Птицы

В туалете одуряюще воняет хлоркой. Данька чихает, а Ника шикает на него: — Тихо ты, дурак. Запалят же. — И сама хихикает. — Не запалят, — убеждает Данька. — Эмтиви на входе шмонает. — У всех нормальных людей для выпускных кафе снимают или ресторан. А у нас что? — вздыхает Ника. — А у нас курортный город. Всё под завязку забито туристами, не знаешь, что ли? — Ты куда поступать собрался? — спрашивает Ника. — Я в «Кулёк» попробую в Краснодаре. Если не получится, пойду в армию. — Не боишься? — Чего бояться? — Не знаю. — Черниченко теребит край своего малинового платья. — Глупо и даже как-то стрёмно такой вещи радоваться, но я рада, что у Ваньки зрение плохое, что он не уйдёт туда. Дедовщина вся эта, ну и… всякое. У меня отец в этой сраной Чечне погиб, и кому это надо было? Мать говорит, рты дотациями заткнули, и победителями ходят, а сколько там полегло… Скворцов мрачнеет, но тут же стряхивает с себя мрак. — Давай не будем. У нас выпускной. Прощай, школа, Ник! Прикинь? Все экзамены позади, вся эта хрень экспериментальная! Ты сама-то куда поступать будешь? Тоже в Крас? — Ну, а куда ещё? Тут ведь ничего нет, — пожимает плечами Ника. — Так, в колледж поступлю, «корочку» получить, а там уже устроюсь как-нибудь… да хоть продавцом. — Сюда вернёшься? — спрашивает Данька. — Скорее всего… вообще подумаем ещё с Ванькой, но… — Харэ языками молоть! — раздаётся голом возле окна, и Скворцов вместе с Никой выглядывают на улицу одновременно. — Богатырёв, тебя за смертью только посылать! — Ника берёт из его рук самый лёгкий пакет. — Маш, правда, чего так долго? — Скворцов забирает самую тяжёлую и звякающую ношу у Ваньки, а сам смотрит на свою девушку. Ей очень идёт её нежно-голубое платье — блондинка с длинными до пояса волосами смотрится в нём как фея. Немного матерящаяся фея. — Да тёть Таня залупилась, блядь, — когда все пакеты внутри, Маша подходит к окошку. Ванька подсаживает её, а Данька подхватывает тут под руки и помогает влезть. — «Молодёжь, как не стыдно, Харитонова, от тебя вообще не ожидала…». — Чья бы корова мычала, — хмурится Ника. Она вместе с Данькой подаёт руку своему парню и тот практически бабочкой впархивает в окошко. — Угу. За сыном бы своим так следила, вон, в канаве обоссавшегося нашли недавно, как не помер… — соглашается Ванька. — Почему я в свой выпускной должна стоять тут и слушать про обоссанных алкашей? — Ника топает ножкой, и звук царапнувшей пол шпильки неприятно скребёт Данькин слух. — Да, пойдёмте уже, а то предки в розыск объявят. — План тот же? — уточняет Маша. — Сидим со всеми, а после официальной части улизнём на твою дачу, да? — Она поворачивается к Ваньке. — Да-да, Маш. Сейчас прячем бухло в классе у биологички, там никого не будет. Потом вернёмся за ним. Ну и дальше, как было задумано… — Угу, сидеть компот один пить, никакой радости. — А Данькино выступление? — напоминает Ника. — Правда эту овцу безголосую слушать нет сил… — Да нормально Янка поёт, — вступается за партнёршу Скворцов. — И вообще вы все отказались, она одна выручить согласилась. — Ладно уж. — Маша кончиками пальцев проводит по макушке, будто поправляя невидимый выбившийся из-под залакированной копны волосок. — И вообще харэ ворчать, дуться и грустить! Мы школу закончили! Ураааа!!! Маша несётся на своих каблуках по коридору. И поёт про то, что «Уже других качают наши школьные качели, школа-школа, я скучаю, как мы быстро повзрослели». Её пение эхом отскакивает от стен пустого коридора. Данька устремляется за Харитоновой. Ванька и Ника — за ними.

