Черничный Винстон

а ты мне нравишься, а ты краснеешь, когда злишься, еще позлись, пожалуйста,

ты так даже симпатичней. — «ты горишь как огонь»,

slava marlow

***

— А оно ван-хандред-персент живое? — сглатывает Леня, моргая на кота. — Фифти-фифти персент. А, может, даже Фифти Сент. Малыш Андеграунд в молчаливом шоке лежит на диване, стараясь раздуплиться, а они на него смотрят в четыре глаза. Миша прекрасно знает Леню, поэтому говорит ему про кота еще в полночь, когда едет с ним на такси домой. Леня за ночь выучивает всю информацию о котятах, доступную человечеству на бескрайнем полотне интернета. Сама ночь помнится урывками невнятного полусна: то проваливаться, то подорваться, чтобы увидеть, как там Андеграунду спится в его коробке из-под пылесоса на пушистом пледе, насквозь пахнущем шкафом. К утру в дверь отбойным молотком Ленин стук, еще за порогом — бессвязный пиздеж про то, какая ветеринарка из ближних лучше. И вот они тут, в комнате. Стоят, смотрят. Леня откуда-то притащил переноску, хотя животных у него отродясь не было. Они и скромный маленький комочек, до сих пор облепленный грязью, потому что ночью Мише стало стремно его ненароком утопить в попытке искупать. Не хватает только Ромки. — Но ты же тоже его видишь, да? — спрашивает Леня, глядя Мише в профиль. — Пизда, — отвечает тот. — Хуй. — Его помыть, может? — клонит голову Миша. — Мы ж в ветеринарку едем. — Да как-то стыдненько, знаешь, — пожимает плечами. — Привезем грязного. — Михаил Максимович, — выдыхает Леня, качая головой. — Вот вы же не в Советском Союзе родились, даже не застали эти тяжкие времена, а все равно впитали в себя эту отраву зависимости от чужого мнения. — Ах, щит, айм соу сорри. — Это нихуя не хихканьки-да-хаханьки, это тютю. Как вызвать клининг, но перед ним навести порядок и прибраться, чтобы стыдно не было. И вот вроде заказал себе профессионалов, а все равно стоишь и ебливишься с этим Доктором Проппером. — Я знаю только Доктор Пеппер, — улыбаясь. — В общем… — и не продолжает. Миша краем мозга думает, как было бы круто познакомить Леню с Марком. Возможно, его девственная шиза — единственное, что смогло бы выбить Мистера Спокойствие-и-Пиздадость из равновесия. А еще познакомить с Ромкой, чтобы тот больше улыбался, потому что рядом с Леней бессознательно лыбятся все. А нет, стоп, давай по новой, Миша, все хуйня. Ромка Адамицкий должен улыбаться только из-за него. Еще можно из-за кота. Не более. Леня смотрит на Андеграунда, а Андеграунд на Леню. Они словно друг друга понимают чуть больше, чем способны животное и человек. Коннектятся на природном уровне. Миша давно перестал отличать, когда Леня трезвый, а когда успел дунуть, потому что разницы за пару лет так и не было найдено. Похуй, пока весело. И только сейчас, уже постфактум, Миша задумывается, какого хера не затянул к себе в квартиру Рому. Повод ведь идеальный: нашли сына на помойке. Самое то, чтобы схватить его за шиворот, затолкать в такси, закрыть входную на два замка. Все, конечно, ради Андеграунда. Этот план надо будет осуществить. — Как его зовут? — спрашивает Леня, садясь перед диваном на корточки. — Мы назвали Андеграунд, — прежде, чем мозг додумывается отфильтровать речь. Да бля. — Два вопроса, — после паузы говорит Леня. — Во-первых, почему Андеграунд, а не Калькулятор. Он же вылитый! А во-вторых, «мы» — это ты плюс кто-то неизвестный или та сопливая группа? — Сопливая группа, — кивает Миша. — Не-не-не, не пизди в лицо. — Я пизжу тебе в затылок. — Кто «мы»? — и вскакивает на ноги, поворачиваясь к Мише. Ленины большие глазищи с эффектом вечного прикура целятся прямо в лицо, а светлые патлы немного влажные — наверняка так торопился, что даже не вытерся после душа. За его спиной Андеграунд покладисто ждет, когда наконец отвезут в больничку. Пока просто не знает, что его ждут таблетки от глистов и градусник в жопе. Леня рассказал. Миша никогда не задумывался, как котам меряют температуру. Котенок не птичка, но все равно жалко. — Угадай, — скалится Миша. — Алена? — моментально бросает Леня. — Нет. — Сдаюсь. Дай подсказку, — морщась. — Это человек? Не совсем, автоматом думает Миша. Ромка слишком красив, чтобы быть человеком. Иногда хохлится как совушка, а взгляд по-собачьи тоскливый. Люди не умеют так красиво курить, а ему хватило одной затяжки Винстона, чтобы разъебать полпланеты. И как он смотрит из-под полуприкрытых глаз, запрокинув голову, оголяя кадык — словно приглашает укусить. В животе дергает. Не вовремя. — Да пацаненок один из МГЛУ, — спокойно говорит Миша. — Первашик. — Миш, это ж статья… — Найти котенка? — вздергивая бровь. — А, — хмыкает. — Так это блядство теперь так называется? «Искать котят»? — Никакого блядства. Мэйк лов, нот вар. — Ох, Миша, Миша, — цыкает Леня. — Доебался до школьника. Круто! А нет, стой, не круто. Ему восемнадцать есть? — Есть. — Тогда круто! Пиздеж Лени в такси по пути в ветеринарку практически полностью заглушается на фоне Андеграунда, опасливо выглядывающего из окошка слишком большой для него переноски. В принципе, они действительно похожи: оба залипают на большой постер с рыбками, пока в регистратуре им дают предварительные документы на осмотр. Андеграунд, оказывается, действительно не Андеграундка. И живет в этом кошмарном мирке всего лишь плюс-минус месяц. Худой, но здоровый. Глазки в наличии, лапки подвижные, ушки слышат, температура не сжигает и не морозит. На осмотре кожи под странной ультрафиолетовой лампочкой трагедии не выявлено, а на людей реагирует спокойно. В соседний кабинет к грумеру уносят чумазого чертилу, а выносят беленького ангелочка. Сынок, думает Миша, когда ему выдают целый лист рекомендаций. Сыночка-корзиночка, когда они в аптеке при ветеринарке покупают пак штуковин от глистов и блох, какие-то смеси, корм на первое время, шампуни, мисочки, лежанку и игрушку-мышку. Боже мой, я правда папа, когда они наконец оказываются дома. Андеграунд вряд ли пока осознает, что это теперь его дом. Миша тоже. — Я его люблю, — говорит Миша, лежа на диване рядом с Андеграундом, пока тот, покачиваясь, шагает по смятому пледу. — Я его люблю больше, — отвечает Леня, развалившийся рядом. — Хуй тебе, во такой, — сужая большой и указательный пальцы, — гулькин член. — Не матерись при ребенке, вырастет беспризорником, обнесет ларек, загремит в колонию, проникнется тюремной романтикой, набьет партаков, отсидит год, выйдет, месяц поживет нормально, начнет пить, убьет собутыльника, сядет на десятку, а там уже и смерть. Кот же. Коты долго не живут. — Ну хоть не смертная казнь. — Зачем смертная казнь, если мы и так все смертные? — задумчиво глядя в потолок. Трезвый все-таки. Просто ебанутый. — Чтобы хайпово было, — зевает Миша, тыкая пальцем Андеру в носик. — Расскажи про своего кавалера. Так приятно, когда Ромку Адамицкого называют его кавалером. Хороший, тихий. Зубастый в меру и в нужное время. Безобразно красивый. И, самое главное, с наверняка теплым-теплым, как у ребенка, сердечком. — Не-а, — бросает Миша. — Пока слишком мало информации. — А как его мама с папой назвали? Хотя, учитывая ситуацию с батьками в наших странах