Птицы

Данька проснулся от голоса Дениса. Тот с кем-то спорил, судя по всему, в прихожей. — Мне всё равно, чувак. Мне не нужно это. У тебя есть девушка? Можешь ей подарить этот шикарный букет из сто одной белой розы. — Не имею права, — раздался чужой голос. — Имеешь. Полное. Давай я распишусь за доставку, и хоть в ближайший мусорный бак этот веник неси, мне всё равно. Соколов понизил голос, а спустя ещё секунд двадцать, не очень громко хлопнула входная дверь. Денис появился в комнате не сразу. Он прошёл в ванную и торчал там полчаса, а когда вернулся, то с виду казался спокойным. Но проведя с ним несколько месяцев бок о бок, Данька видел, что Соколов едва сдерживает раздражение. — Не спишь? — Денис стоял в домашнем халате, в который, видимо, кутался после душа. — Прости, разбудил тебя. — Кто приходил? — Курьер наш покой потревожил, козёл. Принёс букет цветов. — От кого? — От отца с матерью. Поздравили меня со вторым местом. Уверен, если бы внимательнее осмотрел веник, нашёл бы записку от отца с вопросом «Почему не первое?». — Разве с Шаталовым это не обговаривали? — Ну вообще изначально победить должен был я. — Денис заполз к Даньке под одеяло. — Но предки Руслана, видимо, сделали такое предложение дяде Валере, от которого он отказаться не смог. Да плевать. И умоляю, давай о чём угодно, но не о «Твоей звезде». Меня тошнит от всего этого… — А о чём тогда? — Данька потянулся, зевая. Удивительно, но спать не хотелось, хотя часы показывали десятый час. Сходя с ума от недосыпа последние дни, он думал, что когда представится возможность, проспит сутки. — Ну, например о том, что мы одни. — Сокол улыбнулся. Взъерошенный после сна, в распахнутом халате он напоминал скорее воробья, а не гордую хищную птицу, о которой так красноречиво говорила его фамилия. — Одни? — включился в игру Данька. — И что же делать будем, а? — У меня есть собрание сочинений Уайльда. Хочешь, почитаем? — на полном серьёзе предложил Денис, а потом, рассмеявшись, нагло заполз к нему на колени и поцеловал в губы. Вроде игриво, но Данька заставил его продлить поцелуй, обхватил руками спину, притягивая ближе. Воздержание сказывалось очень хорошо. У Скворцова и правда сбилось дыхание, когда Денис нарочито медленно на нём поёрзал, а затем поцеловал в шею. — Я соскучился по тебе, — признался Данька. — Скажу тебе, ты супер, детка, ты супер, и снова, Я застываю и, честно слово, от взгляда такого, Скрываются редко, — промурчал Денис, а потом выругался. — Блядь, я хотел сказать что-то сексуальное, правда, но, кажется, что меня заразили вчерашней попсой. — Ты почти не сфальшивил, — улыбнулся Данька. И, повалив его на спину, пробормотал: — От твоего взгляда я правда застываю. Одежда Данькина полетела к чертям за какие-то считанные секунды, только из халата выпутывать Дениса пришлось долго. Зато под тем ничего не оказалось, и когда Данька Дениса всё-таки раздел, то чуть не кончил от одного вида. Ставший совсем хрупким, с белой кожей, с трогательно торчащими сосками, Сокол казался воплощением долбанного греха. Его нельзя было не целовать, чем Данька и занялся. Собственное возбуждение ушло куда-то на второй план. Он невольно сравнивал Дениса с гитарой — с инструментом, из которого так хорошо извлекал звуки. Правда там он касался лишь пальцами, да приглушал струны ладонью. А тут он касался руками, губами, языком, тёрся щекой, увлекаясь поцелуями, стараясь не пропустить ни одного сантиметра. Денис не сдерживался — ёрзал, стонал, вскрикивал чуть придушенно порой. Данька ласкал детально, методично. Несмотря на собственное желание, спешить не хотелось. Потому что не нужно было никуда торопиться, никуда бежать, ничего репетировать или записывать. Им принадлежал целый день. И они принадлежали друг другу. И никто их не найдёт, потому что об этом месте никто не знает… Даньку как кирпичом по голове треснуло. Он отчётливо вспомнил, как Денис говорил ему, что про эту квартиру никто не знает. Но курьер, по его словам, приносил букет от родителей. — Дань. — Денис лежал под ним — голый и возбуждённый до предела. В центре головки члена соблазнительно поблёскивала влага. — Ну где ты… зря я что ли в душе до скрипа намывался, а? Ау! Земля вызывает… Он задохнулся с собственной фразе, словно под воду нырнул, когда Данька взял в рот. Он знал уже, как надо. Умел. Сомкнуть губы. Прижать чуть сильнее, затем отстраниться, подуть, провести языком, ощущая терпкий и чуть солоноватый вкус. Денис под ним таял, зажимал себе рот рукой, выгибался и тёрся, будучи так восхитительно близко, что в какой-то момент Даньке показалось, что они сейчас сплавятся воедино. Он не пожалел смазки, раскатал по члену гондон, и правда сплавил их. Денис вскрикнул, зашипел, прикрыл глаза, но Скворцов уже знал, что ему не больно, что это такой рефлекс на вторжение, что требуется просто сменить угол проникновения. Толкнулся и услышал стон, наполненный наслаждением. Измученный, будто Денис был заплутавшим в пустыне путником, а Данька — оазисом, к которому он припадал со всей страстью. За несколько секунд до наступления оргазма цвет его глаз теплел — становился похожим на мокрый песок. Денис вцепился в него, провёл коротко остриженными ногтями по спине, хрипло прокричал его имя… Данька задыхался. Их соитие казалось адом. Топкой, где плавятся кости, нервы, кожа… Денис кончил первым, и Данька, толкнувшись в него ещё несколько раз, тоже провалился в удовольствие. В ушах шумело море. Их будто заложило, будто над