***

В туалете одуряющее воняет чем-то тошнотворно-сладким. Наверняка «травой». Слюна у Дениса во рту горькая, хочется блевать, а нечем. Больше нечем. Он плещет водой на своё лицо, на зацелованные губы. Красивый был парень, темноволосый, высокий, целовался страстно, но Денис его почему-то отпихнул. Не отпустило даже под всей этой дрянью. Но должно… должно. Он выходит из туалета, двигается сквозь разномастную толпу, распихивая народ локтями. — Эй, — кричит вслед какой-то мужик, но Соколов, не оглядываясь, показывает ему фак. Вываливается наконец на улицу, идёт в тупичок и, спугнув там двух каких-то лижущихся девок, приваливается к стене, закуривает. Наверняка телефон разрывается звонками, но ему насрать. Мобильник остался в его комнате, и Дениса там нет. Совсем нет. Он тут. Он распадается на частицы, атомы и молекулы. Что там за чем идёт? Он к стыду своему не помнит. Или, может, это вообще разные понятия, как «золотое сечение» и «золотой век поэзии», где Пушкин — это всё, а всё — это Пушкин. Денис его стихи терпеть не может, а сейчас отчего-то вспоминает. Или это не Александр Сергеевич? Несколько месяцев не ходил в школу, вот и забыл. Но читается на одном дыхании. Кажется, он когда-то учил эту фигню. Собственный голос неузнаваем. — Белеет парус одинокой В тумане моря голубом, Что ищет он в стране далёкой? Что кинул он в краю родном? Играют волны — ветер свищет, И мачта гнётся и скрипит, Увы, он счастья тут не ищет И не от счастья он бежит! Под ним струя светлей лазури, Над ним луч солнца золотой… А он, мятежный, просит бури, Как будто в бурях есть покой. — Ого, да ты, сладкий, поклонник Лермонтова. Только прочёл очень вольно… — Точно, Лермонтов. — Денис поворачивает голову, думая, что бы ответить тому, кто подкрался сбоку как вороватый кот, и замирает. В голову ударяет боль. Ему кажется, что это сон. Страшный сон, но второго тут нет. И обстановка другая совсем. — Не ссы. — Тот, кого он запомнил как «Витя» стоит перед ним и, подкурив сигарету, глядит насмешливо. Выдёргивает сигарету из его рта. — Что, от мамушки уполз и от батюшки уполз? Взрослый мальчик? Мозги в процессе не участвуют, но телом Денис бросается в сторону, стремясь обойти и сбежать. И никогда больше не возвращаться в этот клуб. Но Витя не пускает. Вжимает, втирает в стену, словно Соколов — не живой человек, а что-то вроде раствора для бетона. — Я видел как ты там жопой вилял. Твой батя был прав, ты та ещё шлюшка… Просто мы с Сашей в тот раз чутка перестарались, а так, небось, только и мечтаешь, чтоб тебя натянули на хуец покрепче, а, Дэнчик? — На хуй иди, — выходит жалко и почти умоляюще. Витя ржёт. Курит и выдыхает дым прямо в лицо Денису. — Обожаю бунтарей, — шепчет он на ухо. — Знаешь, ты мне нравишься… — А ты мне нет. — Денис упирается обеими ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть, но это всё равно что пытаться сдвинуть скалу. — Ну прости, что так вышло тогда. Твой отец просил тебя немного поучить. Или что мне, перед тобой — сосунком, на колени встать? А это я тебя тогда неблагодарного одеялом укрыл, когда ты отключился, между прочим. Дениса трясёт, он пытается деться хоть куда-нибудь, выскользнуть, утечь как вода сквозь пальцы… — Да не бойся ты так. Я не насильник, малыш. Просто твои голубые глазки сводят меня с ума. Я предлагаю развлечься. Ну-ка… — Он достаёт из кармана бумажку, в которую что-то упрятано, разворачивает и достаёт небольшую таблетку. — Открой ротик. Денис в ужасе мотает головой, чувствуя, как от жаркого шёпота расползается на самое мельчайшее вещество. От страха. — Открой, — уговаривает Витя. — Поймаешь такой кайф, пока я буду тебя натягивать, что сам охереешь… Ну! Он с силой надавливает на его челюсть, ползёт пальцами, в которых зажата таблетка, в рот. — Она быстро растворяется, — мурлычет Витя, потирая свою гладко выбритую башку. — И быстро действует. Как раз ко мне домой приедем. Давай, у меня машина недалеко. Ты же взрослый, из дома сбежал, и знал, куда пошёл, так хули сейчас ломаться как целка? Тем более передо мной, уж я-то знаю, что ты вовсе не тот невинный мальчик, которым так хочешь казаться. Поехали, повеселимся, ну… Ноги становятся ватными. Голова кружится. Денис почти падает, но его подхватывают как-то даже ласково и ведут. Куда-то ведут… Кто-то ведёт. Ему всё равно. Его лапают, но хотя бы не делают очень больно. Вывеска клуба сбоку здания сияет неоновыми цветами радуги, окрашивая ночь в кислотно-яркие цвета.

