Птицы

Данька чувствовал себя онемевшим. Опустошённым, как чемодан Дениса, в который тот не успел положить ни одной шмотки. И Скворцов не понимал, хотелось ему замолчать навек или закричать так, чтобы мир лопнул от его вопля. Он залпом выпил стопку коньяка, забыв не то, что про контракт, вообще про всё. — Я не считаю, что лгал тебе, — произнёс Денис. — По факту, меня ебало два отморозка, а остальные, которых притащил Витёк трахали какое-то не очень чувствующее тело. В меня тогда чего только не было закинуто. А после… я с ним даже не виделся. Он приезжал сюда, конечно, в дверь колотил, умолял его простить… Но я не открыл. Да и отец с ним вроде как поговорил. Данька молчал. Каждый раз, когда силился открыть рот и что-то сказать, слова подкатывали к горлу тошнотой. Конечно, в их газетном ларьке продавались газета «Speed-инфо» или «Зона», и Данька, когда был помладше, тырил это печатное царство похоти и разврата у отца, а потом зачитывался вместе с Ванькой. Редакторы себя в темах не стесняли, спокойно описывали любой секс, в том числе групповой, истории из жизни, где какую-нибудь студентку Ирочку трахнули пятнадцать человек, а она просила ещё. Так что всё, что рассказывал Соколов, было ему знакомо, но если раньше это было где-то далеко, смешно и дико, а ещё не казалось правдой совсем, то теперь… теперь оно сидело напротив, вперив в Даньку свои серые глаза. Удивительно, но Денис не плакал. Его даже не трясло как поначалу, когда он рассказал про свои шестнадцать лет и «подарок» от отца. — Дань, скажи что-нибудь, — попросил Денис. — Ну, блин, не молчи. Скажи, что ненавидишь за враньё… За Витю этого. — Он часто заморгал и побежали-полились слёзы. — Я не изменял тебе с ним, я… господи, как я хочу, чтобы он сдох. Чтобы он выполнил своё сраное обещание из этого письма. — Почему? — прошептал Данька. — Почему ты потом с ним… был? Зачем? Он тебя изнасиловал… — Когда я потом его в клубе встретил, я ненавидел отца, я с ума сходил тогда. И он… он потом пообещал, что больно не будет. Сказал, что влюбился. — Боже. — Данька закрыл лицо ладонями. — Он насильник. Он тебя не пожалел, когда ты был ребёнком… — Мне всё-таки уже шестнадцать было, — еле слышно произнёс Денис, и тут Скворцов не выдержал. Вся боль и горечь, которая копилась на протяжении рассказа Соколова, выплеснулась отвратительным чёрным комком. — Шестнадцать?! — Данька рывком поднялся с пола. — Знаешь, как мать говорила, когда мне было шестнадцать? В поле ветер — в жопе дым. Имея в виду, что нифига я не взрослый в каких-то моментах, что надо дитятке, блин, еды наготовить, если к друзьям в Краснодар с отцом поехали. Хотя, я умел… не бог весть что, но макароны точно бы сварил! А ты не был взрослым. Ты ребёнком был… ладно, подростком, но никак не взрослым, а тебя растоптали. Твой отец и те два пидораса! Как ты не понимаешь, они… они надругались над тобой. Тот, кто влюбился, никогда бы себе такого не позволил, Денис! — Это всё сложно. — Да нет ничего тут сложного. Это тебе не уравнение с логарифмами, это жизнь. И она проще порой, чем кажется. В таких вопросах так точно. Ну как ты не понимаешь, Дэн?! — Я… — Денис грубо вытер лицо рукавом свитера. — Я понимаю, но… если я буду думать об этом так как говоришь ты, я не знаю, что с собой сделаю. — Если он сам не сдохнет, я его убью. — Данька, отвернувшись, впечатал кулак в стену. — И с отцом твоим я очень… очень сильно хочу поговорить… — Тшшшш, — зашипел Денис, рывком поднимаясь с пола и со спины прижимаясь к Даньке. — Нельзя. Нельзя, слышишь? Ну… было и было. Если тебе надо кого-то обвинить — меня обвиняй. Меня проклинай. Отец ведь прав, второй раз я сам пошёл, никто меня в постель к Вите не укладывал. Данька сжал зубы в бессильной ярости. Он чувствовал своим телом, как дрожат руки Дениса, которыми тот его обвил. Хотел повернуться, но не имел сил. — Почему ты крёстному своему не сказал? — Я не хочу рушить их отношения с отцом. Они столько лет дружат, музыкальную индустрию в этой стране вместе поднимали, да и не поверит мне теперь дядя Валера. Он думает, я совсем пропащий… Скворцов развернулся резко, схватил Дениса за плечи и тут же пожалел о своём порыве. Тот весь сжался и зажмурился. — Ты, блин… ты подумал, что я тебя ударю? — Руки повисли плетьми, голос Даньки раскрошился стеклом. — Нет. Нет, — замотал головой Соколов. Попытался улыбнуться, но лишь вымученно растянул губы. А потом усмехнулся. — У меня рефлекс с детства, даже мозгоправы сделать ничего не смогли. И тут ты точно