ними километры воды, а не стандартные потолки два сорок. — Блииин, как тебя долго не было, — простонал Денис. — Я был, — возразил Данька. — Просто секса у нас не было. — Откуда у тебя столько выдержки, а? Я на тебя порой готов был наброситься, не знаю… как тигр из засады, во! — Шер-Хан, — засмеялся Скворцов. — Значит, ты у меня не птичка, а котёночек? — Иди ты! — Соколов треснул его подушкой. Не больно совсем. А потом вдруг погрустнел. — Ты чего? — Мне надо будет сегодня к родителям съездить, Дань. Я ненадолго, может, часа на три. Что-то заныло в груди у Даньки. Дениса не хотелось отпускать к нему — к его отцу, который дарил сыну букеты с запиской «Почему ты не первый?» и избивал в детстве. — Ты… а тебе туда очень надо? — Очень, — заверил Денис. — Шмоток надо взять, Викушу повидать хочу, ну и так… по мелочи забрать кое-что. Но ты не скучай. Хочешь, родителям позвони? У меня тут телефон домашний… — Межгород же, — стушевался Скворцов. — И что? Болтай, не думай ни о чём, — заверил Денис. — И привет им от меня передай, что ли. Кстати. Дядя Валера просил не говорить, но завтра сюрприз будет — он тебе хороший телефон подгонит. Так что будешь на связи всё время. А и хочешь, Мариам попрошу, она ужин приготовит? — Да я сам приготовлю. Что ты хочешь? — Улиток по-бургундски хочу. И супа лукового. — Болтун. — Даньку чмокнул его в губы. — Могу блинов напечь, если молоко есть. А ещё макароны по-флотски могу сварганить. Или… — Готовь, что хочешь. Холодильник в твоём распоряжении. И я Мариам всё же попрошу зайти, вдруг докупить что-то нужно, она в магазин сходит. — Я сам схожу, — попытался отмахнуться Данька. — Отдыхай, Данила-мастер. Ну что ты неугомонный такой, полежи, музыку послушай, на компе игрухи прикольные стоят, можешь поиграть… Разберёшься в компе-то? — Разберусь, — пообещал Данька. Не то, что соврал, но и правды всей не сказал. За компьютером он работал только в школе, да пару раз в армии. Дома ничего такого ещё не было. Да и на весь Ахтарск компьютеров насчитывалось чуть больше десятка. Но рассказывать об этом Денису не хотелось почему-то. Он просто решил, что когда начнёт зарабатывать, обязательно не только отцу машину купит, но и компьютер домой. И интернет через домашний телефон попробует провести. — Целуй меня ещё, — попросил Соколов и добавил чуть тише. — Засос на шее оставь… — Не боишься, что увидят? — Кто? Свои? Да плевать… а так на нас же опять три литра этой штукатурки вымажут. Так что целуй. И Данька поцеловал, но вместо того, чтобы оставить алую отметину, выдул воздух из лёгких со смешным звуком. — Дурак, — засмеялся Соколов. — Да я тебя сейчас… — И поменялся с ним местами. Данька поддался очень охотно. И спросил, краснея: — А хочешь сам меня, а? Всё игривое настроение Дениса сдуло не ветром — ураганом. Он уселся на его бёдра удобнее и покачал головой. Длинная прядь волос упала на глаза. — Ты этого просто не выдержишь. А я такую боль причинить не смогу. Только не тебе, Дань. — В первый раз… тебе было очень больно? — Горло пересохло, страшно захотелось пить, но Данька не смел шелохнуться. — Было. — Денис слез с его бёдер, лёг рядом, будто избегал взгляда. — Денис, я… я не спрашивал, Дэн, но… ты говорил, что мужчин у тебя было двое, а Шаталов говорил, что толпа. Ты не думай, я не ревную, не… — Тогда что ты хочешь узнать, задав этот вопрос? — произнёс Соколов. — Насколько я шлюха? — Я так никогда… — Ты так подумал, — отчеканил Соколов. — Только знаешь, если бы мне надо было тебе соврать, я бы сказал, что я — целка. Что ты первый у меня. А я… я не могу всего тебе рассказать, Денис. Или мне для этого надо очень много выпить. Из меня ни один мозгоправ это выцедить не смог, а уж они старались за такое бабло. Но я тебе не врал в этом. Физически меня ебало двое мужиков, а я сам ебал многих — уже не целок. Девку тоже, кстати. Чуть не блеванул в процессе, но как-то даже кончил. Хотя парни мне ещё сосали, да… Что ещё тебя интересует? Данька готов был в ужасе зажать уши. Казалось, что Денис нарочито выбирал в этой речи самые грубые слова, специально выставлял себя тем, кому хотелось под кого-то лечь, но ведь… Нет. Данька затряс головой и обнял его, почувствовал сопротивление, но хватило его на несколько секунд. А потом Денис разрыдался и задрожал как паралитик. Попытался сказать ещё что-то, но выходили какие-то обрывки — глупые, совершенно бессвязные… «Отец». «Витя». «Клуб». «Привёл шлюху». Он не говорил, выкрикивал что-то или шептал. А потом, размахнувшись, сам врезал себе по щеке. Данька остолбенел, зато Денис, глубоко вздохнув, вдруг проговорил совсем нормальным голосом: — Мне собираться надо, Дань. Я всё же скажу, чтобы Мариам зашла. И тебе ключи оставлю на всякий случай. Если бы Данька не видел вспухшую красноту на его щеке, он бы решил, что задремал, и весь этот ужас, весь разговор ему привиделся. Но всё было настоящим. Когда Денис уходил, Данька нежно коснулся губами той самой щеки и поклялся себе, что никогда больше не допустит такого «средства успокоения». Он вдруг вспомнил, что хотел ещё спросить, не выдал ли Денис эту квартиру родителям, раз они присылают букеты, или они сами нашли как-то её. Но потом сам себя оборвал. Любой вопрос становился шагом по минному полю. В который раз Данька дал себе зарок, что больше ни о чём таком не спросит Дениса. Прошлое — всего лишь прошлое. В настоящем они вместе. И ничего — ничего, подчеркнул для себя Скворцов, не должно было больше иметь хоть какое-то значение.

