Линзы

      В Санкт-Петербурге погода выдалась отвратительной. На дворе март месяц: гололёд, слякоть и грязные узкие переулки. Александр потупил взгляд в окно, равнодушно проследив за стремительным падением поскользнувшегося петербуржца. Чересчур резким движением задвинул шторы и подошел к холодильнику.       На душе неспокойно, тревожно. Возможно, виной тому лишь паршивая погода, или это попросту не покинувшая его паранойя. На рубеже ему удалось забыться, почувствовать себя полноценным впервые за сотню лет. Теперь же приходилось справляться с тревогой по-другому.       Александр поклялся себе не притрагиваться даже к сигаретам. Тревожность разъедала его изнутри, царапала ребра, вставала излюбленным комком поперёк горла. Возможно, в девяностые его положение было даже престижным. И не корил же он себя почем зря: опьянение вытесняло мысли о прошедшем дне, об им сказанном.       Под кайфом ему даже не приходилось думать о том, с кем в квартире находиться. Думский – он на то и Думский, оттого думать нет нужды. Кто находится в его квартире? Какая разница. Разве что, будучи на долю процента более трезвым, можно было бы задуматься, как его выгнать.       И не удалось ведь выгнать этого гада.       Он поселился совсем не в его квартире – ему нравилась своя московская, практически пустая, даже безжизненная. Этот змей поселился где-то в кладовке в его сердце – и отчего-то их обоих это устраивало.       Александр достал из холодильника бутылку воды. Прошелся мимо ванной, слыша привычное ему журчание. Посторонние звуки в квартире по выходным его совершенно не тревожили. Беспокойства теперь не вызывал и человек, оставшийся в его квартире.        Он простил. Практически смог отпустить, да только прошлое всё равно гложет. Пускай Михаил этого и не помнит, пускай извиняется не совсем за себя, – это ему не поможет. Александр его понимал, искренне пытался войти в положение. Совсем не сразу. Но почти смог.        На рубеже восемнадцатого и девятнадцатого веков он ведь тоже был не в себе. Возможно, не был так одержим и не потерял контроль над собственным разумом окончательно: но ведь с другой стороны, Московский был чертовски стар. Быть может, он был способен за считанные дни адаптироваться под новые условия, но факта самоконтроля или его отсутствия никто не отменял.       И красный цвет отныне для Александра – как проклятье; как подчинение, граничащее с потерей контроля. Преследующее его в ночных кошмарах, душащее тревожными домыслами.       Александр присел на постель, покосившись на контейнер для линз, лежащий на тумбе. Михаил перевозить свои вещи к нему совершенно не спешил, ограничивался только самым необходимым. Щетка, фен, футболка и какой-нибудь свитер в зависимости от сезона. Уезжая забирал всё, не оставляя от себя в александровской квартире ничего, помимо запаха табака, за что зачастую извинялся. Слава богу, он выветривался быстро.         Ещё в советское время у Михаила испортилось зрение. Постоянные работы с документами, издание указов и работа над различными операциями во времена Великой Отечественной утомляли. Строгий надзор во времена холодной войны и нужда в постоянном изучении малознакомого ему материала испортили зрение целиком.        В то время, в послевоенные годы, в Московском проснулась параноическая педантичность: излюбленный им контроль над работой атомных бомб вынуждал проверять даже малозначительные несостыковки. Дабы ликвидировать любую потенциальную угрозу. Чтобы не допустить ошибок, как в начале войны.        Нынче же приходилось пользоваться новыми человеческими изобретениями: изучать сенсоры, постоянно сидеть за компьютером и разбираться с оперативной системой странных гаджетов. Александр не торопился, а вот Михаил стремительно адаптировался в своей манере: себя истощая и не жалея.        В конце концов зрение его упало даже невзирая на регенерацию. Вместе с тем и состояние страны, и постоянные споры на собраниях на нем сказались. В двадцатом веке, надень он очки – подверг бы сомнениям советскую власть. Александр сделал этот вывод ещё в то время, когда пришлось ему восстанавливаться после блокады: Михаил был настойчив и зверски радикален в его своеобразной «реставрации».       