его ногам маленьким вихрем. Скворцов поднял его, развернул. «Ты моя самая сладкая звёздочка». Догадаться, откуда это взялось, было не так трудно — наверняка выпало из огромного «веника», когда в ярости им тряс Денис. Но догадаться, что это, у Даньки не получалось. Фанатки, конечно, передавали им записки со своими бесчисленными букетами и мягкими игрушками. «Я люблю тебя». «Я хочу тебя». «Моя душа — к твоим ногам». Они предлагали себя, эти пятнадцати-восемнадцатилетние девчонки с такой лёгкостью, будто знали себе цену, и цена эта была такой низкой… Но эта записка намекала на… стоимость Дениса. На то, что он кому-то принадлежал. «Ты моя…» Бред. Грёбаный бред. Конечно, это прислали не родители Дениса, а какая-то ебанутая фанатка. Но заусеницей цеплял ещё один букет. Таких же белых роз. Данька его не видел, но слышал о нём. Белые розы. Там и тут. Будто от одного человека. В Москве и за почти две тысячи километров от неё. Что-то не складывалось. Не получалось. Даньке не хотелось думать об этом. Он гнал эту мысль и раньше, но теперь она выросла перед ним ледяной стеной. Не пробьёшь. У Дениса был мужчина. И, возможно, он Дениса до сих пор любил. Да вот только… Глядя в зеркало на дверце шкафа, Данька оскалил зубы. Денис того другого больше не любил. Он любил его — Даньку. Он принадлежал ему уже почти полгода. Весь. Без остатка. Отдавал всё. Просил нежности. Ласки. Любви. Так что пусть тот мужик хоть миллион алых роз пришлёт Денису. Он. Больше. Ему. Не. Принадлежит. «Только сладким не называй». — Никогда, — шепнул Данька, глядя на своё отражение. А когда успокоившийся и мокрый после душа Денис появился в комнате, Скворцов двинулся к нему и утащил в постель, почти утопил в ней. Он целовал его, шептал что-то нежное, безумное, ласковое… но ничего о сладости. Он так хотел доставить Денису удовольствие, и было плевать на себя. Желалось заклеймить — не болью, а лаской. И, кажется, получилось. Денис вскрикнул, зажав рот ладонью, истекая солёной и терпкой влагой. И Данька подхватил, вылизал, проглотил. И не позволил приласкать в ответ. — Спи, буйный, — прошептал в светлые пряди. — Колыбельную, — с закрытыми глазами потребовал Денис. Данька усмехнулся. Его гитара пылилась где-то в багаже, он вообще зря потащил её на гастроли. Но голосом Скворцов ещё владел. — После красно-жёлтых дней Начнется и кончится зима. Горе ты моё от ума, Не печалься, гляди веселей. И я вернусь домой Со щитом, а, может быть, на щите, В серебре, а, может быть, в нищете, Но как можно скорей… — Почему? — спросил Денис, когда Данька допел. — Как думаешь, почему? — Что «почему»? — не понял Скворцов. — Почему Цой умер, но жив? — Потому что он пел великие песни? — предположил Данька. — Потому что столько людей ему поклоняются, помнят его, потому что он стольких… спас, наверное. Протянул руку. Показал, что не обязательно испытывать только радость, счастье и любовь… а можно и ненависть, горе, боль… Он не боялся показывать, что сам это испытывает. Я читал, что после концертов, зайдя за кулисы, он просто падал от усталости на пол. — Я тоже порой готов упасть от усталости на пол, — сказал Денис. — Вот только… я вроде жив, но умер. Странно получается, да? Что-то захолодило в груди Даньки. Ледяная стена рассыпалась острыми крошками и впилась ему в сердце. — Что ты?.. — начал он, но Соколов его прервал: — Не бери в голову, Данила-мастер. Давай спать. Завтра в пять утра подъём… Господи, когда же уже в Москву? — Через полтора месяца. — Блядство. — И не говори, — согласился Данька. Льдина в груди не таяла. Его любимый парень такие страшные вещи говорил с такой лёгкостью, но… Всё же Данька решил, что обязательно однажды всё у Дениса выспросит. И про отца. И про любовника (или любовников). И этот конченый букет белых роз. Вот только они вернутся в Москву. Только запрутся в своём доме. Только он поцелует Дениса. Ещё и ещё. Крепче и нежнее. И пообещает, что никогда его не бросит. Что бы там в конце концов ни произошло.