и вообще по всему миру, лучше сказать просто «мама»… — Рома, — и его имя так приятно растекается по языку. Слишком приятно. Настолько, что замечает даже Леня. — Ебучие сливы-помидоры, — говорит тот, вскидывая брови. — Ты что, влюбился? — Нет, — качает головой. — Он просто классный. «Влюбился» звучит липко. Слишком громкое слово, слишком басистое. В нем есть один неприятный корень, умеющий прорастать глубже, чем желалось бы пускать. Мише Рому хочется. Сильно, на грани с идефиксом, но просто хочется. В конце концов, если удастся заинтересовать такого красивого мальчика, игнорирующего все пожирающие взгляды себе в лицо, то, значит, все у Миши заебись. Значит, он сможет все и с каждым. — А он на каком факультете? — спрашивает Леня, трогая тонкий хвостик Андера. — Переводческий. А тебе на кой хуй знать? — Заебумбич, — одобрительно кивает. — Значит, легко сможет выучить польский, чтобы уехать в Польшу, пожить там пару лет, получить гражданство. И потом заберет тебя в Гейропу, в Амстердам. Вы там поженитесь, пригласите меня как друга жениха, и я наконец-то раскукарекумарюсь настоящей голландской травой. — Амстердам? — фыркает Миша. — Ты планируешь Юрочку не отпускать вообще? — Заткнись, — морщится Леня и грустнеет. — Я все надеюсь, что он передумает. Да, вот у кого глаза еще более щенячьи, чем у Ромы. Миша помнит, как однажды Юра, Ленин бывший одноклассник и хер пойми каким образом до сих пор друг, скрытно нарисовал его во время одной из посиделок у Лени на хате. Черной ручкой, не дающей права на ошибку, с безупречной штриховкой теней. Миша в курсе, что люди на его рисунках кажутся красивее, чем на самом деле. Его глаза фильтруют все хреновое. И он сам на этом рисунке был возмутительно красивым. В этого гелиевого Мишу легко можно влюбиться. — Я бы предпочел, чтобы меня увезли в Париж, — говорит Миша, переворачиваясь на спину и поднимая над лицом телефон. — Ванильная пизда, — цыкает Леня. — Кстати, есть предложение. — Не хочу курить. — Дурак потому что. Но нет, я не про это. Ты же работаешь в пятидневку, да? — Пизда. — Хуй. А, нет, в шестидневку? — Один день у меня из дома, — пожимает плечами Миша. — А шо? — И как ты собрался оставлять малышулькинса одного дома? — щурится. Ха. Об этом подумать Миша забыл. — Ближе к делу, Леонид, — говорит он, поглядывая на нюхающего плед Андера. — Я могу счесть за честь приезжать сюда и тусить с пасынком, чтобы ему не было скучно. Если, конечно, у тебя есть электричество. Мне нужно подключать ноутбук. Как раз начну с самого детства обучать его геодезии. У тебя есть электричество? Миша редко с чего охуевает, но то, что Леня умудрился доучиться до третьего курса на инженера-геодезиста, до сих пор не укладывается на полки. Всем дорогам и жилищке в будущем или пизда, или человечество с его толчка изобретет летающие над водоемами мосты, чтобы больше не было нужды вообще притрагиваться к рельефам. — В моей хате не курить, — говорит Миша, автоматом соглашаясь. — Буду курить в сарае. Малыш Андеграунд кочует по кровати, пока вдруг не останавливается у Мишиного плеча. Прячется в закуток шеи, пару раз случайно тычась мокрым носом, и сворачивается в комочек. Неровно и неумело урчит, замирая рядом с новым папой, который почему-то слишком большой для кота. Миша улыбается, потираясь о него челюстью. Надо же. Удивительно, как отчаянно может греть такое маленькое-маленькое замерзшее сердечко, которое с самого рождения никто не любил.

*

— Эй! Утро начинается с приятного. Миша оборачивается, сонно глядя на подбегающего к нему Ромку. Это не прекратится. Никогда не перестанет бесить то, как хорошо он может выглядеть в обычных черных джинсах, белых кроссовках и сером худи. На нем любая шмотка начинает косить под Баленсиага. — Доброго ранку, Романчеус, — улыбается Миша, когда Рома оказывается рядом. — Доброго, — кивает. — Как там кот? Незабываемые выходные. К воскресенью Андеграунд понял, что никто не собирается бить его палками, и поплелся исследовать квартиру. Пришлось заткнуть коробками и тряпками щели между холодильником и столешницей, поднять валяющиеся на полу провода и наконец научиться закрывать дверь в ванную. — Жив, цел, орел, — гордо кивает Миша. — Ты возил его в клинику? — «Вы», — поправляет Миша, и Рома закатывает глаза. — Да. Реально сын. Здоровый вроде. Его там, прикинь, искупали, он белый-белый. И у него даже есть лежанка теперь. Шароебится по квартире, нюхает меня и вещи. И знаешь? Он пошел в лоток. Ну как. Два раза не дошел, если честно, но прогресс есть. — А спит где? — Со мной в комнате. Воспитанный, кстати. Ночью особо не бесоебит. — Круто, — и Ромка улыбается. — А есть фотки? Примерно четыреста штук. Андеграунд ест, Андеграунд спит, Андеграунд существует. Его детская мордочка с неодупляющим взглядом похожа на мем, и Миша хихикает с каждой фотки. Тут же достает телефон из кармана, предварительно пробегая взглядом по галерее на наличие какой-нибудь компрометирующей херни, и поворачивает к Роме. Тот придвигается ближе. От него пахнет порошком и природой. Боже. — Ну и чепушило, — усмехается Рома, пока Миша листает галерею. — А ты прям батя года, знаешь? — незаметно ведя головой в его сторону, чтобы вдохнуть глубже. — Тебе перекинуть фотки? — Э-э, ну… да, давай. В ВК можно. — А Инста есть? Миша уверен, что там не будет его фотографий, потому что в Ромке социоблядства меньше, чем в Лене — адекватности. Но так они становятся ближе. Крохотными шажками по направлению друг к другу. — Ну типа, — бросает Рома, отходя в сторону. — Я не особо ее веду. — Мне как организатору нужно следить за тем, что студенты творят вне ВУЗ-а, поэтому добавь, если несложно, меня в «близкие друзья», — подмигивает, открывая Инстаграм. — Вот, введи. Рома чуть хмурится, забирая телефон, и Мишина лопатная Шесть-Плюс восхитительно смотрится в его широкой ладони. Ему бы парочку колечек. Серебряных, массивных. Цепь на шею и сережку в ухо. Или не надо, так еще больше взглядов привлекать будет. Пусть вообще ходит в картофельном мешке. — Вот, — отдает Рома телефон, и Миша сразу подписывается на его профиль. — А ты реально загадочный, да? — хмыкает, листая ленту фотографий. Панельки, закаты, матерные граффити на стенах. Ничего с лицом. На одной из фоток — его затылок на фоне заброшенного здания с зубастыми от обломков стека дырами окон, и Миша сдерживает желание открыть фотку и приблизить его шею. Задумывается, кто сделал эту фотку. С кем там Ромка любит гулять по заброшкам. — А? — переспрашивает Рома. Вот бы это «а» было протяжнее. И немного в другом контексте. Да бля. — Скрываешь лицо, — кивает Миша на телефон. — Стесняешься? — Я? — невозмутимо вздергивает Рома бровь, и ох, ауч, ох, ебать. Он, может, и не осознает, насколько красивый, но зубки острые под стать. — Хорош, — хмыкает Миша. — Так и надо. — Я пойду, — сжимая лямку рюкзака. — У меня пара. — В бой, юнец. — Скиньте фотки, — и, маша на прощанье, уходит вдоль по коридору. Хочу его сожрать. Ням-ням-ням. И потом, сидя в своем кабинете в окружении бестолковых путанных документов, Миша все-таки приближает эту фотографию, чтобы рассмотреть его красивую шею.