***

Мариам оказалась маленькой, полной, но очень проворной женщиной, которая тепло улыбнулась Даньке и спросила, нужно ли всё-таки что-то приготовить. Спросила с очень ярко-выраженным акцентом, но Скворцов её понял и только головой помотал. — А Денис? — спросила она, махнув рукой в сторону входной двери. — Де? «Где», — перевёл Данька и ответил: — К родителям уехал. К семье. — Женщина мотала головой, не понимая его, и Данька сказал: — Отец. Мать. Уехал. — И помахал руками как крыльями. Мариам явно забеспокоилась, потянула Даньку почему-то в ванную, открыла один из шкафчиков и показала на небольшой пластмассовый чемоданчик. — Бинт, — сказала она, доставая белую марлевую ленту. — Бинт! Лества. Эта лества, — и достала Даньке тюбик мази от ушибов и растяжений. — Синяй, — сказала она и достала очень знакомую Даньке баночку. Это был такой же грим, каким их мазали на «Твоей звезде». — Лицо синяй. Не видно. — И потёрла свою щёку. — Его бьют? — спросил Данька. Сам не знал, почему. Из путанных объяснений женщины всё было ясно. Просто в голове не укладывалось, что восемнадцатилетнего парня могут до сих пор бить или давать пощёчины ещё и так сильно, чтобы «лицо было синяй». — Бить, — сказала Мариам. — Мать не бить. Отец. Сильно бить. Данька кусал губы, глотал тяжело. — Вы их видели. Они сюда приезжали? — спросил Скворцов. Ударил себя по руке, потом показал на квартиру, обвёл рукой пространство. — Тут были? — Мать нет. Мужчина приезжать. — Который бить? — невольно Денис перешёл на её речь. — Он не бить, — замотала головой Мариам. — Квартира, — произнесла по слогам. И замолчала. Даньку отпустило. Он понял, что, скорее всего, Мариам имела в виду хозяина квартиры. Наверное, тот приезжал к Денису, чтобы взять плату за месяц. — Ты — Дан. — Она указала на него пальцем и заулыбалась. — Денис говорить за тебя. — Даня, — попробовал исправить Скворцов. — Даня, — по слогам произнесла Мириам, будто на вкус пробуя неизвестное имя, прищёлкнула языком. — Приготовить? — Я сам, — ответил Данька. Мириам закивала и, помахав рукой, направилась прочь. Данька, заправив постель и послонявшись по квартире, решил приняться за готовку. В холодильнике нашлись остатки сметаны, а в морозилке кусок курицы. Нашлась и мука, а за хлебом, луком и картошкой Скворцов слетал в примеченный ранее круглосуточный большой магазин. Всё-таки немного денег у него осталось. Начиная готовить, он включил радио. И совершенно не удивился, когда обнаружил, что то настроено на волну «Нашего радио». Данька окунулся в несколько непривычные мелодии — всё же последние месяцы его окружала, в основном, попса, и он «заразился» ей, а тут словно глоток свежего воздуха получил. Конечно, он узнавал Цоя, «Би-2», Линду, «Агату Кристи», Земфиру, БГ, «Нау» и Сукачёва, песню которого они вчера всей гурьбой исполняли под фонограмму в Олимпийском. Что-то пропускалось фоном мимо ушей. А что-то нравилось, но Денис понятия не имел, кто это поёт.

