Улыбка ёкая

      

***

      За последнюю неделю Чон Чонгук не проронил ни слова. Он не был монахом, давшим обет молчания. И не находился в необычайно желаемом им уединении. Сколько себя помнил, Чонгука окружали люди. Вот только их общество Чон находил весьма раздражающим. Избрав для себя участь охотника на демонов, он предпочитал общество ёкаев. С теми, как это ни странно, было легче договариваться. Ёкаи неболтливы, как и сам Чонгук, предсказуемы, жестоки и опасны. Чонгук был жесток не меньше ёкая и вдвое опаснее. По крайней мере, именно таким его видел простой люд. Но, несмотря на это, жители встречающихся на пути его следования деревень бежали к странствующему охотнику за помощью, готовые отдать последние пожитки. Чонгук этим пользовался. Пользовался людским невежеством, трусостью, суевериями. Так же умело, как своими катанами.       Острый взгляд чёрных, как наступившая ночь, глаз пробежался по соломенным крышам покосившихся от времени домов. Конь неспешно волок за собой телегу, полную сена, на котором удобно устроился Чонгук, пока захмелевший конюх напевал что-то себе под нос, нетвердо держа поводья в руках.       Чонгук не планировал посещать это забытое богами и цивилизацией место. Он держал путь на запад, где в одном из публичных домов завелся мононокэ. За его голову хозяйка обещала заплатить целых десять золотых. И Чонгук был готов без остановок проследовать за ними. Он уже точил катану, когда к нему пристал местный кузнец. Мужчина в годах, но плечистый и крепкий. Чон быстро смекнул, что напугать такого — задача не из лёгких. А напуган кузнец был до лёгкого заикания и дрожащих рук. Толком объяснить ничего не смог, но, исходя из собственного опыта, Чонгук согласился помочь. Самого Чона сложно было напугать. Слишком многих изрубили его верные катаны. Слишком много видели его злые глаза.       Прикинув, что управится с задачей за день, максимум — два, Чонгук за работу взялся. Всё-таки деньги были нелишними. Не всегда работа так легко сваливалась на него с неба. Ремесло его носило непостоянный характер и не гарантировало стабильный достаток. Иногда чудовищ приходилось рубить пачками, и монеты сыпались в кошель Чонгука, как из рога изобилия. Но порой приходилось затянуть пояс потуже и самому выискивать какого-нибудь перепуганного ёкаем бедолагу, способного расплатиться за убийство и собственный крепкий сон. А кузнец обещал, что оплату для их потенциального спасителя готовит вся деревня. На многое Чонгук не рассчитывал, но предвкушал, что это будут лёгкие деньги.       — Приехали! — прокричал охрипшим голосом конюх и едва не свалился на землю, из последних сил хватаясь за вожжи. Лошадь недовольно ударила копытом и фыркнула. — Дальше не повезу.       Чонгук аккуратно и точно спрыгнул с настила, коротко поклонился красному от алкоголя мужчине, проявляя вежливость. Чон был благодарен возможности не ехать верхом самостоятельно, а дать собственной лошади отдохнуть и набраться сил перед предстоящей им дальней дорогой.       Звёзд и луны на небе не было. Это в определенной мере раздражало. В такие ночи, как эта, слишком темно. Чонгук, привыкший к ночным вылазкам, без труда различал окрестности: испещрённую ямами дорогу, низкие деревца, от частого ветра пригнувшиеся в одну сторону, колодец в начале деревни и на фоне остальных — внушительное гинкго, служащее местным местом поклонения богам. С ветвей дерева свисало множество бумажек с молитвами, а на земле лежали немногочисленные подношения. Ничего по-настоящему ценного Чонгук не заметил. Скудная еда в глиняных пиалах, какие-то тряпки и утварь. Чонгук бы назвал всё это мусором. Не потому что в богов не верил. Слишком недостойно и жалко выглядели эти пожитки. Хотя он действительно не верил в местных богов, всегда полагаясь на факты и собственные глаза. Вот, например, в ёкаев и в деньги он верил. В то, что это сила, способная управлять людьми и влиять на их жизни не иллюзорно, а вполне ощутимо.       Чонгук поморщился. Пахло бедностью. А он не любил забирать последнее. Не любил, но всё равно забирал.       В домах горел тусклый свет. Люди не спали, несмотря на поздний час. Но на улице не было ни души. Знак недобрый, но верный предвестник, что с местом этим творится что-то неладное.       Чонгук проверил, на месте ли нож, спрятанный в сапоге, туго ли натянут поясной ремень и на месте ли полупустой кошель. Всё было в порядке. И не было одновременно. Слишком тихо. Слишком звенела в ушах эта гнетущая тишина. Слишком затягивала темнота улицы. Слишком низко провисало затянутое тяжёлыми облаками небо. Если пойдёт дождь, засада превратится в настоящую муку, а лёгкие деньги станут мокрыми деньгами. Чон сжал зубы плотнее. Он глубоко втягивал через нос прохладный воздух. Пахло по-прежнему бедностью. А ещё землей, конским навозом, гнилой травой и мочой. Воняло, но не так сильно, как в городах, где помои текли рекой прямо под ногами.       Чонгук обошёл всю деревню, держась в тени и не попадаясь в редкие проблески света, виднеющиеся из чужих домов. Выбрал самый приличный дом, предположив, что это жилище старейшины деревни. Постучал и принялся ждать, когда ему откроют.       С одной стороны, приезжать поздним вечером — было плохой идеей. Это означало, что ему либо придётся ночевать в явно неприспособленном для встречи гостей доме. Либо идти на дело сразу. Не сходив на разведку и не опросив местных. А ведь Чонгук все ещё не знал, кого именно ему надо искать.       С другой стороны, это экономило время. Чем раньше возьмётся за работу, тем раньше её выполнит и сможет взяться за дело покрупнее.       Жилище старейшины нельзя было сравнить с рёканом. Чонгук и не думал сравнивать. Ему хотелось поскорее договориться о цене и заняться делом. Ещё ему хотелось помыться. Чонгук как раз собирался в онсэн, когда после ужина его нашел тот бедолага-кузнец. А потом ещё и недолгая, но малоприятная поездка на стоге сена. Чонгук не любил грязь и дурные запахи, обладая небывалой чистоплотностью для воина, изгнанного с родных земель и нашедшего пристанище на чужой земле.       Договорились быстро. Чон отказался от предложенного ему чая, ужина и ночлега. Его интересовала только цена, и она ему не понравилась, но больше брать было нечего. Чонгуку предложили гнедую лошадь с гнилыми зубами, худую от скудной кормежки и явно на последнем издыхании. И пять золотых монет. По меркам местных — оплата достойная. Чонгуку же этих денег хватило бы при лучшем раскладе дня на три. Негусто. Но на большее рассчитывать было глупо. От лошади Чонгук отказался сразу, с такой только лишних расходов прибавится. А вот деньги взял. Его никогда не смущало, что забирает последнее. Свою жизнь Чонгук всегда ценил выше чужой. Это убеждение подкреплялось ещё и тем, что именно своей жизнью он был вынужден рисковать, сражаясь с ёкаями.       Старец поведал жалостливую историю о том, что все юноши и девушки деревни в течение двух лун пропали из деревни. Ушли в лес и не вернулись. Чонгук на такое выгнул бровь, тряхнул дорожной сумкой за спиной, намекая на желание поскорее уйти, и озвучил очевидную мысль: они могли уйти по доброй воле из деревни, где из занятий только неминуемое увядание. Уйти за лучшей жизнью в город или деревню покрупнее, поближе к цивилизации. Но староста оказался непреклонен. Настоял, что лес проверить надо непременно. Якобы по ночам там появляется шатёр, из которого слышна музыка, вокруг сгущается туман и прилетают светлячки. Туда-то все молодые люди и сбежали. Посмотреть на диковинку, прикоснуться к магии. Узнать, кому принадлежит шатер, послушать музыку. Только вот никто назад не вернулся.       Чонгук за пять золотых должен был разобраться с ёкаем и вернуть всех по домам. Он бы рассмеялся в лицо, наплевав на уважение к почтенному возрасту старца, только вот ёкай в обмен за свою жизнь мог дать намного больше. Если, конечно, Чонгуку повезет, и это не окажется какой-нибудь инугами. У тех вечно рукава пусты.       Забрав деньги наперёд, Чонгук ушёл в лес. Если всё так, как ему рассказал старик, шатёр — это вход в логово демона. Только вот из личного опыта Чон знал, что по-настоящему кровожадный ёкай выбрал бы место более густонасёленное. Этот или был сильно голоден. Или преследовал свои ёкайские цели, человеку неведомые. Чонгук от этой мысли усмехнулся. Его длинные чёрные волосы, густо спадающие на плечи и лишь на малую часть убранные в хвост на затылке, пахли дорожной пылью, прогорклым маслом и хмелем. Запах, застывший в рёкане, пропитавший его стены, а заодно и постояльцев. Голову не покидали мысли о горячей ванне, возможности проветрить плотно облегающие доспехи и чистом футоне.       Чонгук невольно задумался, кому мог принадлежать шатер. Меньше всего ему хотелось повстречаться с кицунэ или с цутигумо. С первыми невозможно было договорится в свою пользу: они непременно оставляли в дураках и удачей было уйти, сохранив своё. О приумножении речи не шло. На то они и лисы — хитрить и обманывать. А ещё на их фоне Чонгук чувствовал себя неотесанным и неуклюжим. Топорным. Лисы были такими утончёнными, прекрасными, как цветение сакуры. Как восходящее солнце. Они ослепляли своей красотой и пленяли умом. Но за монетами и внешностью скрывались чудовища, равных по силе которым сложно было сыскать среди живых и мертвых. Чонгук ненавидел кицунэ за их изворотливость, но тайно восхищался по целому ряду причин.       С цутигумо же дела обстояли куда проще. Чонгук терпеть не мог пауков. А гигантский паук, способный проглотить человека целиком и не подавиться, симпатию не вызвал даже среди ёкаев. Жуткие уроды эти цутигумо. Убить такого можно только с близкого расстояния, надо непременно попасть острием катаны между пластинами панциря, разрубить помельче и обязательно сжечь, иначе одна цутигумо превратится в целое полчище. Чонгук поёжился, как от холода. Договориться с цутигумо вообще невозможно. Им просто нечего предложить взамен. Эти чудища очень запасливые и дикие. Они предпочитают сразу сожрать и не тратить время напрасно.       Чонгук так углубился в свои мысли, что не сразу понял, где оказался. Идти было недалеко. Шатёр и правды был. Светлячки кружили вокруг него, а трава укрыта густым туманом, заставляя навес парить над землёй. Не буквально, но выглядело это красиво. Чонгук прикрыл рот рукой и выдохнул. Проверил, как пахнет у него изо рта. Из походной сумки достал всё мелкое оружие, что у него имелось, распихал по всем доступным местам и бросил ещё один взгляд на поляну. Луны и звёзд всё ещё не было видно. Не было бы видно и чужого логова, не повисни вокруг него сотни, а может и тысячи светлячков.       Чонгук бросил пожитки под низкий пушистый куст и присыпал землей в надежде, что, когда он вернётся, все его вещи будут на месте. Красть их там было некому. Но риск всё же был. Время в шатре могло идти иначе. И чутье подсказывало Чонгуку, что так оно и было.

***

      Охотник выхватил из нагрудных ножен кинжал. Катана требовала пространства и времени для замаха, а его могло не быть. Осторожно отодвинул край нежно-голубой ткани и вошёл внутрь. В нос тут же ударил приторно-сладкий запах. Музыка сегодня играла тихо. Но чем дальше заходил Чон, тем отчетливее слышал звуки сямисэнов и фуэ. И всё же отчетливее всего Чонгуку слышались голоса, вернее сказать, стоны. Он осторожно огляделся вокруг, замедляя шаг, но не останавливаясь.       Внутри шатер ожидаемо оказался больше, чем казался снаружи. Таким огромным, что в нём гулял ветер, то и дело заставляя фурины, висевшие у иллюзорных окон, своим бренчанием вливаться в общую мелодию. Окна не могли быть настоящими. Снаружи их видно не было. Чонгук пригляделся. