Черничный Винстон

мой фокус, как адреналин,

бьет по глазам ей, один из которых днями смотрит

в телефон, а второй — в телик, с тобой инспектор гаджет,

но нужен тебе не он, а кот феликс. я тот самый кот феликс, дворовой, но тыща фокусов со мной, и ты щас бросишься за мной.

я покажу тебе фокус-покус.

— «фокус», лсп

***

Нет, на олимпийку все-таки совсем не похуй. Она настолько стилевая, что Мише хочется носить ее эвридэй-эвринайт. Он и носит. Надевает и в субботу в универ, и в воскресенье к Лене на хату, чтобы тот полчаса облизывал ее чуть не в буквальном смысле. Понедельник — день хуевый и дождливый, но в олимпийке неадекватным образом тепло. И так приятно иногда поворачивать голову, утыкаться носом себе же в плечо. Куртец уже пахнет его домом и Винстоном, но Ромин запах где-то глубоко в швах. И хвала небесам, что Рома подарил ее Мише, потому что эта олимпийка имеет свойство притягивать людей. Ирину Федоровну с ее «ты что, одолжил ее навсегда?», и Серегу с радостным «ебать мой хуй, вот это стиль», и даже Лизу с «такую красоту только в секонде найти и можно». Не дай бог, чтобы вот так вот доебывались до Ромы. Ему эта курточка противопоказана. Жаль, что Марго не нужна олимпийка, чтобы доебаться до Ромы. Ее тяжелая энергетика плотно расстилается под потолком студсоветческого кабинета, где они со Стасом и Марком копаются в нудных документах записанных на секции студентов, а она сидит просто потому, что есть свободный стул и окно между парами. И так всю жизнь Мишу хуями обкладывала, а с появлением Ромы ненависть обрела конкретную цель. — Мицкевич, — буркает она. — Ты когда Роме куртку вернешь? — Почему это я должен отдавать свою куртку? — скалится тот, оборачиваясь через плечо. — Свою, блять? — Ой, так ты не в курсе, — и улыбается широко. — Ромка мне ее подарил. Марго вздергивает бровь, моргает ему в лицо, и Мише хочется сфоткать ее недовольное лицо, чтобы пересматривать в хуевые времена. Восхитительная смесь раздражения, удивления и, кажется, проигрыша. Вряд ли есть шанс, что Рома найдет в секонде еще одну крутецкую винтажную олимпийку, чтобы подарить на ее скорый День Рождения. Сосать плюс лежать, Маргоша. Мое. — Прям подарил? — щурит глаза Марго, и Миша кивает. — Это в какой момент он ебанулся? — В тот, который ты не заметила. Вот так. — Ебутся гуси в кукурузе, — устало выдыхает Марго. — Этими гусями могли бы быть мы, но ты… — Фу, заткнись, — отмахивается. Стас усмехается, утрамбовывая листы в одну ровную стопку, и Мише настолько не хочется заниматься этой бумажной херней, что хоть стреляйся. Вот бы сесть на пол рядом со столом. А потом лечь. А потом закрыть глазки, подумать о чем-нибудь — ком-нибудь — приятном. И чтобы Марго оказалась просто кошмарным сном. — Кстати, — вдруг говорит Марк, кивая на Мишу. — В субботу будет ивент. Бар «Ретро». Альтренатива и инди. Пойдешь? — Марк, ну нахуя, — закатывает глаза Марго. — Я в вашей обоюдной неприязни не участвую, извини, — улыбается ей тот. Ага, кот Леопольд друг всем. — По блату? — вздергивает бровь Миша, и Марк кивает. — В честь прошедшего Дня Рождения могу и гостей пропустить. Не то чтобы вход на Марковские ивенты стоит дорого, но куда приятнее, когда платить не нужно вообще. И к Марку как ни относись, а делают они здорово. Локации и музыканты, обстановка и организация — так все круто, что аж бесит. На такой ивент не стремно пригласить какую девчонку, перед которой хочется повыебываться. Или не девчонку. — Ну не знаю, — тянет Миша. — Попробуй меня уговорить. Марк вздергивает бровь, словно задумывается над мягкой и приличной версией «а ты не охуел ли», но потом его взгляд вдруг петляет в сторону Марго за Мишиной спиной, а губы поджимаются в какой-то лукавой улыбке. — Марк, блин, ну нет, — рыкает Марго, и Марк усмехается. — Там будет Рома, — говорит он Мише, и у того вспышками загораются глаза. Рома. На музыкальном ивенте. Наверняка Марго позвала. Вот пизда. Ситуация, конечно. И как Миша не додумался раньше. Цеплять его в коридорах или спортзале, конечно, круто, но увидеть в неформальной обстановке — даже слишком хорошо. В башке за секунду всплывает его лицо, обласканное теплым приглушенным светом «Ретро», атмосфера которого веет новогодними американскими комедиями. — Рома, значит, — улыбается Миша, затылком чувствуя напряженный взгляд Марго. — Это щас был нож в спину, Маркович, — выдыхает она, и Марк усмехается. — Извини, голос главного организатора на президентских выборах очень важен. Дело, конечно, не в этом. Дело в том, что это просто Марк. — У-у-у, коррупция, — лыбится Миша. — Я бы и коньяком принял. — Стесняюсь спросить, а есть причина, по которой вы все так докопались до этого Ромы? — безучастно спрашивает Стас, наверняка считающий дни до момента, когда его кабала перейдет на плечи Марка. — Так стесняешься или нет? — фыркает Миша в ответ. — Не твоего ума дела, Стасик. — Слава богу. — Так и быть, — цыкает, хитро глядя на Марка. — Это был мастер-класс по тому, как легко тебя уговорить, — улыбается тот, и Миша хмыкает. Да уж, это было легко настолько, что аж стыдно. К сожалению или к счастью, стыда в Мише чуть меньше, чем совести. Этим двум штукенциям в мозге критически не хватает места, и они жадно пытаются делить один квадратный миллиметр на двоих. В конце концов, Рома Адамицкий — мальчик высокий, пространства занимает много. На фоне его красивой мордашки блекнет все это ваше человеческое.