«И опережая лето,

Плавали и ждали ветра,

Плавали, искали сушу.

Слушай! Слушай!

Умер телефон в кармане.

Напишу записку маме.

Напишу, что очень-очень

Рада падать».

Песню исполняла девушка, Денису не очень понравился её вокал, но сам текст проник в самое сердце. Недолго думая, он, пока варилась курица, попробовал подобрать на гитаре мелодию. Слова с одного раза, конечно, не запомнились, лишь отдельные строчки, и он решил, что можно будет потом попросить Дениса найти, вдруг, получится. А вот чему он с душой и полным удовольствием подпел, так это «Високосному году». Песню «Метро» очень любила Данькина мама, знала наизусть и всегда прибавляла громкость, если слышала по радио.

«Наша с ней основная задача —

Не застуканными быть на месте.

Явки, пароли, чужие дачи,

И дома надо быть в десять,

Она прячет улыбку и слёзы,

Она редко мне смотрит в глаза,

Мы спешим разными дорогами

На один вокзал».

Приготовив обед, Данька всё же решился позвонить родителям. На дворе была суббота, значит, они были дома. Едва заслышав его голос, мать разрыдалась. — Данечка, сына, господи… — Мам, ну что ты, мама… — Не звонил столько времени, засранец! Я чуть ума не лишилась, какой ты у меня умничка. Отец вчера заплакал. — Не плакал я, не слушай мать, — раздался в трубке голос отца. — Ну, Данила, ну молоток. Гордость распирает. Молодцы вы с этим Дениской, и хоть что-то по справедливости сделали, на проект тебя вернули. Я б Шаталову этому руку пожал, разглядел в тебе талант… Домой когда, сынок? — Не скоро, пап, — признался Данька. — Сейчас гастроли начинаются, а это надолго… — Месяц, два? — а это уже была мама. — Нет, мам… может, месяцев восемь-десять. — Сынка, да ты что? — Голос матери опустился. — Да как так, а? Ты и так уже столько времени дома не был… А отдохнуть? — Мам, ну был же я в армии. Два года, между прочим. — Так-то армия, а тут… — А тут работа, мать, — вклинился отец. — Ты не думай, Данька. Будь там столько, сколько нужно. Ну а коли получится, приезжай. И Дениса своего бери. У нас тут не Москва, конечно, но найдём, чем покормить, где постелить, морским воздухом опять же подышит пацан… — Конечно, пап. — Ты ему привет передавай, понял? Или, дай трубку, я хоть познакомлюсь. Слушай, а я и спросить не подумал что-то, ты где остановился? — Так у Дениса и остановился, пап. — Тогда тем более трубку дай. — Не могу, его дома нет… — Чего это меня дома нет? — весёлый голос Соколова за спиной заставил передёрнуть плечами, и Данька обернулся. — Дверь закрывать надо, когда из магазина приходишь, — прошептал Денис, а потом перехватил у онемевшего Скворцова трубку и затараторил, широко улыбаясь: — Здрасьте! Ну наконец-то я вас слышу. — Он нажал на какую-то кнопку, положил трубку, и из динамика снизу раздался голос отца Даньки. — Здравствуй, Денис. Я очень рад с тобой познакомиться. — И я с вами, дядь Жень. — Соколов опустился на колени перед тумбочкой. — Мне Даня про вас столько всего рассказал! Как вы поживаете? — Хорошо… Нют, иди сюда, не бойся, это Дениска. — Здрасьте, тёть Аня, — поздоровался Денис. — Как ваши дела? — Да лучше всех, — застеснялась (Данька по голосу услышал) мама. — У меня сын второе место занял, я от гордости не знаю, куда деться. И тебя поздравляю, ты тоже умница такой, как хорошо поёшь. — Это да, — разулыбался