не виноват, Дань! — Он взглянул на часы и глубоко выдохнул. — Пять минут первого. Он сдох. Он, блин, сдох. Господи… Денис опустился на пол и зарыдал. А потом засмеялся сквозь слёзы, закрыл лицо руками, пытаясь приглушить звук. Данька моргал медленно, будто оказавшись где-то на Меркурии, где время течёт медленно-медленно. А потом рухнул на колени перед Денисом, схватил его в охапку и прижал к себе. Он не понимал этого горя. Он лишь мог прикоснуться к краю его боли и ощутить, что это как стократный ожог крапивой. Ну или будто ему в сердце всадили нож и проворачивают медленно-медленно. Где-то в холодильнике был бутылёк с «Корвалолом» или «Валосердином», но Данька сомневался, что можно мешать такие лекарства с коньяком. Денис успокоился резко, будто ему пощёчину дали. Встал с пола, побрёл в сторону ванной. Там зашумела вода в раковине. Данька пнул ногой свой чемодан. Ему вдруг отчаянно захотелось сгрести Соколова в охапку и увезти его домой. В Ахтарск увезти. Отвести его к морю — пусть оно ещё холоднючее, но плещется, шумит, оно живое, и зима как ни пыталась, ничего ему не сделала, а если и виднеются ещё где-то льдины, то они растают, как только весна войдёт в полную силу. Он бы показал ему мамину рассаду, которая ждёт своего часа на подоконниках. Он бы сходил с ним в свою школу, и в музыкалку бы зашли. Там — дома, всё было живым. В городе выжигающего глаза неона всё было мёртвым. Денис вернулся успокоенным, попытался улыбнуться, вытер рукавом свитера мокрый от воды нос. — Он всегда держал свои обещания. Как самые хорошие, так и плохие. Так вот, я уверен, что он сдох. Скатертью ему дорога, блядь. Я с тобой, Дань. — Как? — Данька почти подавился своим вопросом. — Как ты смог… что-то позволить мне делать с тобой после всего. — А я влюбился, — проговорил Соколов просто и улыбнулся уже по-настоящему. — Знаешь, как в песне? Запомнился номер твой чётко, мгновенно, почти буквально, сердце кипит, волнуется, чую… влюбился фатально я. — Он не пел, говорил, чуть запинаясь, будто опьянел, и Данька вдруг вспомнил, что они же пили, но у него не было алкоголя не то, что ни в одном глазу — ни в одном отверстии. — Я такую песню не помню. — Это… этой… одной певицы баба вроде как. Забыл, как их. Пофиг. Они разошлись, теперь друг другу песни пишут. Но я не о том. Конечно, никакого кастинга со мной никто не проводил. Я уже не помню, вроде от скуки тогда к дяде Валере приехал, прятался на галёрке и ржал с конкурсантов. Потом пить захотел, вышел в эту адскую толпу. И увидел тебя. И знаешь, что? — Что? — Данька чувствовал, что своими словами Денис будто лепит ему на рану лейкопластырь. Не очень понятно, зачем, но становилось легче. Будто Денис латал тот ужас о котором только что рассказал. — В тебе это странность глаз, ты веришь в себя безумнооо. — Соколов всё-таки запел. Не очень хорошо, но старательно растягивая и будто мурлыча слова. — Ты — волк, я — волк, закапали кровью, слезами друг друга мы… Он рассмеялся коротко и сел на пол, зачем-то взял Данькин свитер, прижал его к себе. Скворцов опустился к нему на пол. — И что? — Ты так уверенно играл Цоя. Ну, технически. Харизмой до Вити, конечно, не достал, так что я не шутил, когда сказал тебе спеть не его. Но ты… ох, блин. Я пропал, Дань. Ты был спокойный. Ты не собирался никому грызть глотку… Я подумал тогда, что за тобой как за каменной стеной. Что ты бы никогда не позволил никому меня обидеть. — Ты что, с Шаталовым договорился, чтобы он меня на проект взял? — Даньку как пулей прошибла эта мысль. — Я влюбился, — повторил Денис. — Ну и не то, что бы я его прям просил… просто сказал обратить внимание на мальчика с гитарой под номером 2429. И поверь мне, если бы он ничего в тебе не увидел, его бы и сам Тилль Линденманн не уговорил тебя на это сраное шоу взять. Да и не думал тогда дядя, что я на тебя запал… Зато потом вон как старался тебя вышвырнуть. Но знаешь, отцу моему ни слова не сказал! А мог бы. Тогда бы, наверное, я уже в могиле пару месяцев лежал. — Я не понимаю, чем тебя так привлёк, — помотал головой Данька и осторожно переместился поближе к Соколову. — Не знаю. Я влюбился. А потом полюбил Я знаю, как выгляжу в твоих глазах, Данила-мастер. Наверное, ты теперь думаешь, что я готов был к любому в постель… — Нет! — резко рванул Данька. — За тот год ты был единственным, — признался Денис. — Вообще во всём единственным. Можешь не верить, конечно… — Я верю, — шепнул Скворцов. Взял тёплые руки Дениса в своим и прижался лбом к тонким