*

Олимпийка у Миши, а таскается Рома почему-то все равно с Марго. Бесит. Аж до скрипа. Надо же, какой популярный. Совсем одного не выцепить — если не с Марго в любой точке универа, то с Антоном где-то возле аудитории. Мише, конечно, нравится ловить смертельный взгляд Марго, когда он подходит к ним двоим поболтать минутку-другую, но лучший Рома — это Рома тет-а-тет. Миссия на месяц: ненавязчиво выведать у Ромы, что он в ней нашел. Просто он так, блять, улыбается с ней. И взгляд такой внимательный, вслушивающийся. Даже тон голоса спокойный, а плечи расслаблены на максимум, словно Марго втихую вкалывает ему мышечный релаксант. А еще именно с ней он пойдет на этот субботний ивент. Пыль на зубах неприятно скрипит — никак не получается сплюнуть. А вдруг он… да ну нет. Или да? Вряд ли. Но может же. Да ну? А вдруг ну да? И — о, боги. Вот это да, вот это неожиданность, подарок с блядских небес, когда в среду в три тридцать удается словить Рому в коридоре к спортзалу. Одного. Без его этого Антона. Без, блин, Маргоши. Торжество невиданной щедрости. — Эй, Ромашкинс, — выкрикивает Миша, подбегая к нему, и Рома оборачивается. Улыбается. Ну, хоть что-то хорошее. Хотя он, кажется, всем улыбается своей этой спокойной приглушенной улыбкой — то ли из вежливости, то ли от незнания, что еще можно сделать со своим лицом. Возможно, и слава богу. Умей Рома пользоваться красотой своей мордашки — стал бы президентом. Тогда точно на законодательном уровне пришлось бы учить блядский английский. — Здрасьте, — кивает Рома. — Как на службе? — Как на войне, — морщится Миша, оглядывая его фигуру. — А ты куды? — У нас пара рано закончилась, у препода какое-то совещание, — пожимает плечами, держа рюкзак за лямку. — Решил пораньше в зал пойти, размяться перед тренировкой, поиграть. Там пока нет никого. — А можно с тобой? — на автомате. — А? — Поиграть, — ухмыляется Миша. — Потренируешь меня. — Потренировать вас? — вздергивая бровь. Ох. Так, харэ. Собрались. — У меня окно, — пожимает плечами Миша. — Хочу с тобой потусоваться. Рома несколько раз моргает и хмурится, словно не верит, что Миша действительно хочет провести с ним время, и в его глазах читается громкое «какого хуя» на пару с «почему я». Скромняжка аж до идиотии. Неуверенность в себе на уровне абсолютного дебилизма. И все это умудряется сделать его еще более милым. Милым до атрофии мозга. — А вы умеете играть? — хмыкает Рома. — А ты мне на что? — скалится и берет его за локоть. — Пойдем. Рома удивленно усмехается, но покорно идет следом. Вот бы так было всегда. У Миши спортивной формы, конечно, нет, но он и выебываться не собирается. Футболка, джинсы и Вансы вполне себе сойдут, чтобы минуток пятнадцать поделать вид, что он хоть что-то понимает в волейболе. Поебать ему на этот волейбол. И на футбол, и на баскетбол, и на хоккей с теннисом. Просто за то время, что Рома таскается с Марго, Миша научился по нему скучать. Эх. Миша без особого интереса рассказывает последние университетские внутряки из студсовета мало что в этом всем понимающему Роме, когда они заходят в тускло освещенную раздевалку, пропитавшуюся запахом дезиков и химии, с которой остервенело технички тут моют полы, шкафчики и лавки. А, блин. Раздевалка. Переодеваться. Ромка будет переодеваться. Миша концентрирует все ресурсы на том, чтобы не заулыбаться, и падает на неудобную покачивающуюся лавку. Еще один из основных человеческих навыков — продолжать говорить, думая совершенно о другом. Глядя на совершенно другое. На Рому, который, бросая короткие взгляды и кивая, кладет рюкзак в шкафчик, достает пакет с одеждой. Миша, внимательно глядя ему в спину, продолжает без смысла и цели: — Ну и вот. Выборы эти будут в январе или феврале, там уж как устроим. И… Рома снимает свою клетчатую рубашку, оборачиваясь на Мишу через плечо и снова коротко кивая. Движения у него вдруг резковатые, язык тела становится угловатым, а плечи напряжены больше, чем обычно, словно он стесняется переодеваться перед Мишей. Ха, интересно. Приходится переметнуться к речи, сделать тон голоса еще более скучающим и безучастным. Разгонять этот безвкусный монолог, который не нужен даже ему самому, не то что бедному задолбавшемуся Ромке. Делать да-мне-вообще-похуй-вид — уже не талант, а настоящее искусство. — И они, сразу предупреждаю, снова придут всем первашам долбить мозги, чтобы вы… Рома на секунду замирает, словно задерживает дыхание. И снимает футболку, стоя к Мише спиной. — И, да… да, я знаю, что вас уже и так задолбали, но придется потерпеть, и… Как-то все сильно резко пошло по пизде. Плечи у него широкие — шире, чем может показаться в одежде, и напряжение в них делает мышцы спины отчетливыми и выпуклыми. Позвоночник ровной выступающей линией с пиками позвонков, острые лопатки натягивают кожу. Кожу, кожу — светлая, с мелкой россыпью родинок, и она кажется Мише мягкой и прохладной. Рот наполняется слюной. — Снова будут вас, это самое… агитировать вступить. В целом, можно, но… Сосать плюс лежать, Мишаня. Рома едва оборачивается через плечо, снова кивает, а потом натягивает свободную спортивную футболку, и Миша в замедленной съемке следит взглядом за тем, как под черной спадающей тканью скрывается его поясница. Вот это сейчас был какой-то микро-пиздец, мини-разъеб и макси-распиздос. В тебе, совушка, вообще есть хоть что-нибудь некрасивое? Зубы мудрости там кривые, не знаю? — Вот обычные студенты, которые не особо много решают в студсовете, мы бегунками их называем, тема вообще норм. И плюсики к стипендии, и при этом особо не запариваются, чисто туда-сюда просьбы выполнять, так что… Рома разворачивается, садясь на лавку, и грудина его вздымается сто процентов нервно. Я-весь-внимание-полуулыбка тоже кривоватая. Нет, он точно волнуется. Ему некомфортно, и до безобразия тянет понять: из-за того, что приходится переодеваться перед кем-то, или из-за того, что конкретно перед Мишей. Вот бы второе. Наверное. Хуй пойми. Стесняйся меня. Не стесняйся меня. Стесняйся. Не стесняйся. — Так вы советуете вступить? — спрашивает Рома, нагибаясь и расшнуровывая кеды. Бля. Ну да. Он же в джинсах. Их тоже нужно переодеть. Никто не играет в волейбол в джинсах, кроме самого Миши. — Не то чтобы советую, но если прям замучают, то… Один