*

Это случается в среду. Миша тупит в телефон, где Леня бесконечно присылает ему голосовые с урчанием Андеграунда, как вдруг в дверь кабинета стучат. Громкое «входите» — и, ей-богу, не так стремно, когда заходит Ирина Федоровна. Было бы не так стремно, зайди Галка с пулеметом из грязных ссаных тряпок. Потому что Марго с недовольным лицом на пороге его кабинета — это пизда. Ее красная клетчатая рубашка напоминает Мише о крови. — Шото в лесе сдохло? — моргает Миша, когда за ней закрывается дверь. — Значит так, Мицкевич, — без приветствий говорит она, быстро подходя к столу. — Для тебя просто Миша. — Фу, — театрально морщась. — Короче. Мы собрались в пятницу в бар. Не ивент, а просто посидеть. И я хуй знает, что за ебанина творится у Ромы в голове, но он захотел пригласить тебя, потому что мы вроде как все тут знакомы, все общаемся и все… фу, блять, короче. А Марк его поддержал. Заебали. Поэтому я спрашиваю, пойдешь ли ты, и ожидаю услышать «нет». — Пойду, — моментально кивает Миша, и Марго тяжело втягивает носом воздух. — Скажи «нет», — цедит. — Пойду, раз приглашаете, — и лыбится во все зубы. — Я же вежливый дохуя. Марго прожигает его взглядом, но Мишина температура подскакивает и без нее. Рома захотел его позвать. Рома сам. Захотел позвать его. С ними. В бар. Еще в одну неформальную обстановку. Есть, конечно, непонятка с поддержкой от Марка, но похуй на Марка. Ромке понравился их поход на ивент. Я тебе нравлюсь. — Что ты от него хочешь? — щурит глаза Марго, кладя ладони на стол. — А ты? — щурится в ответ Миша. — А тебя это ебать не должно. В общем. Без фокусов и херни, договорились? — Что, даже кролика в шляпе нельзя принести? — Хуевого тебе дня, — и отворачивается, чтобы уйти. Даже если бы Марго пожелала ему смерти, настроение не снизилось бы ни на балл. Хреново, конечно, что Ромка начинает иметь неплохую такую власть над его состоянием, особенно таким простеньким «давайте возьмем Мишу в бар», но посреди рабочего дня не оказывается ничего приятнее. С лидерством, властью и прочей херней Миша разберется позже. Пока у него дел по горло: поход в бар с Ромой, урчание Андеграунда в голосовых от Лени и что-то там по документам от Ирины Федоровны. — Так а бар-то какой? — бросает он ей в спину, и Марго тяжело вдыхает, останавливаясь у порога. — Я тебе напишу, — и выходит из кабинета. Заебись, думает Миша, откидываясь на спинку кресла и закидывая руки за голову. Все немножечко, на полшишечки, выходит из-под контроля, но складывается таким приятным образом, что можно подзабить.

*

Рома отвечает быстро, спустя секунд двадцать. Роман Адамицкий: ахахахах Роман Адамицкий: чудик Андеграунд на отправленной ему фотке действительно выглядит как маленький гоблин. Мордочка мокрая от воды, а взгляд раскосый, словно он не определился, куда смотреть: в камеру или в светлое будущее. Миша довольно почесывает его за ухом, откидываясь на подушки, и улыбается в телефон. Вы: весь в папу Вы: шо вы там, товарищ студент? Надо будет его сфоткать, раз в Инсте ноль. Роман Адамицкий: пишу конспект по китайскому Вы: молодец, пиши, завтра проверю Роман Адамицкий: не сочтиТЕ за грубость, но даже андер справится с этим лучше, мне кажется Миша усмехается, прикусывая нижнюю губу. Пиздец, конечно, полный. Рома Адамицкий только что бессовестно обозвал его идиотом, а он лыбится в телефон. И к глотке подступает это приятное ощущение переполненности, звенящего удовольствия от простого факта, что они вот так вот переписываются. Вы: я человек простой, белорусский, мне этот ваш китайский не нужон Роман Адамицкий: я уже тоже жалею, что начал его учить Вы: все решения имеют последствия Вы: консеквенсес как говорится Роман Адамицкий: ого, это достаточно умное слово Роман Адамицкий: горжусь Вот же жук, думает Миша, хмыкая себе под нос. Роман Адамицкий: кстати, ВЫ идеТЕ завтра в бар? Переспросил — значит, хочет. Хочет меня. Рядом. Ря-дыш-ком. Вы: да, там и проверю твой конспект Роман Адамицкий: тогда я не пойду Андеграунд непонимающе смотрит, как Миша смеется. Наверное, думает, что батя ебнулся. Батя, возможно, и правда ебнулся, но за такое даже не осудишь. Кажется, что рядом с безумной Роминой красотой просто невозможно не поехать кукухой.

*

Миша продумывает план, как затянуть его в бар только вдвоем. Не то чтобы Марго и Марк сильно парят, просто отвлекают. У той даже лицо более-менее спокойное — видимо, ее разряжает возможность то и дело легонько Мишу унизить или подколоть. Хер с ней, пусть хоть ядом плюется. С Марком, безоговорочно улыбчивым, сложнее, но тоже наплевать. Они действительно просто общаются. Что-то вроде друзей, хорошей компашки. — У нас в городе вообще только три кафешки, — пожимает плечами Рома в обсуждении белорусских провинций. — Две из них — пиццерии. — Доминос? — вздергивает бровь Миша. — Ага, Папа Джонс, — сарказмит Рома. — Нет, местные ноунеймы. — Наверное, очень аутентично, — говорит Марк, отпивая пиво. — Ой, — скалится Миша, — столичная цаца заговорила про аутентичность провинций. — С каких вообще пор то, что я родился в Минске, стало предметом для осуждения? Я тебя осуждаю просто так. Родись ты хоть в Гейропе, хоть в Омерике. — Это беда провинциалов, — мягко говорит Рома, глядя на Марка. — Нам, чтобы начать жить более-менее хорошую жизнь, нужно сначала выбраться из своего Залупинска, обустроиться в Минске, снимать квартиру за бешеные деньги, привыкать к темпу нового города. Поэтому есть такое... предвзятое отношение к тем, у кого все это есть изначально. — И ты меня тоже осуждаешь? — спрашивает Марк, глядя чуть исподлобья и поглаживая указательным пальцем край стакана. Что. — Нет, — фыркает Рома. — Просто могу понять. Миша бы решил, что ебнулся, но удается вовремя выхватить взгляд Марго, прищуренный и бегающий от Марка к Роме. Она тоже почувствовала эту сценку из пошлого романтического фильма. Иногда поглаживание грани стакана — всего лишь поглаживание грани стакана. Не в этом ебучем случае. — Ладно, я тоже все понимаю, — улыбается Марк, откидываясь на спинку стула. — Это я так. — Выебываешься? — хмыкает Рома. — Не без этого, — и Марк подмигивает. Марк. Блять. Подмигивает. Мише удается удержать челюсти от сжатия, но верхние резцы все равно со скрипом проезжаются по нижним. А так хотелось, чтобы чуйка в этот раз подвела. Чтобы милые взгляды Марка остались просто милыми взглядами Марка. Не в ебучем случае ебучего Ромы, видимо. Хуже только то, как Ромка совсем немного дергается. Усмешка его выходит процентов на пять более нервной, а взгляд рывком тупится в стол. Все как когда он смущается, даже если изо всех сил старается это маскировать. — А у вас в городе был кинотеатр? — быстро спрашивает Миша, глядя на Рому. — Да, «Восток». Там всегда пахло мокрыми тряпками, — и очаровательно морщит нос. — Как и в МГЛУ, — фыркает Марго. — Не болтай, — скалится на нее Миша. — Все у нас нормально с уборкой. — А чего тогда тряпками пахнет? — вздергивая бровь. — Есть у Вени Д’ркина хорошая песня, — говорит Рома. — Щас, как там… «Мне сказали: пойди, там клево. Я пошел туда, а там гадко. Я назад пришёл — и здесь гадко. А мне сказали, до меня было лучше. И вот теперь у меня одна загадка: почему там, где я, там и гадко? А может, это я хожу и гажу». Он такой расслабленный, совсем-совсем осмелевший. Не старается контролировать каждое слово, говорит непринужденно и легко. Такой Рома завораживает-замораживает, и на секунду с Миши сползает даже бешенство из-за Марка. — Да ты охуел, молодой человек, — фыркает ему Марго. — Я что, гадкая? — Да, — моментально отвечает Миша. — Ни в коем случае, — качает головой Рома. — Просто вспомнилось. — Не думал, что кто-то еще знает Веню, — говорит Марк, одобрительно поджимая губы. — А ты знаешь? Да как же п-о-х-у-й, что там знает Марк. — Да, — кивает тот. — Мне однажды дал его послушать брат. — У тебя есть брат? — вздергивает брови Рома. Ой-ей. Мотя. Марк никогда не говорит «Матвей». Миша с тем, конечно, незнаком, но почему-то он все равно умудряется заткнуть и охладить пыл, даже просто единожды всплыв в разговоре. Дело не в Мише — это правда всегда о Моте, этом неизвестном человеке, отраженном в глазах брата. И тоска проскальзывает сквозь Марго, по пути подрезая самого Мишу. Раздражение отливает, даже если скоро накатит снова. — Был, — спокойно кивает Марк. — Он погиб в четырнадцатом году. — Я… — хрипло выдыхает Рома, тушуется. — Прости, я не знал. — Все нормально, — и улыбается. — Правда. Миша смотрит на мягкую, как смоченная местной анестезией вата, эту улыбку и краешком мозга снова пытается понять, что с этими Марковичами не так. С одним и со вторым. Как их такими воспитали, какие книжки и заповеди умудрились вложить в голову. В каких районах Минска рожают святых. — А… — неуверенно говорит Рома, откашливаясь. — А сколько ему было лет? — Двадцать один, — отвечает Марк. — Авария. — Мне жаль, — выдыхая. — Спасибо, Ром. Но все правда нормально. Марк не врет. Пробоина регенерирует и латает сама себя, его леопольдовская доброта не позволяет даже такому страшному мини-рассказу испортить вечер — и через минуту Миша с Марго снова собачатся под их усмешки, словно ничего и не произошло. Даже кажется, будто дистанция чуть-чуть сократилась. В какой-то момент Марку звонит один из организаторов ивентов, и он отходит, чтобы переговорить. Марго просит Рому заказать в баре еще порцию странных бутеров с карамелизованным луком, и Миша времени не теряет — идет вместе с ним, пробираясь сквозь неплотные ряды столиков. В семь вечера бар только начинает трещать от голосов, и за стойкой получается найти аккурат два высоких неудобных стула. И незаметно пододвинуть свой поближе к Ромкиному. Его чистый запах без примесей не способен заглушить даже алкогольный барный душок. — Ну и где твой конспект, дошколенок? — хмыкает Миша, когда Рома делает заказ. — У нас был уговор, — хмурится Рома. — Без упоминаний школы. — Школа лучше, чем универ. — А работа лучше всего этого вместе взятого. — Нихрена себе, — фыркает. — Это откуда у тебя такое мнение? — Ну вот я вчера писал конспект до часа ночи, — устало говорит Рома. — Бесплатно. Еще и выслушал пару-тройку претензий от препода. А на работе ушел бы в шесть и забил хер до следующего утра. — Это смотря какая работа, — клонит Миша голову. — Любая, где платят. — Эскорт? — вздергивая брови. — Меня так заебал этот китайский, что я уже над этим задумываюсь, — усмехается Рома, кладя голову на сложенные на стойке предплечья. Миша вскользь думает, что среди мальчиков-эскортников он был бы нарасхват у всех взрослых состоятельных дяденек с огромными пузищами. Фу. — Думай о плюсах учебы, — подмигивает Миша, чуть пихая его в плечо рукой. — Каких? — Обо мне, — и довольно лыбится. — Что у тебя есть такой крутой организатор. — Охуеть не встать, — и плечи его от смешка подрагивают. — А ты же педагогический закончил, да? — «Вы». — Господи, — закатывая глаза и снова садясь ровно. — Йес, — кивает Миша. — Если ты сейчас вкинешь шутку про то, что в пед после девятого идут только долбоебы, то окажешься, конечно, прав, но я обижусь. — Не, у нас все шутили, что после девятого уходят будущие миллионеры. Дичь. От его взглядов во рту одновременно образуется слюна и сушится небо. Таких вот расслабленных, спокойных, не ожидающих удара. Ромин зрительный контакт обрывочный, всегда короткий, но прицельный — пронзительный насквозь. Теплый свет ламп над баром делает его лицо уютнее, чем любая картинка с осенью, кофе и вязаным красным шарфом. — Но почему все-таки пед? — спрашивает Рома, немного наклоняя голову. — Потому что мне не хотелось учиться, — честно усмехается Миша. — Ну как. Ну да. — Понял, — кивает Рома. — А почему МГЛУ? Тебе хочется узнать меня получше, да? — Я там проходил практику и скорешился с Ириной Федоровной. Это был коннект с первого взгляда. И с первого крика, когда я нахуевертил чего-то там не того в бумагах. Короче, любовь. — Я ее побаиваюсь, если честно, — улыбается Рома. — Какая-то она… суровая. — Она мощь. Но суровая только к идиотам. А ты же не идиот, да? — Ну, судя по китайскому, — и Ромка потирает переносицу. Заебанный бармен приносит им два коктейля, и все-таки граненые стаканы так идут его пальцам. Миша отпивает вискиколу, чтобы сбить сухость во рту, и уводит взгляд в сторону их столика. Марк совсем распизделся — Маргоша сидит одна к ним полубоком и тупит в телефон, чему-то там хмурясь. Не такие уж они и придурки, эти Марк с Марго. Вряд ли дело в них. Дело наверняка только и только в Роме. Но вселенная никогда не позволит вечеру пройти совсем без придурков, особенно в стенах популярного недорогого бара. Миша замечает его только краем зрения. Удивительно. Этот пидор в универе появляется раз в месяц, а в толпе все равно узнается за полсекунды. Возможно, дело в том, насколько блевотным образом они похожи. Возможно, именно поэтому он так бесит. Хер пойми откуда взявшийся Ян крадется к Марго, стараясь быть тихим, хотя у той, вдуплившейся в телефон и сидящей к нему спиной, и так не было ни единого шанса заметить. И удается выхватить его хищную наглую улыбку, когда он резко хлопает ее по плечам, наверняка выкрикивая какое-нибудь «бу!», зажеванное шумом бара. Марго шугается, вздрагивает, почти роняя телефон и в полупанике оборачиваясь на него, а слюна во рту от ее взгляда — испуганного, дискомфортного — вдруг становится вязкой, как тина. Ее глаза холодеют и тонут в металле, когда она все-таки осознает, что это Ян. Миша следит за тем, как напрягаются узкие плечи. И как пальцы, словно рукоятку молотка, сжимают телефон. Ян нагло садится за стул напротив, откидываясь на спинку и вскидывая подбородок. Его тонированные в блонд волосы растрепаны, клык прикусывает нижнюю губу, а взгляд целится прямо ей в лоб. Миша пытается вслушаться в однородный барный вой, чтобы различить отдельные волны их голосов, но не получается. Только почти видно, как от Марго, плавя воздух, исходит пламенная энергия. — Кто это? — вдруг доносится сбоку, и Миша поворачивается к Роме. Наверняка проследил за его взглядом. И — блять. Слюна становится еще вязче, и Марго с Яном оказываются в сто раз менее интересными, чем такой Рома. Вострящий уши, хмурящийся в их сторону. И все-все-все в его позе сквозит состоянием животной алертности, готовностью защищать. Словно он чувствует настроение Марго, хотя, в отличие от самого Миши, вряд ли знает, кто такой Ян. Марго не любит о нем говорить. Мише удалось узнать больше от самого Яна, чем от нее. Вау. Что-то новенькое. — А ты его не видел еще? — хмыкает Миша, следя за Роминым лицом. — А должен был? — Ну, он наш студент, четвертый курс. Технически. Понятия не имею, почему его не отчисляют. На самом деле, конечно, имеет. Одно простенькое слово: деньги. Левым выпускникам, чтобы написали курсач или доклад. Преподам, чтобы закрыли глаза на проебы. Старосте, чтобы поменьше пропусков отмечал. Просто Ромке Адамицкому, как и любому другому первашу, совсем не нужно знать, как в МГЛУ легко не учиться. — Они что, встречались? — тянет Рома, не отрывая взгляда. — А тебе прям так и хочется выведать про ее бывших, да? Вопрос острый, каверзный. Мог бы сломать хрупкую Ромкину броню, но в итоге подставил подножку самому Мише. Потому что Рома не дергается, как обычно делают пойманные за ухо на палеве люди, а лишь бросает непонятный смазанный взгляд в его сторону. Взгляд что-за-хуйню-ты-несешь. — Да нет, господи, — мотает головой Рома. — Просто она... напряглась. Он и вправду чувствует ее. И это бесит. — Не совсем встречались, — говорит Миша, сглатывая недовольство. — Тусили в, так сказать, черные времена. Пока до нее спустя тысячу лет все-таки не дошло, какой он хуйлуша. — А он хуйлуша? — быстро бросая на него взгляд. — О, Ромка, ты даже не представляешь. — Они больше не общаются? — Она с ним — нет. А он, как видишь… — и не успевает договорить. Его обрывает лай сорвавшихся с цепей собак. В Яне от человека с рождения была лишь четвертинка. В их первую встречу Миша даже подумал, что они могут подружиться, но уровень его долбоебизма не рофельный — по-настоящему клинический. И поэтому он додумывается податься вперед, перегнуться через стол. Ущипнуть Марго за щеку, словно ребенка, и потрепать. Потрепать сильнее, чем адекватно. Унизительным резким движением, которым мафиозники в глупых боевиках ставят людей на место. И вот теперь голос Марго, истерзанный яростью, пробивается сквозь шум, но хлопок ее ладони по его кисти все равно оказывается громче. Скрип резко отъезжающего стула, когда она вскакивает на ноги. И внезапно — шумные, как удары, шаги Ромы, срывающегося со своего места. Охуеть. В баре на них сворачиваются еще более-менее трезвые головы, а Миша семенит за Ромой чисто машинально, не сразу вдупляя, какой истинно характерный инстинкт только что пробился сквозь его меланхоличную нежную кожу. Ян бессовестно вскидывает брови, когда они вдвоем подходят к Марго. Рома на автомате закрывает ее рукой. — Эй, Ром, все ок, — говорит она, дезориентированная от злости. Роме нихрена не ок. Настолько не ок, что рядом с ним, как на подзарядке, напрягается даже Миша. Когда бог создавал долбоебов, Ян был лучшим экземпляром. Именно его человечество после использовало как методичку, чтобы одолбоебиться особенно качественно. Бесстрашие, с которым он смотрит на Рому, неосознанное — тот просто ставит себя выше беспричинно и моментально. Слабоумная отвага. — Ха, привет, Мишутка, — хмыкает Ян, бегая между ними глазами. — И тебе, кто-ты-там-нахуй-такой, тоже привет. А кто ты, собственно, нахуй такой? Миша чувствует, как кровь подступает к собственной глотке. Сначала от этого гадкого «Мишутка», а потом от выпада в сторону Ромы. В голове генерируется сотня однообразных способов послать его нахуй, и Миша скалится, открывая рот. Не успевает. — Тебе что надо? — на опережение спрашивает Рома, дергая головой, и Мишу тянет сглотнуть. Даже перебивать не хочется. Его голос опасно понижается, оставаясь при этом ровным. Плечи — шире, чем кажется под одеждой — чуть уходят вперед, и на лопатках наверняка натягивается каждая мышца. Миша почти мультяшно захлопывает рот, кося взгляд на Марго, злость которой задыхается в удивлении. Вот вам и Ромка. В тихом, блять, омуте. — Ебать ты борзый, — скалится Ян. — Я вообще-то первый вопрос тебе задал. — Да мне поебать, — цедит Рома. — Что тебе надо? Все катится в пизду, отстраненно думает Миша, цепляясь за десятки мыслей. Ромке Адамицкому всего мало. Ему нужно вызывать у Миши все больше, и больше, и больше разрозненных эмоций, переплетающихся между собой в стайку извивающихся змей. Ему мало однотона — хочется красок. Мало мелодий — нужны басы. И он вряд ли сам это осознает. Смесь раздражения, удивления. Опасности и восхищения. Рома не из тех, кто бычит на всех подряд. Ему скорее похуй, чем нет, и большинство ситуаций он бы наверняка спустил на тормозах, лишь бы не влезать в конфликты. Значит, его газ зажимается только в экстренных случаях. Значит, Ромка из тех, кто кусается за близких ему людей. За Марго. А еще и так — сквозь зубы, яростно, напряженно. А за меня бы ты укусил? — Мне? — хмыкает Ян, и его верхняя губа кривится. — Я подошел с Маргариткой поговорить. — Блять, Белкин, иди нахуй, — рыкает Марго, беря Рому за руку. — Ром, забей. — Не хочет она с тобой разговаривать, — низко говорит Рома. — Отъебись. Господи. Пульсация в животе бьет особенно сильно, в глотке становится сухо, и Миша едва не закусывает нижнюю губу, ничего не желая больше, чем сделать еще один шаг ближе к Роме, оказаться вплотную, чтобы эта его внезапно пробившаяся энергия прошла насквозь. Он красиво злится. Даже злится, блять, красиво. И ощущение опасности от этой злости несется вверх, пробивает небо. Ромка его запутал, увел взгляд в другую сторону. Заставил поверить, что под диковинным личиком скрывается послушный тихий мальчик, а оно вот как. Миша краем глаза выхватывает, как сжимается его кулак. И это все из-за Маргоши. А еще так яростно и с пеной у рта близких людей защищают или те, кого приучила семья, или те, у кого этой семьи по-настоящему никогда и не было. Еб же ж, что вообще с тобой делать? И вот так, пока Рома сжигает Яна, а тот, бесстрашный от тупости, только распаляется, все никак не желая подгореть, между Мишей и Марго случается внезапный коннект. Она вдруг смотрит на него широкими глазами, молча говоря: сделай, блять, что-нибудь. Миша чуть ведет головой: я хер знает, что делать. И она сжимает зубы: да хоть что-нибудь, Мицкевич, какой же ты долбоеб. — Что происходит? — доносится сзади, и ну куда ж без тебя. Ситуация становится патовой. Марк — святой. Ко всем ми-ми-ми, сю-сю-сю и ля-ля-ля. Его не выбешивает даже Миша, а у того докторская по вытрахиванию души из людей. Ни дурацкие вопросы первашей, ни закидоны Стаса, ни когда все идет через жопу. И во всей этой святости Миша знает только одну вещь, способную вызвать у него некое подобие злости. Ян. Он слишком мудак даже для Марка. И из-за Марго, конечно, тоже. Марк становится за Ромой, глядя прицельно на Яна, и Миша за чередой несущихся мыслей даже забывает порадоваться, что наконец оказался в центре какого-то движа. Радость эта такая же приятная, как когда он отхватил по ебалу от каких-то бухих бичей со двора, зацепившихся за его крашеные волосы, после того, как Леня десять минут пытался решить спор дипломатично и объяснить тупому быдлу, почему людям нужно любить людей. Вот где Марк с Леней похожи. Дипломатия не сосет только в третьих Героях. — Что за компашка, я хуею, — качает головой Ян, вставая со стула. — Ты как их всех собрала? — Ян, не знаю, зачем ты подошел, но просто отойди, — говорит Марк, и тона его голоса сгущаются. — Ага, да, щас, — отмахивается от него Ян, и Марк тяжело вдыхает. — А ты-то что тут делаешь, а? С каких это пор вы подружились? — кивая на Мишу. Вот блядина. Миша ведет челюстью, улыбаясь в одну сторону рта, и ему так-так-так хочется зацепиться с ним, просто чтобы поразвлекаться, но застывший рядом Рома напрягает больше, чем вообще возможно. Он просто стоит. Смотрит, сжимая кулаки. Как будто повторяет сам себе: держись, Адамицкий, держись. — А тебе печально, что тебя в песочницу не позвали? — ухмыляется Миша, но взгляд постоянно магнитится к Роминым кулакам. — Нет, говорю ж, блять, просто подошел поговорить. Или на Марго что, бронь нужна? — Господи, уймитесь все, — нервно бросает Марго. — Заебали. Ян гадко усмехается. Рома, как и Миша, чувствует, что сейчас будет. Ой-ей. — Я и не сомневаюсь, — говорит Ян, вздергивая подбородок. — Аж троих защитников разом. Тут уж точно так ебали, что аж заебали. Марк реагирует за полсекунды. Поднимает руку, чтобы дотронуться до Роминого плеча, но не успевает. Все вообще происходит очень быстро, словно диковинка внезапно решила закосплеить Флэша или Молнию Маккуина. Миша едва успевает подумать, что ж такого сделала Марго, чтобы заслужить подобное отношение, как Ян уже оказывается вжатым в ближайшую стену. Ебать того рот. Колено в живот прилетает Яну. Больно почему-то Мише. Он лишь надеется, что не из-за их внешней схожести. В баре волнами затихают голоса, пока люди поочередно оборачиваются ни них. Корпус Яна сгибается от удара, но Рома, сжимая пальцами его черный худи в районе груди, тянет обратно, ударяя спиной в стену, и шипит прямо в ухо: — Так тебе, блять, понятно? — Рома, успокойся, — говорит Марк, подбегая и пытаясь отодвинуть того за плечо. — Я же тебе сказал, чтобы ты съебался, — и его голос понижается до рыка. Мише словно трубой бьют по кадыку — срывается с пути дыхание. Рот приоткрывается, и в мельтешении мыслей он выхватывает сразу две. Разные по сути, равноценные по весу. Друг друга пытающиеся сожрать. В первой вспоминается лицо бати цвета кетчупа, его занесенный сжатый кулак, когда привычных пощечин впервые оказывается недостаточно. Это больно совсем не физически — в сухом остатке лишь ссадина, заплывающая гадким желтыми цветом через пару деньков. На нее можно наклеить смешной детский пластырь с Крошем или Лосяшем и всем распиздеть, что подрался на улице. Победил ценой разбитой скулы. А во второй — желание стать тем, за кого Ромка Адамицкий может сбросить шкуру тихого перваша со щенячьими глазками и въебать кому-нибудь коленом под дых, потому что это даже красиво. Желание и непонимание, что такого за короткий период половины осени нашлось в Марго, чего не откопалось в нем самом. На фоне кетчупового лица бати эта мысль острит как горчица. Марк оттягивает Рому за плечи, пока Ян морщится от боли, и Миша только сейчас замечает, что Марго не бросилась их разнимать. Она стоит на месте, смотрит. Рот приоткрыт, а в глазах что-то переворачивается. Возможно, мир. Рома в последний раз прикладывает Яна о стену и отходит. И — ох, господи, до жути приятно видеть, как этот придурок впервые не может ничего сказать. Потому что не ожидал, что человечек, на которого смотрелось свысока, сможет поставить на коленки. Потому что в конечном счете не остается отваги, только родное слабоумие. — Успокойся, — говорит Марк отходящему Роме, кладя ладонь ему на плечо. Не трогай его. — Я, блять, спокоен, — рыкает тот, окончательно отворачиваясь от Яна. И скидывает руку Марка со своего плеча рваным раздраженным движением. Щеки у него покрасневшие от злости, и Мишу снова — хватит, хватит, хватит — дергает от картинок батиного лица. Где-то внутри виляет хвостом оскаленная и озлобленная псина, но ее быстро удается закрыть обратно в конуру. Лидируешь, совушка. К Яну подходит какой-то пацаненок-альтруист, проверяя, не собирается ли тот случаем помереть, а Рома возвращается обратно к ним. Поднимает руку в сторону напрягшегося бармена, мол, все нормально, закончили. Быстрый взгляд-мазок по Мишиному лицу, а потом — в глаза Марго, переполненные до краев. — Прости, — выдыхает Рома, как-то устало и неловко потирая затылок. — Мне нужно покурить, — выдыхает та, и Рома без вопросов, все еще пережевывая адреналин и цепляя со стула джинсовку, идет в сторону выхода, оставляя их всех за спиной. И только сейчас, когда Рома оказывается за дверью бара, Миша полноценно выдыхает и вдупляет, что произошло. И как произошло. И что это значит, хоть вариантов много, варианты противоречащие. Во всем этом фарше ему по-настоящему и без вопросов нравится только скинутая с плеча ладонь Марка. — Ты как? — мягко спрашивает Марк, подходя к накидывающей парку Марго, и та выдыхает. — В ахуе, — бросая быстрый взгляд на Яна. — Пойдемте, ради бога, подышим. — Да уж, еб же ж, — кивает Миша, стягивая со стула свою коричневую кожанку. Марк с Марго выходят вперед, а Миша поворачивается к уже стоящему на ногах Яну. Они сталкиваются взглядами — и, нет, все-таки этот говноед даже на лицо стремнее, чем он сам. Паль под настоящие Вансы. Осознание приятное, и Миша ухмыляется, подмигивает. Одними губами произносит: пошел нахуй. И отворачивается, прежде чем Ян успевает выдать на своей роже хоть какую-нибудь менее жалкую эмоцию. Это секундное удовольствие стоит Мише пропущенного начала разговора Марка и Ромы. На улице пахнет осенью, слякотью и вечером, хочется даже прикрыть глаза, но он не позволяет себе, сканируя их лица. Марго стоит у стены с застывшей у рта сигаретой, глядит куда-то мимо. Ромка Адамицкий накинул ветровку, но забыл надеть обратно свою шкурку тихого милого мальчика. Он до сих пор злится, но теперь как будто на Марка. А Марк даже здесь не может заткнуть свое морализаторское ебало. Начало разговора Миша пропустил, но все равно знает наизусть: нельзя было его бить, это не поможет, бла-бла-бла. Хуже только то, что Миша согласен. Мда, жопа. — Да ты серьезно, что ли? — рыкает Рома, вскидывая руку. — Нет, Марк, прости, правда, но что за херня? Я сказал ему отъебаться, ты сказал ему отъебаться, это разве сработало? Как же вкусно он матерится. — Он того не стоил, — качает головой Марк, доставая из кармана пальто пачку Чапмана. — А что надо было сделать? — давит Рома. — Уйти самим? Провести ему лекцию? — Явно не бить его, — спокойно отвечает Марк. — Насилие всегда порождает насилие. Был бы здесь кто угодно. Кто. Угодно. Стас, Леня, Алена, да хоть Ирина Федоровна — он бы действительно поддержал Марка (хотя бы для того, чтобы тот с этого прихуел). Потому что в его словах нет никаких примесей, чистая истина. Иногда бывает прикольно, если совсем по пьяни беззубо помахаться, но не когда причина вменяемая, а внутрь удара заложен смысл. Синяки проходят. Шрамы под ними остаются. Но перед глазами сменяется два кадра. На первом Марк подмигивает Роме, а тот смущенно уводит взгляд в стол. На втором его плечо рвано дергается, скидывая чужую руку, жаждущую лишь успокоить. Миша незаметно ухмыляется одной стороной рта. — Это было охуенно, — говорит Миша, растягивая улыбку, и Рома поднимает взгляд. Его рот приоткрывается, злость разглаживается как ткань под отпаривателем. И кажется, что румянец на его скулах больше не спровоцирован злобой. А взгляд, взгляд, взгляд — снова тот прекрасный щеночек, которого хочется затискать. Бам-бам. Бинго. — Да? — усмехается Рома, неловко отводя взгляд. — Канеш, — и Миша приваливается к нему, закидывая руку на плечо. — Ну ты мощь. Позволяет себе по-дружески потрепать его по волосам, и Ромка в его руках расслабляется сквозь смущение. Напряжение в плечах спадает, жар отливает волнами, и кажется, что он даже прижимается к Мише чуть ближе. Ластится, как щенок, которого в питомнике никогда не выделяли среди других кутят, а сейчас вдруг похвалили. Нереально приятно. И так легко, так без усилий. Получивший пизды Ян того стоил. Заодно будет что рассказать Лене. Миша насильно заставляет себя от него отлипнуть и ловит нахмуренный взгляд Марка в свое лицо. Непонимающий, что произошло. Или не что, а как и почему. И восхитительных усилий стоит не оскалиться. Надеюсь, пыль на вкус приятная, сеньор Гуманист. Повисает молчание, в котором Рома поворачивается к Марго. Длинная полоска пепла опасно балансирует на остатках ее сигареты, и она поднимает взгляд, который Мише не удается прочесть. В нем слишком много информации, которая ему неизвестна. В нем как будто есть что-то, о чем не знает даже Марк. — Эй, слушай, — выдыхает Рома, чуть ежась. — Правда, сори, что я так… Марго выдыхает, кидая сигарету в мусорку, и молча его обнимает. Объятие это такое отчаянное, такое короткое, словно бы неосознанное, из чистых эмоций, Ромка даже не успевает поднять руки, чтобы обнять в ответ. И заканчивается рвано, угловато — Марго почти отскакивает от него, будто опомнившись. Ее щеки тут же краснеют, а взгляд снова утыкается куда-то в пространство. Что. За. Нахуй. Ладно, потом. Сначала Рома. И покурить. — Да уж, ебать его в рот, — пришибленно выдыхает Марго. — Я, ну, э-э… спасибо, Ром. Правда. Миша подустал за этот вечер охуевать. Приятно, что на этот раз с ним в ахуй падает и Марк, сигарета которого застывает у губ. Охуевает и Рома, так ей и не отвечающий, и сама Марго. В итоге все просто: хер разберешь, что произошло, но главное, что Яну дали пизды. От первой затяжки Винстона становится теплее. — Тебе полегчало? — хмыкает Рома, кивая на мусорку, с которой тянется тонкая струйка дыма от незатушенной сигареты. — На пять процентов, — кивает Марго. — Но теперь я хочу въебать шот. — Если честно, я тоже, — усмехается Марк, качая головой. — Ну и супер. Пойдемте. — Идите, — говорит Миша, ведя взглядом от нее до Марка. — Я только прикурил. — И я еще… подышу, — бросает Рома, неопределенно ведя плечами. Марго тягуче смотрит сначала на него, а потом на Мишу. Недовольно, как и всегда, но чуть мягче. Возможно, они и правда поймали ломаную радиоволну. Возможно, Рома и правда становится их сердцевиной. — Тебе я шоты заказывать не буду, Мицкевич, — говорит она Мише, разворачиваясь к двери бара. — О нет, мамуль, как же так, — тянет Миша, и Марк, уходящий за Марго, закатывает глаза. Да-да, пиздуйте отсюда. И они наконец-то — господи, на-ко-нец-то — остаются вдвоем. Рома жмется у стенки. Красная волна злости его отпустила, и теперь накатывает холод. Тревога за то, что совершил какую-то херню. Вопросы к себе, к другим, к нутру — и вот Ромка снова привычно приглушенный, притихший. Понятный. — Ну и чего ты нос повесил? — хмыкает Миша, становясь рядом. — Я… хз, — ежится Рома. — Наверное, Марк прав. Объективно. А я еще и психанул на него. Да, объективно прав. Пусть возьмет с полки пирожок.  — Знаешь, Ром, — тянет Миша, облизывая срез передних зубов. — Иногда люди могут впаривать что-то с настолько спокойной и убедительной моськой, что сложно не поверить и не усомниться в себе. На тоненьком. Ледик трещит, раскалывается. Рома изучен пока на слишком малое количество процентов, чтобы сходу предположить, где передавишь, а где наоборот. Поэтому Миша изо всех сил старается балансировать, чтобы не выдать очевидного. — Ха, — устало фыркает Рома. — То есть ты говоришь, что он неправ? — Во-первых, «вы», товарищ студент. А во-вторых, не то чтобы прям так, просто… Марк очень хороший оратор. Иначе он бы не смог залезть в президентство студсовета. Его нужно уметь фильтровать. Перегнул? Вроде нет. Ебанет? Не должно. И действительно не взрывается. Рома снова усмехается, качая головой и глядя в землю, и Мише на секунду становится искренне жаль, что у него есть эта парочка лишних ребер, не позволяющая самому себе отсосать. Десятка за филигранность, девять за тактику, одиннадцать — за Ромкину улыбочку. — Не, я в это играть не буду, — говорит Рома. — Во что? — В «вы». Дурка, — морщась. — Ты шо, решил закуситься с оргом универа? — вздергивает бровь Миша. — Не советую. — Я на это уже отвечал, — закатывает глаза Рома. — У нас типа сын есть. — Кстати, хочешь приехать ко мне повидаться с ним? За тактику — минус четыре, за филигранность — минус девять. Оно вырывается на автомате, необдуманное и резкое, как объятие Марго. Отличие только в том, что Миша реагирует вовремя, не теряет лица. Затягивается и смотрит спокойно, как будто так и задумывалось. — Что, прям в гости? — после паузы вздергивает Рома бровь. — Ну, чисто технически я могу притащить кота в универ, но тогда Галина меня уже не тряпкой отлупит, а прям шваброй. И плюс тысячу за Ромин смех. Баланс восстановлен сверхплана. Миша улыбается, глядя, как у него от смеха слегка потряхиваются плечи, а в уголках глаз появляются прорези мимических морщинок. Смеется красиво, злится красиво. Интересно, а как плачет? — Да, будет пиздец, — кивает Рома, и обстановка разряжается. — Мне не нравится, когда ты материшься, знаешь? — врет Миша, искусственно морщась. Ромка усмехается и, откидывая голову на стену бара, говорит: — Как же мне похуй. Вот бы с ним уже что-нибудь. Как-нибудь. Где-нибудь. Бля-я-я. Он нужен Мише в его квартире. Хоть в пуховике, хоть в акваланге. Просто чтобы побыл в его стенах, настолько рядом и неформально, словно они не познакомились с гулькин хуй времени назад, а знакомы минимум со школы. И всплывает картинка Ромы в его одежде. Ему бы пошла та надыбанная хер пойми с какой вписки фиолетовая футболка размером с планету, на спине которой красуется цветастый логотип какой-то онкологической организации. И его дурацкие оранжевые носки. И чтобы на башке был трэшняк, как у мокрой сонной совы. Да уж, ебать его в рот, Маргоша, согласен. — Ну так что? — вздергивает подбородок Миша. — Можно сейчас. Еще не поздно. — Я… не знаю, не хочу сейчас Марго оставлять, — пожимает плечами Рома. А нет, Маргоша, не согласен, отъебись. — А Марк, думаешь, просто для морализаторских лекций существует? — как можно безучастнее фыркает Миша. — Он ее щас так запиздит, что она спать потом будет еще сорок часов, лишь бы не возвращаться в реальность. Сдавайся, сдавайся, сдавайся. Сдавайся, Ромашкинс. И он сдается. — Ладно, — выдыхает Рома в небо, слабо улыбаясь. — Ради Андеграунда. Миша надеется, что так будет всегда. — Папа года, — хмыкает Миша. — Поняшить котика после драки — лучшее решение. — Да бля, — морщась. — Ладно, наверное, да. Но только после шотов. Главное, чтобы не хэдшотов, думает Миша. И практически слышит звук взведенного курка, снова решая его не замечать, потому что иногда и на самого накатывают слабоумие и отвага.