запястьям. — Я тоже влюбился и полюбил. Как в стену влетел. Там, где я жил… там таких нет, Дэн. И я не знаю, как родители отреагируют. Не знаю, но я им расскажу. Мы приедем в гости, и я всё им расскажу… — Погоди ты. — Данька поднял глаза и увидел, как запунцовели щёки Дениса. — Не торопись или… как ты там говорил? Поперёк батьки в пекло не ходи… — Не лезь, — поправил Скворцов. — Да пофиг. Ты главное не думай пока об этом. У нас гастроли, когда ещё с родителями твоими удастся увидеться? — Мы в Краснодар поедем, — напомнил Данька. — И что? Не в Ахтарск же твой… — До Краснодара оттуда ехать недалеко. Так, что, может и увидимся. — Данька наконец выпрямился. — Я соскучился по ним очень сильно. И по Ваньке ещё с Никой. У них дитё скоро будет, а я пропускаю всё. — Мне, кстати, всегда интересно было. — Денис лёг на пол. — Там же город курортный. Почему твои родители таким бизнесом не занялись? — Батя не хотел. Да и земли у нас не так много, всё под дом и огород. Плюс от моря достаточно далеко находимся — не первая и не вторая линия совсем. — А если поближе переехать? — Да ну, вода — непредсказуемая стихия, Дэн. До сих пор помню. — Данька прикрыл глаза и окунулся в воспоминание. — Мне когда года четыре было, у нас дикий ливень зарядил. Не просто ливень, мне казалось, это конец света какой-то… В считанные часы огород залило, два колодца не справлялись, в дом вода пошла. Мама меня на чердак подняла с Лушкой — нашей собакой и кошкой Альмой, хоть куриц тогда не держали. Бутылку воды сунула, хлеб какой-то… а сама пошла с отцом воду вычёрпывать, откачивать… — Ужас какой, — услышал Данька голос Соколова. — Да. А когда ты маленький, тебе всё кажется больше. Я помню, что разревелся, дверь распахнул, а там дождь стеной, не видно ничего. И я вдруг подумал, что один остался. Что дождь будет лить и лить. И вода дойдёт до чердака, и я утону, потому что когда выбираешься из воды, нужно выплывать на поверхность, а я тогда думал, что вода покроет всю землю, и всё утонет. Прижал к себе собаку с кошкой, Альма царапается, я реву… — Пиздец. — Пиздец. А потом понимаю, что глазам больно. Открываю и вижу, солнце светит, аж слепит. И дождь тише. А затем вижу, что мамка ко мне лезет на чердак, насквозь мокрая. И отец за ней… И страшно было, и хорошо. Тупо звучит, конечно, но… так было. — Страсти какие. — Ты извини… я не к тому начал. Я к тому, что те, кто у моря жил… там вообще всё потонуло. Мы просто воду повычёрпывали, Ванька в квартире жил тогда уже, так ему вообще пофиг было. А вот кто тем самым бизнесом промышлял… всем городом помогали, конечно, но ничего хорошего, в общем. — Я передумал. Мы не будем с тобой заниматься морским бизнесом. — Чего? — Данька не поверил себе. — Я говорю, что передумал, не будем мы… — А ты со мной собрался? — Данька боялся теперь открыть глаза. — Конечно. Кончится контракт, в жопу эту Москву, уедем к тебе в Ахтарск. У вас там в местной школе математик не нужен? Данька всё же открыл глаза и сгрёб Дениса в охапку. Сердце ещё болело, но как-то… глубоко, что ли? Будто на самом дне. — Спать идём, математик фигов? — предложил он. — Пошли, — легко согласился Денис. — Шмотьё завтра соберу. А ты мне споёшь, Дань? — Чего тебе? — горько усмехнулся Данька. — А вот эту… ну, ту. Про воду. — И не надоел же тебе Агутин? — Только не в твоём исполнении Данила-мастер. Данька чувствовал себя обессиленным, будто разом три концерта отпел живьём и отплясал в придачу. Но гитару всё же взял. — Я буду всегда с тобой Птицею над волной, Краешком той земли, Что навсегда с тобой, Если ты не придёшь, Если ты далеко, Я для тебя найду крылья… Денис уснул на середине песни. Просто закрыл глаза и вырубился, будто в его мире выключили свет. А на Даньку, казалось, навалилась вся усталость этого мира. Он отложил гитару и, не потрудившись раздеться, залез под одеяло к Денису. Тот на вид спал спокойно, но после всего услышанного Скворцову вдруг пришло в голову, что возможно каждую ночь ему снятся кошмары. Но Денис запер их в своём сознании, не даёт вырваться наружу и страдает там в своих видениях в одиночку. А он — Данька, не может протянуть руку, убить всех, кто причинил ему боль и забрать Дениса в Ахтарск. Сейчас там уже началась весна, возможно, если погода хорошая, расцвели самые первые цветы. Живые. Даньке снился ливень и чердак. Только в этот раз он сам пытался затолкать Дениса наверх, а тот упрямо отказывался, говорил, что если дождь накроет вест мир, то они должны утонуть вместе. И никак иначе.