кед, второй. Рома приподнимает таз, расстегивая молнию джинсов, и это короткое «вжик» заставляет пульсацию в желудке долбануть особенно сильно, пустить импульс прямо под горло. Приличия ради отвести взгляд, продолжая разгонять про студсовет и бегунков, слушая шуршание ткани снимаемых джинсов. И подглядывать искоса, украдкой. Шорты Рома надевает быстро, словно торопится, но — пизда, какие же красивые у него ноги. И бедра. Взгляд успевает зацепить черное пятно белья, пока его не скрывает такая же черная ткань шорт, и Миша сглатывает где-то мимоходом, между словами, стараясь не особо думать о том, какого рода химическая реакция только что произошла. Хотя хули тут думать. — Вот, — заканчивая свой бесстыдно долгий монолог. — Нужно подумать, — говорит Рома, шнуруя Асиксы. — Боюсь, что мне с волейболом и так времени хватать не будет. Не то чтобы прям тянет жить в универе. — А как же «универ — второй дом»? — хмыкает Миша, успокаиваясь изнутри. — Ноу, сэнкью. Какой у него красивый акцент. Белорусский, конечно, но красивый. Рома по-хозяйски идет в кладовку, когда они оказываются в спортзале, берет там из сетки наиболее прочный волейбольный мяч. Крутит его в руках — желто-синие полосы в движении сливаются в мельтешащий мазок цвета, а Миша только сейчас вдупляет, что придется играть. Играть. В волейбол. С Ромой. Против Ромы. Слабоумие и отвага. — Кстати, — тянет Миша. — Ты пойдешь на это музыкальное безобразие в субботу? — М? А, ну да. Марго позвала. Еще бы, блять. — Круто, — улыбается, облизывая внутреннюю сторону зубов. — А вы что, тоже пойдете? — Йеп, — кивает Миша. — Маркуша позвал. Ромина реакция нечитаемая, просто странная. Как-то резко расширяются глаза, улыбка поджимается и кривится, но во взгляде вспыхивает крошечный огонек. Словно бы он рад, что Миша будет там. И не рад одновременно. Или рад, но волнуется. Или, или, или — как же бесит, когда не удается с первого раза рассмотреть. Микромимика у Ромки развита настолько, что там сломишь и ногу, и жопу, и голову. Мозг автоматически считывает любое короткое движение бровей, уголков рта, но хрен расшифруешь. Особенно если нужно расшифровать объективно. Там, где «нужно», всегда есть куда более приятное «хочется». Мише хочется, чтобы Ромка радовался тому, что они встретятся вне МГЛУ. — Круто, — в итоге кивает Рома. — Значит, пересечемся. Да, и я от тебя за весь вечер не отъебусь, прости. — Конечно. Ну что, товарищ тренер, — лыбится Миша, хрустя шеей. — Поперекидываемся? — Давайте, — кивает Рома и, подкидывая мяч, пасует Мише. Вот прям так, без подготовки, растяжки и смазки. Миша едва успевает собрать себя в кучу и вспомнить, что вообще такое мяч, а уже нужно отвечать на подачу. Как среагировал, так и ответил — мяч после отбивки заносит влево, и Ромке приходится прыжком нагнать его, чтобы не дать удариться о землю. И у него выходит идеальный пас предплечьями. У Миши не выходит. Не то что идеальный, а прям ни-ху-я. — Вы не так пальцы ставите, когда отбиваете сверху, — с усмешкой говорит Рома, постукивая мячом о пол. — Пальцы нужно согнуть, а вы их расставляете ровно. И нужно мяч не бить, а как бы отталкивать от себя. Вот, смотрите. Подкидывает мяч над головой — и правда, пальцы его расставлены широко, но чуть согнуты в фалангах так, что с мячом соприкасаются только подушечки, а не вся ладонь плашмя. Звучит, конечно, изи-пизи-лемон-сквизи, но Миша больше смотрит на его руки, чем всерьез запоминает, что нужно делать. Руки — пиздец. Красивые — ебать. Ебануться — можно, нужно. — Понял, шеф, — кивает Миша, и Рома снова подает ему мяч. Вау. Он играет в волейбол — или волейбольную разминку — с Ромой. Вернее, играет Рома, а Миша смотрит. На это невозможно не смотреть. Снова сверхконцентрация во взгляде, но тело расслаблено куда больше, чем при настоящей игре. Его взгляд не отрывается от мяча, не мажет мимо, и тело, кажется, реагирует само по себе на любой сдвиг траектории. Это охуенно. При очередной попытке отбить мяч тот больно бьет Мишу по сцепленным друг с другом запястьям, рикошетя куда-то в стену. Приходится за ним бежать — и, ого, оказывается, это реально хардовенькое занятие. Дыхалка сбивается так быстро, что шестнадцатилетний Миша, устраивающий марафоны в ларек за пивом за десять минут до закрытия, посмотрел бы как на уебище. — Руки нужно плотнее, — усмехается Рома, когда Миша возвращается с мячом. — Вот так. Это как-то неадекватно. Почти неестественно. Он вытягивает руки вперед, пальцы на пальцы, и предплечья его сводятся вплотную, локоть к локтю. По левому витиевато ползет от запястья вверх красивая выпуклая вена, и Мише хочется пальцами отследить весь ее кровеносный путь. И он тоже выставляет руки вперед, пытаясь так же плотно свести предплечья. Нихуя. Локти не хотят соприкасаться, от попыток вдоль по мышцам бежит тянущая боль, и между предплечьями остается пространство, как бы Миша ни пытался сымитировать Ромину постановку рук. — Да ну нахер, — хмурится он. — Ты как это делаешь? — Не у всех получается, хотя так считается правильным. Нужно пытаться свести максимально. И отбивать не кистями, а вот этой вот частью, — хлопая себя примерно по середине предплечья. — Но тут же мяско мягкое. — Спорт — это вообще больно, — усмехается Рома. — Что за мазохизм, — качая головой. — Ладно. Давай еще. Рома снова отходит, сдувая с лица прядь светлых волос. И снова подкидывает мяч над головой, снова широко расставляет пальцы, а Миша опять — и опять, и опять — охреневает, как у него удается подавать с такой точной траекторией. Собственный ответный удар отбрасывает мяч вправо, и теперь уже только охуевать с того, как Рома успевает скакнуть в сторону, чтобы его отбить. Сексуальнее, чем в порно. Мишины руки не созданы для волейбола. Гитара — кажется, максимум. Мышцы натягиваются до скрипа, когда он пытается правильно свести предплечья, чтобы отбить, а кожа краснеет за полсекунды от болючего столкновения. У спортсменов точно есть беды с башкой и конкретные траблы с мазохизмом. Может, было бы легче, играй Миша не с Ромой. Двойная нагрузка: и на мяч реагировать, и подглядывать за ним. За сконцентрированным взглядом, прикованным к летающей сине-желтой точке. За тем, как при поднятии рук опускается рукав футболки, оголяя напряженное плечо. И как мягко-резко сгибаются колени. Как приоткрыт рот, выталкивающий наружу тяжелое дыхание. Дыхание. Миша не слышит собственное, зато отлично различает Ромино. Оно на слух приятнее, чем его этот Велиал Сквад. Да какой тут вообще нахуй волейбол? Подглядывания за Ромкой побеждают — и Миша теряет из вида мяч, который со звонким лязгом бьется о пол где-то поодаль. Рома выдыхает, сгибаясь и упираясь ладонями себе в колени. Снова румянец на его щеках — пизда рулям, как же это красиво. — Неплохо, — говорит он, стараясь мерно дышать. — Долго вели. — Ну а то ж, — цыкает Миша, потирая предплечье. — Достойный соперник у тебя. — Ага, аж коленки дрожат. Ох. Миша отворачивается, чтобы сглотнуть, и чем больше покоя, тем сильнее начинают жечь предплечья, докрасна избитые мячом. В школе в волейбол играли совсем редко — вышибалы и охотники-и-утки ванлав. Рома еще этот. И колени его. И руки, и бедра, и пальцы. Взгляд и румяные щеки, наверняка горячая шея. Действительно порно с волейбольным сюжетом. — Не прониклись? — спрашивает Рома, подходя ближе. Волейболом — не очень. Волейболистом — пиздец как. — Я человек ума, а не физического труда, — фыркает Миша, заглядывая ему в лицо. — Ну да, — чуть закатывая глаза. — А вот ты очень крутой, Ром. В яблочко. Рома даже дергается от неожиданности. Глаза его расширяются, взгляд спотыкается, и кажется, что сердечко начинает качать кровь куда сильнее, чем от любых физических нагрузок. Картина, где Ромка Адамицкий смущается, ярко бьет куда-то в самый центр той доли мозга, что отвечает за удовольствие. Ему правда мало кто об этом говорил. Ему — безобразно красивому, диковинному. Вот такому. — А, хах, — смущенно выдыхает Рома, потирая плечо. — Спасибо. — Еба, нихуя, — вдруг доносится сбоку, и они оба поворачивают головы на входящего в спортзал Сергея. — А шо это у вас тут? То ли не вовремя, потому что посмотреть на смущенного Ромку хотелось подольше, то ли как раз в тайминг, потому что от этой картины в груди снова на ровном месте оступилось сердцебиение. Еще бы секунда — и еблом прям с реберный асфальт. Минус сердце. — Привет, — оперативно вскидывает руку Рома. — У меня пары кончились, я пришел раньше, чтобы размяться. — А я работаю, — подмигивает Миша. — Ревизию провожу. — Ты че, мне не доверяешь? — фыркает Сергей. — Доверяй, но проверяй. — Бля, Рома, хуею, — усмехается Сергей. — Вот че-че, а чтобы орги играли — впервые вижу. Как ты умудрился припахать? — Это не моя инициатива была, — улыбается Рома. — Да, самый инициативный тут я, — цыкает Миша, поднимая с пола вкусно пахнущий резиной мяч и кидая его Сереге, а тот моментально перепасовывает его Роме. — Захотелось поиграть. Растрясти, так сказать, жирок. — И как? — Как после избиения палками. Серега смеется, качая головой и параллельно начиная разминать руки, а Миша вдруг чувствует спокойствие из-за того, что Ромка играет именно с ним в качестве капитана и главного по команде. По-доброму хуесосить первашей — за милую душу, но при настоящем конфликте Сергей, конь под сто девяноста ростом, впряжется без единого сомнения. А долбоебы у них в команде есть. Долбоебов вообще везде навалом. — Так го к нам, — улыбается Серега, разводя руки в стороны. — В команду, все дела. На соревы. — В Беларуси же вроде смертная казнь запрещена, не? — вздергивает бровь Миша. — Нет, к сожалению, — качает головой Рома, мерно постукивая мячом о пол. — Тогда можно и в команду. Надо будет как-нибудь спросить у Сереги обратную связь по Роме. Миша и так знает, что все шикарно, потому что нашел им бриллиант, даже не особо требующий огранки, но все равно хочется услышать подтверждение своего очередного верного решения. В конце концов, именно он уговорил Рому. И поступить сюда, и пойти на волейбол. — Ладно, молодежь, — бросает Миша, вскидывая руку. — Папе пора воркать. Серега с Ромой кивают свои «пока», и как только спортзал остается за спиной, Мише уже хочется развернуться, чтобы снова посмотреть, как Рома играет. На ноги и руки, прицельный взгляд и раскрасневшиеся щеки. На то, насколько он нелегально красивый.

*

Это никаким словом, кроме как «докатились», не назвать. Миша искренне старается не опоздать — или опоздать несильно — на ивент, потому что хочет как можно быстрее докопаться до Ромы. Особенно учитывая, что тот изначально придет с Марго. И в душ заранее, и шмотки отложить. Узнай мама, что он планирует не опоздать на какую-то необязательную встречу, охуела бы. Старания стараниями, а Миша — Мишей. Не нравится, как сидит футболка, приходится переодеть. А потом волосы превращаются в сраку. А затем оказывается, что сиги закончились — нужно забежать в магазин. А еще внезапно охренительно красивый закат, который хочется пофоткать. В конечном итоге — на полчаса позже, чем планировалось. Могила не исправит. Да и хуй с ней. Главное, что в олимпийке. «Ретро» разрывается от голосов и музыки, слышимой еще за дверью, и после раннеоктябрьского прохладного вечера духота укутывает как в мазут. Уютная сценка, где какое-то трио исполняет песню, звон стаканов как аккомпанемент. Убаюкивающий голос толпы, в котором легко дышать и который греет лучше любого радиатора. В теплом освещении подвесных ламп и густоте людей невозможно сразу найти нужное лицо, даже если оно пиздец какое особенное и охренеть какое желаемое, и поэтому Миша начинает просачиваться сквозь плотные ряды стульев и столиков, всматриваясь во всех подряд. Вот бы сначала увидеть Рому, а потом уже Марго, Леди Гагу и Ариану Гранде. Но первым Миша видит бордовую рубашку, а потом и Марка, мерно покачивающего головой в ритм. Рядом с ним какой-то хер-пойми-кто, а чуть поодаль, за столиком с диваном, видна растрепанная карешка Марго. И — наконец-то, блять — Рома. Он такой уютный. Атмосферный. Такой-такой-такой. Сидит рядом с Марго в той самой болотной футболке, которая охренеть как ему к лицу, бегает пальцами по грани высокого стакана. Наверняка что-то типа вискиколы, и Миша, улыбаясь сам себе, подходит к бару, чтобы взять чего-нибудь, прежде чем испортить Марго настроение своим ебалом. Ром с Колой. Как символично. Ромка замечает его первым — и снова тот самый взгляд, как в спортзале. Волнение вперемешку с радостью, щепотка нервяка, долька его искренне щенячьих глазок, уже слегка подтекших от бухла. Самый жестокий коктейль, но Миша просто смотреть и ждать не собирается. — Гудивнинг, лэди энд джентльмен, — скалится он, тут же садясь на угол диванчика. На холодном стакане остаются влажные отпечатки его пальцев, и как везет, что свободное местечко удалось найти прямо рядом с Ромой. Почти, конечно, на углу все-таки, но Марго сидит поодаль — значит, шанс получить стаканом по ебалу снижается в десяток раз. Вдруг еще Рому заденет — не-а, не рискнет. — А я уже понадеялась, — закатывает глаза Марго. — Привет. — Ого, — вскидывает Миша брови. — Ты со мной что, только что типа… поздоровалась? — Не привыкай. — Это ты на нее так положительно влияешь? — спрашивает у Ромы. — Не совсем понимаю, в чем у вас тут проблема, но надеюсь, что да. Ха. Как бы так сказать Ромке, что он и есть их проблема. — Да мы шутим так, — хмыкает Миша, откидываясь на спинку дивана. — Да? — вздергивает бровь Марго. — Ага, — кивая. — Не знала? — Не очень как-то смешно было. — Ай, злюка, — морщится Миша. — Шо тут, норм музыка? — Да, музыка классная. Только по репертуару немного дисбаланс, — говорит Рома. — Песни то суперспокойные, то охренеть какие громкие. — А-а-а, эмоциональные качели. Так это ж круто. — Да? — снова язвит Марго. — Ага. Не знала? — Не очень как-то круто. — Привет, — вдруг мягкий голос Марка сверху, и тот, подтягивая стул, садится напротив Миши. Взгляд сразу магнитится к Роме, который тому улыбается. Мягонько так, славно. Почти пушисто. — Здрасьте-мордасьте, — кивает Миша, ища в Марке повод доебаться. — Тут твои фрэнды жалуются, что дисбаланс по музыке. — Мы не жалуемся, — закатывает глаза Рома. — Это просто замечание. — Я полностью открыт для жалоб, — улыбается Марк, приподнимая руки. — На самом деле, да, сам заметил. Очередь выступающих составлял не я. Они совсем не учли общее настроение вечера, получилась мешанина из эмоций. Блять, ну прям святой. — Недоорганизовал, получается, — цыкает Миша. — Могу дать тебе мастер-класс по организаторской работе, но только за деньги. — И почем? — вздергивает тот бровь. — Миллион, — подмигивая. — Это ты по курсу до деноминации? — Ха, размечтался. — Тогда, боюсь, не потяну такого репетитора. — О, у тебя есть татуировки? — вдруг спрашивает Рома у Марка, и Миша от неожиданности почти дергается. И челюсти сжимаются. Марк бросает взгляд на свои предплечья, где из-под свободных рукавов рубашки подглядывают черные татуировки, едва различимые в теплом приглушенном свете, и улыбается. Конечно. Конечно, улыбается. Если Марк вдруг не улыбнется — туши свет, гаси кампуктар, всему миру пизда. — Да, — и начинает отворачивать рукава, чтобы показать татуировки Роме. Вереница бабочек, змея. Лисица. На плече есть сурикат. А еще что-то — то ли крысы, то ли мыши — на груди. Миша помнит тот самый момент, когда Марк впервые рассказал ему об этой флоре и фауне. О том, что каждый эскиз нарисован его братом. И о том, что его брат погиб в две тысячи четырнадцатом году. Матвей вроде. Двадцать один год был. Мише вот тоже двадцать один. Странно думать, что на этом старте уже можно умереть. — Классные, — говорит Рома, наклоняясь и разглядывая его руки. — Очень красивые. — Спасибо, — кивает Марк, откатывая рукава обратно. Миша сглатывает непонятную мешанину чувств, тошнотой подступающую к глотке. Вроде и бесит, что Ромкино внимание комплиментарно переключилось на Марка, а вроде и история у этих татуировок в тысячу раз глубже, чем просто попросить мастера нарисовать классную змеюку. А Марк еще и не рассказывает ее Роме, хотя Миша помнит горький привкус собственного ахуя, когда тот рассказал ему самому. С абсолютно спокойным лицом, с мягкой полуулыбкой. Тоска-боль-печаль в глазах, но слова о брате — как что-то бесценное. Наверное, не хочет портить вечер грустными мотивами. — Ага, дашь номерок своего мастера? — кивает Миша на Марка. — Тоже хочешь татуировку? — спрашивает тот. — Вай нот, — пожимая плечами. — Твой мастер — это же тот литовец? — Он не литовец, — качает головой Марк. — Просто работает на две страны. — И в Литве, и в Беларуси? — спрашивает Рома. Да, давайте обсудим всех друзей Марка. Отличная идея. — Да. Месяц там, месяц здесь, — отвечает Марк. — У него договоренности с двумя студиями, поэтому постоянно катается. — Но в Вильнюсе он же намного больше получает, да? — и Ромка отпивает свое мешалово. — Конечно, — улыбается Марк. — Тяжко, наверное, каждый месяц туда-сюда ездить. Я бы с ума сошел. Это из-за тебя можно сойти с ума. — Дело привычки, я думаю, — пожимает плечами Марк. — По крайней мере, мне он никогда не жаловался, разве что на первые пару дней, когда нужно заново привыкнуть к новой стране. А у тебя, я так понимаю, есть литовские корни, судя по фамилии, да? Да, давайте расскажем Марку всю родословную Ромы, почему бы и нет. — Есть, — кивает Рома. — И литовские, и польские. — Предатель родины, — хмыкает Миша, сглатывая раздражение. — Сдурел, что ли? — вздергивает бровь Марго. — Ты свою фамилию читал? — Читать? Это что? Я не умею. — Есть польский писатель Адам Мицкевич, — спокойно говорит Рома, кивая на Мишу. — Может быть, родственник. Да как же похуй на этого Адама Мицкевича. — Ха, забавно, — хмыкает Миша. — Адам Мицкевич. Адам-ицкий Мицкевич. Надо же. — Вот это да-а-а, — язвит Марго, закатывая глаза. — Мы с тобой, Ром, подходим друг другу. Больше, чем ты думаешь. Ты даже не догадываешься. — Лучше по фамилиям, чем по гороскопам, — кивает Рома, и Марго усмехается. — Все равно Марк у нас самый ебанутый, — подмигивает Миша, и тот качает головой. — В плане? — вздергивает брови Рома. — Маркович Марк Маркович, — и тот протягивает через стол руку. — К вашим услугам. Пиздец. Ромка удивленно смеется, негромко так, приглушенно. И пожимает руку. И соприкосновение его ладони с Марковой вдруг бесит Мишу совершенно определенным образом. Они охуели. Все они поохуевали насквозь. Это как прийти в музей бесплатно и при этом начать трогать грязными пальцами картину, которой сотни лет. — А что, красиво, — хмыкает Рома, когда Марк убирает руку. — «МММ». — Да, прям как у меня, — бросает Миша. Ай, ну что за ебанина. Мало того, что они с Марком оба «МММ», так еще и глаза практически одного цвета. Любые окологлубокие чувства после молчаливых воспоминаниях о происхождении татуировок задыхаются, и