Нет, он не принуждал, не давил. Но взгляд его был осуждающим и жестоким – это было лучше любой мотивации. Ведь в Советском Союзе безнадежных и больных людей не бывает. Все им подобные истреблены, ведь Союз – это счастливое будущее. А приближенные к партии и вовсе должны быть либо абсолютно здоровыми, либо мертвыми. Третьего не дано.       Оттого очки Михаил долго надеть не мог. К распаду появились контактные линзы, к которым прибегнул он тоже не сразу. Возможно, в нём просыпался советский инстинкт самосохранения: очки он себе надевать не позволял даже в Новой России. Носить линзы начал незадолго до их своеобразного примирения.        И Александру становилось тревожно. Он прекрасно знал, что домыслы его в подобные моменты – бред сумасшедшего, сам себе не верил. Но, быть может, спроси он – стало бы легче, перестали бы его кошмары терзать? Не убьет же его Михаил, пускай и вопрос совсем неочевиден. И прозвучит странно, глупо, быть может, он над ним даже посмеётся.        Но возможно, эта улыбка хотя бы на мгновение скрасит его посеревшее от нынешних времен лицо. На секунду разгладит морщины на его лице и смягчит ужасные мешки под глазами. Даже несмотря на то, что у них стадия отвержения пройдена давно, а Михаил вернулся ещё, казалось бы, находясь одной ногой в девятнадцатом веке, прежним он не стал.        Он, скорее, сбросился «до заводских»: совершенно пустой и невзрачный. Порой был похож на себя ещё тогдашнего, но адаптация не позволяла ему ни канувшей в прошлом вкрадчивой улыбки, ни романтического побега с работы. Теперь Михаил Юрьевич – это бревно, размокающееся только в питерской квартире по выходным на двадцать пять процентов.        Но порой он походил далеко не на себя имперского; порой в строгом тоне, глубоком вздохе и сжатом кулаке видел Александр лишь товарища Московского. И оттого тревожился: что, если глаза его – подделка? Хотя бредом то было, он понимал. Да спать спокойно не мог: кошмары мучили.       Дверь открылась. Михаил возник в проеме, полотенцем пытаясь смахнуть капающую с волос воду. Романов едва ли на его помятый вид успел посмотреть: взгляд сразу же устремился на тусклые голубые глаза.        — Свет нужен?       Александр понял вопрос не сразу. Придя в себя неспешно покачал головой: Московский выключил основной свет. Теперь единственным освещением служила настольная лампа, которая по неизвестной причине всё это время была включенной.        — В облаках витаешь, — неясно сказал мужчина, присев на край матраса рядом с Александром. — Устал?        — Нет, — Романов беззлобно усмехнулся. — С чего бы? Я спал до обеда. Чего не скажешь о тебе.        — Люди устают не только от волокиты бумаг, Саш, — мужчина медленно моргнул.       — Мне преждевременно нужно стать человеком, чтобы ты мог такое сказать.       Михаил в ответ ничего не ответил, едва заметно подвинув руку к Александру. Коснулся его только кончиком мизинца, задумчиво переведя взгляд на тусклую лампу. Внезапно невзначай добавил:       — У тебя сегодня пасмурно.       — Весьма находчиво. А я ведь и не заметил.        — Всегда рад помочь, — Московский едва заметно улыбнулся. Только вот снова получилось как-то неправильно: вымученно и натянуто. Пускай Романов прекрасно понимал, что сил у него на большее нет. И краем сознания допускал себе мысль, что тот был с ним искренен.        К контейнеру для линз при Александре Московский никогда не притрагивался. Он и ложился спать позже: Романов выработал в себе рефлекс засыпать как можно быстрее. Спал, конечно, чутко, но у Михаила определенно неосознанно сохранились партизанские навыки. Ему редко удавалось его сон потревожить.        Мужчина вновь взглянул в неясные голубые глаза. Пытался найти изъян, способный подтвердить его догадку. С другой стороны, будь Московский советским, разве стал бы он так заморачиваться? Ему бы и не было нужды вовсе скрывать что-либо от Александра. Это было вне его обязательств.       Но отчего-то это липкое тревожное наваждение растекалось в груди и отравляло легкие, перекрывая воздух и отбирая спокойный сон. Это всего лишь паранойя, но ведь Миша о ней знал. И не раз шел навстречу, пытаясь доказать свою искренность. Разве что сам Романов подозрительно молчал, то ли не решаясь задавать вопрос, то ли страшась получить на него ответ.        Московский уткнулся в сенсорный телефон, вроде американской компании, начав быстро что-то печатать, перед этим тактично сбросив чей-то звонок. Александр порой этой способности дивился: сам он едва ли мог напечатать длинное сообщение. Глаза разбегались, даже несмотря на очки. А Михаил снова нахмурился, сощурив глаза.       — Ты ложись. У них снова какие-то проблемы, — он раздраженно закатил глаза. — Я немного посижу.        — До утра?        — Ну, как говорится, Moscow never sleeps, — Михаил закинул ноги на кровать и лег с краю, пытаясь Александра не трогать. — Если не разберутся самостоятельно, то повозиться придется.        — Идиоты, — Романов снял очки и потер переносицу. — Что тогда, что сейчас – разницы никакой. Натура чиновничья во всех остается. Глупцы и лодыри.        На самом деле Александру при Михаиле боязно было о таком говорить. И опасался он вовсе не московского гнева или осуждения – ему скорее было страшно порушить их возведенную страданиями стену спокойствия. Подкосить эту иллюзию постоянства и надежды на лучшее. Ведь думать о том, что история снова сыграет с ними злую шутку и в очередной раз весь фундамент спокойствия Александра порушит совершенно не хотелось.       Боязно было задеть за живое язвительную михайловскую натуру, вынудить его обнажить острие клинка из желчных слов. Ещё хуже – заставить почувствовать вину. Александру уж который год это вовсе не приносит никакого удовольствия: он давно научился ему сожалеть.       Но его за язык никто не тянул – уже ведь сказал. Да и дискутировать порой Саше с ним нравилось: Московский всё же был одним из немногих, с кем спорить было небесполезно и кто мог бы одержать над ним победу.        — Согласен, — после недолгого молчания отозвался Михаил. — Гады последние. И пустоголовые.        Александр демонстративно положил очки рядом с контейнером для линз с глухим стуком. Михаил лишь слегка покосил на них взгляд и вновь уткнулся в экран. Романов тяжело вздохнул и спокойно спросил:       — Глаза не устали?       — Хм? — Михаил допечатал сообщение и выключил экран телефона. — Свет мешает?       — Нет, Миша. От линз глаза не устали?       — Не очень. Я их практически не чувствую. Разве что, пересыхают от длительного взгляда на экран, — Михаил усмехнулся. — Поэтому устают они только при форс-мажорах, как в случае с этими гадами. Документы важные посеяли.        — Может, ты их снимешь?        — Всё нормально. Разберусь и сниму, — он отвел взгляд куда-то в сторону, уставившись в мертвую точку на потрепанных временем обоях.       — Миша.       — Да?       У Александра глаз дернулся. Он терпеливо набрал в легкие побольше воздуха, но в конце концов передумал и лишь покачал головой. Потом.       — Ничего.       В ответ Московский перевел на него бесцветный взгляд и моргнул. Пытался понять, что было ему нужно. Если бы Александр знал – он бы непременно сказал. И подозрения его были очевидной глупостью: а просить снять, лишь бы кошмары не снились – и вовсе бред. Романов закусил внутреннюю сторону щеки и хрустнул запястьем.        — К слову, на счет работы..       — Ты думаешь, что я ношу цветные линзы? — несколько резко спросил Михаил. — Прости. Перебил.       Александр тут же отвел взгляд в сторону. Нет, он, наверное, всё же не думал. Добротно стремился ни на секунду не сомневаться в искренности Михаила, верить в его слова, — по крайней мере, он очень старался, — но ему отчего-то необходимы были доказательства.       — Конкретно об этом я не думаю, но порой эти мысли меня тревожат. — Александр выдержал секундную паузу. — Ты пойми меня, Миш. Я просто иногда тебя не узнаю.       Даже всё осознав и смирившись с судьбой, – приходится ненавидеть и бояться подсознательно. Ненароком подводить определенные выводы, невольно сравнивать.. И ведь так порой был похож он на себя в советское время. Противно было его, Мишу, подозревать – но ещё противней молчать, когда ему дозволено теперь кричать.       — Я знаю, — Михаил медленно кивнул и поднял корпус своего тела. — Многие так говорят.       Он быстро слез с кровати и присел слева от Александра на самый край матраса, достав из ящика тумбы небольшое зеркальце. После чего ловким движением снял с глаза тоненькую полупрозрачную линзу, зажав между указательным и большим пальцами. Повернувшись лицом к Романову, он мягко улыбнулся.       — Ну как? Не красные?        — Спасибо, — Александр быстро кивнул.        — Обращайся, — на выдохе с легкой улыбкой ответил Михаил, быстро убрав линзу в контейнер, после сняв вторую. — Если тебя это тревожит давно, ты мог попросить и раньше.        — Этот вопрос не слишком корректный. И странный. Не то, чтобы я в тебе сомневался, — Романов с сокрытым вздохом облегчения расслабил спину и накренился, умостив голову на чужом плече. — Просто кошмары мучают.        — Как только я смогу стабилизироваться, я обязательно изменюсь. И при первой же возможности я узнаю всё о себе прошлом, чтобы больше на него не походить.       — Нет.       — Нет?        — Мне не нужно, чтобы ты менялся только ради того, чтобы избежать упоминания прошлого. Естественно, рано или поздно Россия стабилизируется и этот нескончаемый груз с твоих плеч спадёт, — Александр потупил взгляд вниз. — Но я не хочу, чтобы для тебя двадцатого века не существовало. Он имеет место быть. Просто нынешнего тебя там не было. Ты прошлый там был, и если в тебе остались особенности, появившиеся в советское время, – это по праву твоё и никто не имеет право у тебя это отбирать.        — Я не хочу быть тираном, Саш.        — У тебя и не получится, — Александр слабо рассмеялся. — Нынче ты совсем другой, и времена снова другие. Сейчас в тебе нет и толики диктаторства.        Михаил ничего не ответил. Романов только расслабленно опустил веки. Была б его воля – он бы так и заснул. И пускай стопы мерзнут от холодного пола. Зато руки в тепле: отчего-то сейчас руки Московского теплые. Хотя мерзляк он ещё тот.        — Я, кстати, снова поседел.       Романов лениво поднял голову и взглянул в лицо Михаилу. Мужчина осторожно зажал между пальцев мокрую серую прядь. Нынче седел Московский быстро, но, превозмогая стресс, пряди его секлись и окрашивались в серый совсем немного.       Преступно седым и постаревшим, казалось, лет так на десять, запамятовал его Александр ещё во времена восстановления экономики в послевоенные годы. И режим сталинский его мучил: пускай советский Михаил никогда того не признал бы. Седина его прошла с затишьем холодной войны.        — Ну, не так плохо, как в шестидесятых, — Романов небрежным движением потрепал мишины волосы. — Ты ещё отросшую седину не состригал, тебе не рассказывали? И было у тебя импровизированное омбре.        — Прости. Не рассказывали.        Михаил осторожно закинул ноги на кровать за спину Александра, подложив под голову маленькую подушку. Вновь взял в руки телефон, сбросив ещё один звонок.       Романов неопределенно хмыкнул и залез на кровать к стене, расправив одеяло. Накрыв их обоих он потер уставшие глаза и поудобнее устроил голову на чужом плече, стараясь не бить лбом по челюсти Михаила.        — Если снова пойдешь пить чай – разбуди меня, — закрыв глаза вполголоса пробурчал мужчина.        — Ещё чего.        — Миша. Это не просьба.       Александр обхватил Михаила за торс, положив замерзшую руку ему под бок. Так у Московского навряд ли будет возможность встать и его не разбудить. Миша поудобнее устроил голову и шумно выдохнул ему куда-то в затылок, приблизив к глазам телефон – судя по всему, видел плохо.       Завтра Романову определенно надобно будет подкрасить его седину. Они уже пару раз закрашивали – у Александра определенно остались навыки с девяностых. Михаил неспешно запустил пальцы в его растрепанные волосы, бережно массируя подушечками кожу головы. А ладони у него теплые, приятные, пускай и мозолистые.        Наверное, его сознание над ним просто насмехалось. Иначе как можно представить, что такой человек способен быть похожим на товарища Московского? Тот Михаил Юрьевич совсем другой: возможно, не слишком и плох, но был он чужим. Холодным и фальшивым. «Он» считал привязанность прошлого себя из девятнадцатого века слабостью.       Новый Миша же это крохотное уязвимое место считал даром, который должен был он оберегать. Как свой, так и александровский. И, в отличие от товарища Московского, навряд ли можно было бы даже просто представить, что этой их слабостью он воспользуется в личных целях. Ему взамен ничего не нужно. Мише просто вдоволь хватало лишь дозволения ютиться рядом.       Потому что теперь он видит четко. Отныне в его взглядах нет цинизма и радикальности, отпустило его вечное подозрение и ожидание ножа в спину – теперь его строгие взгляды стали легче и правильнее. На границе сознания Александр почувствовал, как его легонько поцеловали в висок, а чужая теплая рука умостилась в районе рёбер, приобнимая.