***

— Кайф. — Ванька качает головой в такт музыке. — А я говорю, Цой никогда не устареет. Даже через двадцать лет его будут слушать такие же школьники как мы и офигевать, что это про них. — Мы родились в тесных квартирах новых районов, Мы потеряли невинность в боях за любовь, — подпевает Богатырёв. Грубовато и не попадая в ноты, но Даньке плевать. — Надо что-то полегче поставить. Девчонки Цоя не оценят. Что у тебя тут есть? — Данька присаживается перед тумбочкой и перебирает кассеты. — Там половина родительских, — машет рукой Ванька. — Но где-то валяется мой «КиШ». — Я пытался их до смерти рассмешить, Но пришлось как в старой сказке просто задушить? — цитирует-пропевает Скворцов. — О, да, очень романтично. — Ладно, сам выбери, Казанова. Уж я-то знаю, чего ты так стараешься? — Данька видит, как друг подмигивает ему в отражении телевизора. — Ты о чём? — Он снова утыкается в кассеты. — Да ладно. Вы с Машкой уже сколько под ручку ходите? До фига. Она уедет вот-вот, и ты… вы в разные институты поступаете. Вряд ли это во что-то выгорит… У меня вообще чувство такое, будто ты с ней… ну, словно тебя заставили. Слюна во рту становится горькой. Данька глотает её раз, и другой…

«Если есть стадо, есть пастух,

Если есть тело, должен быть дух,

Если есть шаг, должен быть след,

Если есть тьма, должен быть свет,

Хочешь ли ты изменить этот мир?

Сможешь ли ты принять как есть?

Встать и выйти из ряда вон?

Сесть на электрический стул или трон?»

Цой всегда прав. Но Данька не готов садиться на электрический стул, а трон ему никто и никогда не предложит, да в нём как-то нет и надобности. — Она хорошая. — Нравится тебе? — Ванька садится рядом на корточки. — Ну… она хорошая. — Что тебе конкретно в ней нравится? — Богатырёв достаёт кассеты из глубины тумбочки, не понимая, что практически пригвождает этим вопросом. К тому самому электрическому стулу. — Ну… всё. — Не понимаю, — фыркает Ванька. — Вот я обожаю Никины глаза. Они такие тёмные-тёмные, как горячий шоколад, мама однажды варила. А ещё она так мило кусает губы, когда думает над чем-то. А! И руки у неё такие тоненькие, крошечные. Она ногти сегодня таким ярким лаком накрасила, ей дико идёт, скажи? Данька кивает. Он, на самом деле, не заметил даже того, каким лаком накрасила ногти его девушка. И он не смог бы сказать, какого точно цвета Машины глаза. Голубые вроде, но это не точно. Он каждый раз сомневается. — О, смотри, сборник «Твоей звезды»! — восклицает Ванька. — Девчонки в восторге будут. Поставишь? Данька берёт в руки лёгкий пластик, высвобождает кассету, сменив Цоя, наугад нажимает на «play».

«Если это не случилось,

Или это не стряслось,

Значит, вам любовь приснилась,

Значит, что-то не сошлось,

Её зовут Маша…»