Мише просто хочется, чтобы эти двое куда-то съебались. Или они с Ромой от них. — А сколько сейчас в Литве жилье стоит? — спрашивает Рома, и ну еб твою мать. Марк начинает говорить, основываясь на рассказах этого своего татуировщика и других дружбанов, а Рома — что вы, что вы — мягко в ответ кивает. Очень, блин, внимательно. Кажется, действительно умеет слушать — ни разу даже не дернулся, чтобы перебить или вставить свою лишнюю пятерку. Вежливость на уровне истерики. Дослушивает — и только потом что-то говорит сам. Миша выпадает из разговора, следя за тем, как Ромины пальцы постукивают по блестящим граням стакана, в котором уже почти ничего не осталось. А потом взгляд цепляется за лицо Марка — и, ох, что-то здесь не то. Даже приходится сощуриться, пробраться сквозь теплый мрак бара. Взгляд у Марка другой. Не так, как обычно. Он смотрит на Рому как на говорящую картину в музее, за вход в который не заплатил. Нет-нет, стоп, че за хуйня? — А когда будет уже что-нибудь с гитаристами? — спрашивает Миша у Марка, имитируя максимально скучающий тон. — Ого, — хмыкает тот. — Ты снова хочешь поиграть? Хочу, чтобы ты перестал болтать, Маркуша. Поиграть — по желанию. — Вай нот, — пожимая плечами. — Изгиб желтой, все такое. — О, гитара? — спрашивает Ромка, и Миша на полсекунды довольно прикрывает глаза. Ну наконец-то, блять. Блудный котенок вернулся домой. — Ага, — кивает Миша, улыбаясь ему. — Какой организатор без гитары? — До сих пор в шоке, что ты умудрился закончить музыкалку, — и Марго ядовито улыбается. — Йо, сольфеджио похоже на математику, — скалится в ответ. — Напомню, что из вас всех, детенышей гуманитарных наук, я единственный, кто способен решить хоть какой-нибудь пример. Хотя, извиняюсь, заскромничал. Я единственный, кто способен решить пример теоремой Виета, а не дискриминантом. — Великий математик, — театрально качает головой Марго. — Чего ж тогда не преподаешь? — А кто тогда вам будет мозг ебать? Я пожертвовал своими амбициями математика ради вас, неблагодарные чудища, — закатывая глаза. — Вот ты, Марк, сможешь решить пример теоремой Виета? — Я даже дискриминант уже не помню, — честно улыбается тот. — А ты, Ром? — Дискриминантом смогу, — кивает Рома. — Виета — не-а. — А ты, Марго? — Отъебись. — Ну вот, — хлопает Миша в ладоши. — Как и я говорил. — Да, но мы-то все в лингвистическом универе, — хмыкает Рома. — Но я-то главнее вас. — Ждем, когда ты подвинешь Ирину Федоровну, — цыкает Марк, качая головой. — Ой, вам тогда п-и-з-д-а. — Ну и норм, — пожимает плечами Марго. — Вот и повод отчислиться нахуй. — Жду этого момента больше Нового Года, Маргарита Батьковна. — Господи, — нервно усмехается Рома. — Вы что, бывшие? Сцена выходит абсолютно комичной: у Марго и Миши одновременно глаза раскрываются шире пятидесятисантиметровой линейки, сжирая зрачками сказавшего абсолютно страшную вещь Рому, а Марк, как зритель в цирке, смеется, прикрывая лицо рукой. — Упаси господь, господи, ты что? — морщится Марго. — Вот именно, — хмурится Миша. — Пока что я настолько сильно не грешил. — А, ну точно бывшие, да? — хмыкает Рома, бегая между ними взглядом. — Марго так еще никто не оскорблял, — смеется Марк себе в ребро ладони. — Ром, ну как ты мог такое подумать? — фыркает Миша. — Марго у меня во фрэндзоне. — Бр-р-р, — ежится Марго. — Ты и даже слово «фрэнд» в одном предложении уже звучит пиздец как стремно. — Да, так всегда, это нормально, — говорит Марк. Миша только сейчас замечает, что тот с Ромой смотрят друг другу в глаза. И что Ромка улыбается так, словно весь организм хочет напрячься, но духота зала и впитавшийся в кровь виски насильно его расслабляют. Такой спокойный. И ему так идет быть вне МГЛУ. Так идет сидеть рядом. Смотрел бы еще не на Марка. За первым коктейлем идет второй, за третьим мини-срачем с Марго — седьмой, а музыка на фоне все никак не заканчивается. Ребята сменяют друг друга, настроение песен скачет как на пружинке, и Миша впервые задумывается, что сейчас сидит за столом вместе с Марго и Марком. Хер там с Марком, а вот Марго — это пиздец. Но вроде никто никого убивать не собирается. Спустя время даже начинает казаться, что посиделка вполне себе дружеская. Вполне себе комфортная даже несмотря на витиевато сформулированные «иди нахуй» с двух сторон. И в центре всего этого — Ромка. Ромка Адамицкий — как клей, как сердцевина. Миша охуеет, если в итоге благодаря ему они с Марго скорешатся. Марго сматывается в туалет, к Марку подсаживается поболтать какой-то чел — наконец-то, хоть какое-то время на подышать рядом с Ромой. Или подышать Ромой. Уткнуться носом в ворот олимпийки, кончиком прям в швы, зубасто охраняющие остатки его запаха. Рома упирается большим пальцем себе в лоб, а средним бездумно водит туда-сюда по линии роста волос, почти загипнотизированно залипая на сцену, и Миша был прав: теплый киношный свет «Ретро» укутывает его лицо в себя до ужаса красивым образом. И аж пиздец как хочется подвинуться к нему ближе. Подвинуться к нему и курить. Большего Мише не надо. — Эй, сеньор Андеграунд, — тыкая пальцем Миша его в плечо. — Пошли покурим. Тот пришибленно дергается, словно вспоминая, где и с кем находится, и растерянно кивает, выползая из-за стола и накидывая черную джинсовку. Оказаться с Ромой в неформальной обстановке — прекрасно. В неформальной обстановке и тет-а-тет — просто бриллиантово. Они протискиваются в редкие расщелины пространства между плотняком толпы, и Миша на ходу засовывает сигарету за ухо. Улица встречает возмутительно свежим вечером, распахивающим легкие, и небольшой переулок, скрывающий вход в «Ретро» от общей улицы, разрезает холодный белый свет фонарей у двери. Склад коробок наверняка из-под алкоголя сбоку, запах курева — истинная белорусская романтика, епта. — О, наконец-то, — говорит Рома, глубоко вдыхая. — Прохлада. Роме Адамицкому больше всего идет румянец. От холода или жары, от смеха или от бега — неважно. Просто красиво настолько, что хочется прикоснуться подушечками пальцев, чтобы понять, теплые ли щеки. Миша следит взглядом за тем, как тот глубоко дышит, напитываясь вечером. — Ну и как тебе эта суета? — спрашивает, доставая из-за уха сигарету. — Круто, — кивает Рома. — Хотя я все равно бы послушал Велиалов. — Мистер Мрачникус, — раскусывая