Денис. — В гости приезжайте вдвоём. Я на вас посмотрю, откормить хочется, тощие, как Кощеи, прости, господи… Данька, слышишь, сливы твои любимые маринованные тебя в кладовке дожидаются! — Круто. — восхитился Сокол. — Наверное, это вкусно? — Вкусно, — заверил Данька и, опустившись рядом, приобнял Соколова за плечи, но тот внезапно дёрнулся так, будто Данька его ледяной водой облил. При этом он продолжал улыбаться, болтал с мамой и отцом так, будто был с ними знаком не меньше Ваньки. — Данька, раз ты у Дениса живёшь, так тебе денег выслать надо. Только не знаю, как, — поднял не слишком приятную тему отец. — Денис, ты не скажешь, как это делается? Через почту боюсь… — Не надо, — отчеканил Соколов и вдохновлено соврал: — Эту квартиру снял нам продюсер, следуя условиям контракта. Ни я, ни Даня за неё ни рубля платить не будем. — Слава богу! — воскликнула мать. — Как сказка, да, Данечка? — Ага, мам. — Данька снова попытался приобнять Дениса. — Сказка. Тот плечом не дёрнул больше, но напрягся всем телом. — Мы пойдём, ма. Суп стынет с клёцками. — Молодцы какие, готовьте там себе. И звони почаще, сынок. Дениска, и тебя всегда рады слышать. — Спасибо, тёть Ань. До свидания. Они распрощались, Денис нажал на кнопку, и в квартире воцарилась тишина, слышалось только их дыхание. — Данила-мастер. — Денис повернулся к нему. — Ты спину не трогай, ладно? Я ушибся. — Покажи. — Внутри Скворцова всё омертвело. — Не хочу, — заупрямился Сокол. — Просто ушибся. — Покажи. — Данька повысил голос, и удивился, что не закричал, потому что изнутри рвался именно вопль. — Я просто ударился. — Денис стянул свитер. Врал. Врал также вдохновлённо, как его родителям про квартиру. Сказку рассказывал. Верхнюю часть спины покрывали синюшные полосы от ремня. Били с размаху, видимо, не везде попали. Вымещали злость, ярость, возможно, даже ненависть. — Это он сделал, да? Отец твой? — прошептал Данька. Голос сел, как будто он переел мороженого. Денис что-то проугукал, как совёнок. Хотя бы лгать не стал. И добавил: — Там мазь есть в аптечке. Помажу, утром нормально будет, правда. — За что? — спросил Скворцов. У него в голове не укладывалось, что восемнадцатилетнего парня можно пороть как десятилетку. — Так второе место, потому что первое мне было дать просто недопустимо. Отвратительное поведение на проекте. Стыд перед дядей Валерой. Он, папенька, в смысле, столько сил в меня вложил, а я — идиота кусок даже рот под фонограмму открыть не могу… В общем, претензий было много, Дань. — Мамы дома не было? — Как это не было? Была. — А сестра твоя? — Викуша тоже была, но она потом в комп играть убежала, а отец меня в кабинет позвал. Ну и поговорил… — Денис, так нельзя. Нельзя, понимаешь? Это ненормально. Тебе восемнадцать лет, ты уже взрослый, ты можешь… — Ничего я не могу. Ничего. — Сокол улыбнулся так беспомощно, словно говорил об урагане Виктория, который не может предотвратить. И обнял Даньку. Тот осторожно провёл по его обнажённым бокам. — Горе ты моё луковое. — Скворцов нежно поцеловал его в шею. — Я есть хочу. А что такое клёцки? Хотя, ты вроде говорил... — Сейчас вспомнишь, — пообещал Данька. — Иди руки мой. Они сели ужинать. Фоном пело «Наше радио».

«Всё в порядке, всё нормально,

Я беру тебя с собой,

Я беру тебя с собой

В тёмный омут с головой».