***

— Кайф, — тянет Витя над ухом. Тяжёлая ладонь проходится по боку Дениса, и он будто сминается под ней лёгким пластиком. Но так надо. Он этого хотел. Мужчину. Не сказать, что Витя плохо с ним обращается. Да, он старше лет на пятнадцать, да без таблеток на него у Соколова не встаёт, да, по утрам ему больно и иногда бывает немного крови, но… он ведь сам хотел такой любви. Это ведь любовь, правда? — Мне больно, — говорит Денис. Он глазами утыкается в принесённый любовником букет и отводит глаза. Почему Витя думает, что белые розы — его любимые цветы, полнейшая загадка. — Ой, да ладно… тебе же только в кайф. Ты уже привык. Давай, ещё полчасика и новый заход, а? Твоя задница — нечто. Ни одна шлюха так быстро, как ты, меня не заводила, цени! — Мне больно, — повторяет Денис. — Заладил, блядь. — Витя сгребает его патлы в кулак. — Ну фиг с тобой, значит, ртом поработаешь, сладкий. Слава богу, ты хоть сосать научился, а то в первые разы чуть не сблёвывал. — Я не хочу, — шепчет Денис. У него почему-то слёзы бегут по щекам, и он сам не знает, по какой причине плачет. — А ты что думал? Квартирка тебе бесплатно досталась на Новый год? Считаю, что ты мне её до сих пор не отработал. Ещё скажи спасибо, что я тебя так люблю и ни с кем не делю… Хотя… — Его тон вдруг становится ещё жёстче, и Соколов сжимается внутри, подобно улитке в раковине. — Хотя, может, ты, сучка, мечтаешь о таком, а? Чтоб тебя поимели человек пять по кругу? Так ты только скажи, я устрою! — Н-нет. — А что? Того паренька в клубе отымел только так, тварина, на моих глазах, как я просил, а потом тебе та шлюха ещё сосала. Но мы-то знаем, что тебе сверху не в кайф, да? Ты моя девочка, — Витя тискает его задницу, сжимает ягодицу. А потом шлёпает по ней. — Не надо. — Рот закрой. Моим хуем, — смеётся Витя. А потом серьёзнеет, переворачивает Дениса на спину, нависает сверху. — Ты меня приворожил, сука, что ли? — Я… я не… — Ненавижу, когда ты мямлишь, как школьник. Ну-ка скажи, любишь меня? — Я… — Денис задыхается, когда его грубо целуют в губы. — Скажи. — Витя снова тянет его за волосы. Больно. Больно. Больно. Больно. — Люблю, не надо… — Патлы твои как у девки, — смеётся Витя и отпускает. — В рот возьми, Дэнчик. Ты меня дико заводишь, сладкий. Потом так и быть, отпущу в твой новый дом. Ещё не хватало, чтобы ты как в прошлый раз ночью обоссался.

***

— Ешь давай. — Мать ставит перед ним тарелку супа. — Совсем с ума сошёл, ушёл на сутки, не евши, не пивши… — Нют, ну выпускной у парня, — смеётся отец. — Ты нас вспомни. Хорошо погуляли, сына? — Да. — Данька едва не расплёскивает горячий бульон, отправляя его в рот ложку за ложкой, и тот кажется таким вкусным, каким никогда не был. — И что? — допытывается мать. — Когда невестку будущую в гости ждать? Данька закашливается, давится супом. — Мам? — Что, «мам»? Ну не слепая. Видела, что ты с Машенькой гулял… — Мам, Маша уезжает. — В Краснодар? Так и ты туда, разве нет? Поступать ведь нужно, послезавтра поедем. Вы же в один институт, нет? — Нет, — мотает головой Скворцов. — Она в Политех. — Ну и ладно, но всё равно, можно же… — Анюта, — осаждает отец, но Данька вдруг перебивает: — Мам, я знаю, что вы с папой со школы вместе. Это классно, правда, клёво… Но у меня не так. Я не люблю Машу. — Но ты же до дома её провожал, в гостях она была у нас, и ты к ней… — А я её полюбить так и не смог. — Он доедает остатки супа. — Спасибо, очень вкусно. — Иди, душ прими и спать ложись, — советует отец. — Таблетку от головы в ванной в коробке возьми. — Угу. Спасибо. Он уходит, чувствуя себя грязным. Да. Именно таким. Он дважды моется сверху донизу, кожу на голове скребёт чуть не до крови. И всё равно всё остаётся не так. Когда он ложится в свою постель и закрывает глаза, то видит эту ночь. Видит красивую (наверное) девушку обнажённую, на простынях, и только для него. Видит, будто со стороны, как сам закрывает глаза. Лезет себе в голову и включает там определённую фантазию. Член наконец твердеет. — Презик возьми, — говорит Маша. — Я «залететь» не хочу. А он не хочет вообще ничего, но дальше ведь будет легче, правда? Да? Нет. — Я завтра уезжаю, — говорит Маша, когда всё заканчивается. — Спасибо. Всё было… не так плохо. — Да, — говорит Данька. — Не так плохо. Сейчас он проваливается в сон. И на кромке сна и яви понимает, что не будет никуда поступать. Что пойдёт в армию, где куют настоящих мужиков. И выбьет эту дурь из своей башки.

***

— Ешь давай. — Отец пихает ему тарелку с супом, сваренным Катей. — Я не хочу. — Я тебя, тварь, не спрашиваю, что ты хочешь! Жри. Ты ж не ел ни хрена, а обезболивающее пить на пустой желудок нельзя! Как заботливо. — Тебя вырвет, будешь загибаться. Мать приедет и увидит. Викуша испугается. Мне хватило того, что Валера узнал уже! Кто ж тебя просил мне звонить, когда мы как раз на встрече со спонсорами нового проекта были? Хорошо, хоть уговорил его со мной не ехать… — Пап… — Не смей. — Павел Дементьевич замахивается, но опускает руку, видя, как сжался Денис. И продолжает: — А теперь послушай меня. Ты сам виноват в том, что было. Сам лёг под толпу мужиков. Потому что ты решил позлить меня и доигрался. Ты слышал эту версию? Вот, запомни её. Если скажешь Валере что-то другое, я с тебя кожу сдеру лоскутами. — Это Витя. Твой Витя. — Он едва не сблёвывает сырным супом, шёпот перековывается каким-то стонущим воплем. Его грубо встряхивают, но отвешивают достаточно слабую пощёчину. — Сука. Он не мой Витя. Я тебя раз наказал. Раз! Второй — ты сам под него лёг, тварь. После плеяды психологов этих сраных, на которых мои деньги ушли. Ты сам с ним трахался, грязь. И сам доигрался. А теперь слушай меня. На следующий год ты возвращаешься в школу. Учишься. И молчишь. Молчишь! Ведёшь себя нормально. И ещё — он тебе квартирку подарил? Вот собирай манатки и уёбывай туда на ПМЖ, мразь. Потому что если тебя чем-то заразили, и ты дочку мою или мою семью заразишь, я не знаю, что с тобой сделаю. Жри, я сказал! Денис, почти задыхаясь слезами, отправляет в рот ложку супа за ложкой. — Я всем скажу, — строит план отец. — Что решил дать тебе свободу. Что ты взрослый, самостоятельный… Но запомни, ещё одна такая пидоросня всплывёт, я тебя размажу. Я тебя суку в бордель сдам, поверь, знакомые есть. — Папа, пожалуйста… Он не успевает увидеть, но успевает почувствовать, как ему в горло впиваются жёсткие пальцы. А потом отпускают. — Я бы тебя сейчас бы ремнём как малолетку отхлестал, но скажи спасибо, что тебе и так уже досталось… Вали в душ, отмывайся. И спать, шлюха. Даю тебе пару недель, чтобы самому переломаться и очухаться. Потом так и быть — денег на всех врачей дам, на содержание квартиры этой сраной тебе бабло давать буду. А ты — в школу. Восстанавливаться. На коленях будешь ползать и умолять обратно принять — тебе не привыкать на коленях стоять, да? Денис наконец осиливает пиалу с супом. Его тошнит. Ему плохо. Ему больно сидеть. Ему просто грязно. Он грязный. Он мерзкий. И он правда сам виноват во всём. — А ещё с этих пор ты делаешь всё, что скажу я. И не прекословишь, понял? — Да. — Зубы стучат о край стакана, из которого Соколов запивает таблетку. Он готов всё сейчас пообещать, лишь бы не возвращаться туда больше. Не чувствовать. Не ощущать. Он отмокает в ванной не меньше часа, и только когда начинает дрожать, понимает, что вода остыла. Хочется нырнуть, набраться смелости и больше не выныривать. Но он трус. Он слабак. Денис вылезает из ванной, не вытираясь надевает на себя что-то, кажется, футболку с трусами, возможно те, которые таскает уже неделю… Когда он устраивается на кровати так, чтобы было не больно лежать и проваливается в сон, то на кромке дрёмы и яви даёт себе установку запереть внутри весь кошмар. Запереть и забыть о нём. Не вспоминать. Это было не с ним. И никогда с ним этого не будет. Запереть. Выбросить ключ в самый глубокий колодец. И забыть. Запереть. Выбросить ключ. Забыть. Запереть.