черничную капсулу. — Так ты ж теперь в Минске. В это село хоть кто-то приезжает. Был недавно, знаешь, Пиро со Стедом. Будет ЛСП вроде как весной. Может, и Велиалы твои приедут. — На ЛСП я бы сходил, — приваливаясь к стене. — Вы любите ЛСП? Он, кажется, использует «вы» уже чисто по приколу. Охренительная вежливость охренительной вежливостью, а адекватность должна быть, ведь и Марк, и Марго, и Сергей — все к Мише по-дружески. А тому вдруг кажется, что это «вы» и «здравствуйте» критически похоже на флирт. Элитный. Премиум-класс. — Я и есть ЛСП, Ромашкинс, — фыркает Миша, подкуривая сигарету. — О, а ты ж у нас инглишмэн. Получается, Рома Англичанин. — Мертв типа? — вздергивая бровь. — Дэд дайнасти, — подмигивает Миша, и Рома усмехается, поднимая голову к небу. Во рту снова становится много слюны, горчащей и вязкой от никотина, и Миша чувствует небольшое ведение в сторону. В сторону Ромы Адамицкого. Красивее, чем «Синее». Взгляд простреливает небо, запрокинутая голова оголяет кадык, и он весь — как разрез спокойствия напополам с тревогой, ровненькие слои. От ромаколы подпекает щеки, и Миша глубоко затягивается. Родной Винстон контрольным в голову. — Ты куришь, Ром? — спрашивает Миша, щуря глаза. — Не-а. — И не курил? — Ну, пробовал. Но не пошло. Сигарета во рту у Ромы Адамицкого смотрелась бы как родная. — Надо же, — лукаво улыбается Миша. — Какой хороший мальчик. — Да, — выдыхая в небо. — А вы давно курите? Родной черничный Винстон во рту у Ромы Адамицкого смотрелся бы как инсульт. — С пятнадцати, — пожимает плечами Миша. — Бывалый черт. — Или просто черт, — и жмурится, усмехаясь. — Сорри. Родной черничный Винстон. Во рту. У Ромы Адамицкого. Ох. Слюну приходится сглотнуть. Приходится сконцентрироваться, собрать подплавленный бухлом мозг в бесформенную кучку. Приличия ради потупить в стену, пока вечерний Минск зажевывает их теплое молчание, а потом снова посмотреть на него. На эту бессовестно красивую диковинку с холодными руками. — На, попробуй, — говорит Миша и тянет Роме свою сигарету. — Не, не хочу, — качая головой и морщась. — Ну попробуй, Романчеус, — тычась в его запястье костяшками. — Вдруг зайдет. — Что за подстрекательство? — хмурится Рома, но сигарету забирает. — Да попробуй ты, госпаде. Ничего ж не станет. Или станет. Рома ведь выпил — никотиновый удар по неподготовленным мозгам может неплохо подкосить колени, выстрелив сразу в оба. Ничего страшного, Миша готов ловить. Миша в этот момент готов на что угодно, лишь бы посмотреть, как это — сигарета во рту у Ромы — выглядит. Почему-то кажется, что как Порнхаб-премиум. Не кажется. Рома хмурится, крутя в пальцах липким дымом тлеющую сигарету, а потом подносит ко рту. Губы приоткрываются, смыкаются на мягком податливом фильтре, и грудь его вздымается от по-мальчишески самоуверенной долгой затяжки. Секунда, две — и Рома выдыхает быстро рассеивающийся химозный дым, прикрывая глаза. Выдох застревает у Миши поперек глотки, обращаясь в ком. Рома туманным взглядом смотрит на сигарету в своих пальцах. Коротко облизывает губы — и от этого снова, как и в спортзале, пульсирует биение в желудке. Он точно как сохраненка из ВК. Кадр из претенциозного фильма, суть которого хрен поймешь, но который все считают искусством. Возможно, потому что тоже не понимают. Блять, он просто ебануто охуенный. — Ну как? — спрашивает Миша, и голос немного хрипит. — Не знаю, — коротко пожимает плечами. — Как черничный шампунь с никотином. Рому Адамицкого же правда все считают искусством. Марго, чувствующая в нем что-то на биологическом уровне. Марк, который, как собака с протянутой лапой, друг каждому, но на него смотрит по-особенному. Все эти вороватые взгляды в коридорах, которые игнорирует Рома, но каждый раз замечает Миша. Они все на что-то претендуют. Идите нахуй. Я первый увидел. Мое. Мое, мое, мое. Рома протягивает руку, отдавая сигарету, и Миша делает быструю затяжку, способную разжижить кровь, когда вдруг додумывается, что фильтр только что был у того во рту. Мягко между губами, может, где-то успел мазнуть язык. Непрямой поцелуй — как попить из одной бутылки, только круче, только премиум-уровня. А мы ведь почти поцеловались, совушка, знаешь? А мы ведь почти… — Ну, справедливости ради, не так плохо, — хмыкает Рома, бросая на Мишу пьяненький взгляд. — Мы как-то стреляли прям дешевые сигареты, там аж до тошноты. А эта очень мягкая, что ли. — Я ж говорил, — хмыкает Миша, незаметно облизывая фильтр сигареты. — Это Винстон? Да, мой Винстон. И ты тоже будешь. — Да, — кивает Миша. — Классик. Тебе вообще нужно расширять свой сигаретный кругозор. Марк вон Чапман свой тягает, но это шо-то на элитном. Из нормального есть еще этот… о-о-о, Ротманс. Мандариновый, с капсулой. Надо попробовать тебе, мне кажется, понравится. Мандариновый Ротманс. «М» и «Р». Почти. Рома удивленно вскидывает брови, взгляд его нетрезво мажет по Мишиному лицу и фантомно ощущается безразмерно теплым, как упереться широко раскрытыми ладонями в выпуклое ребро батареи. И сердечко у него, мальчика Ромки, сто процентов такое же теплое. Об это сердечко наверняка можно погреть руки. — Я расскажу декану, что вы скуриваете студентов, — говорит Рома, из-за снова запрокинутой головы глядя на Мишу полуприкрытыми глазами, и у того прямо поверх сигаретного фильтра, пропитанного черничным душком, сжимаются зубы. Не доебаться, не докопаться и не вообще, а его. Я хочу его. От этой коротенькой примитивной мысли лопаются толстые цепи, и собаки-фантазии срываются с места, с захлебывающимся лаем начинают описывать пыльные круги по арене башки. Они давно были там, Миша знает. Были, возможно, с первого дня — как банальная физиологическая реакция от взгляда на очень красивого человека. Хочется узнать вкус Роминой кожи. Губ, языка. Пальцев. Шеи, шеи. И ниже. Хочу. Миша медленно ведет языком по нижней губе, рассматривая его лицо слегка расфокусированным взглядом. Вспоминает волейбольное поле, душные стены спортзала. Как Ромка попрыгунчиком бегает-прыгает, а потом часто дышит, стараясь восстановить работу легких. Дышит тяжело, сбито и бессвязно. Хочется так же, но чтобы в Мишин рот. Чтобы не из-за волейбола. Его. Не просто смотреть. Трогать. — Не расскажешь, — улыбается Миша, чувствуя поднимающийся по позвоночнику жар. А если хочу — значит, буду. — Почему? — спрашивает Ромка, вздергивая бровь. — Ты же хороший мальчик, да? И ведь я же тебе нравлюсь, знаешь? Уверенность в этом стопроцентная, просто пока неясно, в нужную ли сторону. Миша не сомневается, что нравится Роме Адамицкому. Миша вообще мало кому по-настоящему не нравится — люди просто хорошо умеют притворяться. Это видно и по взгляду, и по тону. По олимпийке, которую тот подарил совершенно без веских поводов. Нужно только нужное направление. Нравиться необходимо определенным образом. И вроде как. Вроде как да. — Это звучит как… — начинает Рома, но замолкает, прислушивается. Поворачивается в сторону темноты переулка, и желтый свет лампы притрагивается к его скуле так аккуратно, что даже тень под ней кажется мягкой наощупь. Миша как-то забывает подумать, что там вообще могло привлечь его внимание. Лишь бы это что-то не отвлекло Рому слишком надолго от самого Миши. — Шо? — спрашивает он, все-таки следя за траекторией Роминого взгляда. А тот вдруг хмурится, отталкивается от стены. Идет в переулок быстро и тихо одновременно, на ходу включая телефонный фонарик, чтобы прорубить плотную темноту. Мише так лениво и так не хочется никуда идти, но в пучине мусорных баков вполне себе может сидеть солидный минский бомж с розочкой в руке, поэтому надо. И он тянется вслед за Ромой, который что-то высматривает между рядами пустых коробок. — Ромашкинс, — говорит Миша ему в спину. — Закладку ищешь? — Нет, тут… — разрывая фонарем темноту. — Блять. Миш, тут котенок. Миш. Миш, Миш, Миш. Это звучит так внезапно и ласкает так нежно, что последняя часть фразы доходит с опозданием секунд в пять. И вырвавшееся «блять», словно этот маленький закоулочный тайничок заставил Рому забыть весь свой, в прикол или нет, официоз. Такой Ромка Мише тоже нравится. А, ну да. Маленький тайничок. Котенок. Котенок? — Котенок? — и Миша тут же оказывается рядом, садится на корточки. Рома кивает, светя фонариком за наваленные друг на друга коробки, и сначала Миша почти шарахается, потому что это мелкое грязное чудище похоже на крупную уличную крысу, но потом действительно различает за грязью и лупатыми глазами розовый мягкий носик. Котенок. Там, на кладбище коробок, сидит грязный детеныш кота. — Еб же ж, — говорит Миша, вглядываясь в испуганные глазки. — Блин, — выдыхает Рома. — И че делать? Долго продумывать, анализировать, прикидывать и прочая поебень — для гуманитариев, а их целый МГЛУ. У Миши все просто: дают — бери, бьют — беги, бесят — беси, хочется — будет. Этот крошечный котенок, испуганно пузырящий глазки в тусклом белом свете фонаря, отдает сам себя даром. Вот и подарок самому себе на прошедший. — Как назовем? — улыбаясь, спрашивает Миша. — А? — Трэшер? Норм имя да кота? — мягко отталкивая коробку. Рома удивленно смотрит Мише в профиль, а тот прочищает путь вслепую, тянется рукой и прикасается пальцами к холодной и мокрой от осенней липкой грязи шерстке. Котенок даже не дергается — может быть, еще не успел понять, что от людей нужно ждать опасности. Его легко перехватить ладонью под по-детски надутое пузико, и через пару секунд Миша уже держит его, грязного и озябшего, в теплых своих руках. Белый. Там, под грязью, шерстка у кота белая. Лапки неловко топырятся в разные стороны, некрепкими коготками царапают ладонь. Чумазая растерянная мордочка напоминает Мише абитуриентов на Дне Открытых Дверей, и он улыбается, пряча котенка за пазуху Ромкиной олимпийки. Самая теплая вещь в его гардеробе. Теплее пуховиков с натуральной прокладкой. — Вот это закладочку ты нашел, — хмыкает Миша, глядя на Рому. Они все так же сидят рядом друг с другом на корточках, и Ромин взгляд гвоздями прибит к короткому тонкому хвостику, выглядывающему из-за олимпийки. Они с этим детенышем невыносимо похожи — растерянные взгляды, потерянные лица. Рому Адамицкого тоже хочется спрятать за пазухой, чтобы другие люди не прививали ему ложное ощущение безопасности. — Так и… что с ним делать? — вздергивает бровь Рома, поднимаясь на ноги вслед за Мишей. — Любить, кормить и никогда не бросать, — поглаживая холодную спинку. — Не, я ж всерьез. Как назовем? Трэшер? Ромка часто моргает, словно не может поверить, а потом улыбается — совсем как ребенок, который притащил домой грязного блохастого котяру, а вечно злая мама внезапно разрешила его оставить. Взгляд прыжком от котенка за пазухой к Мишиным глазам — и, да, совушка, я тебе нравлюсь. Нравиться Роме Адамицкому невыносимо приятно. — Трэшер, наверное, слишком круто для этого всратыша, зазнается еще, — усмехается Рома, чуть качая головой. — Резонно. Андеграунд? — А если это девочка? — хмыкает, глядя на Мишину грудь. Котенок — Андеграунд — не рыпается, молча сидит, пригретый краем олимпийки и теплом Мишиного тела. Голодный, наверное. Сто процентов замерз, сто процентов мог подхватить каких-нибудь глистов за свою коротенькую уличную жизнь — и как везет, что завтра выходной. Миша хотел встретиться с Леней, но придется тому уступить ветеринарке. — Тогда Андеграундка, — пожимает плечами Миша, поглаживая котенка по спине. — Поздравляю, Ром, мы теперь счастливые папы. — Мы? — фыркает. — Я его в общагу не смогу забрать. — Оставь проблему жилплощади мне. — Как-то рановато папой в восемнадцать становиться. — Ой, скажи спасибо, что ты не беременна в шестнадцать. — Ебать-спасибо-нахуй, — кланяясь, и Миша смеется, прижимая котенка к груди. Он даже матерится красиво, с ощущением родного двора, укутанного в панельные дома, где после конца школьной смены скрипуче завывают сотню раз перекрашенные металлические качели и стоит облупившийся турник в форме Крокодила Гены. Рома — это как «все легче». Рядом с ним действительно легчает даже там, где вроде как и не было тяжко. — Ай-яй-яй, — искусственно морщится Миша. — Материшься перед оргом. — Серьезно? — вздергивает бровь Рома. — Мы теперь типа папы, а мне нельзя материться? — Конечно. Научишь Андеграунда, он потом нас нахуй слать будет. — Или Андеграундку. — Тем более, — качает головой. — Ай-яй-яй, Рома Адамицкий. На День Рождения подсознание захотело кота. Кот есть. — Извиняюсь, Михаил Максимович, — закатывая глаза, и Миша сглатывает выдох. Теперь адски хочется Рому Адамицкого. Рома Адамицкий тоже будет.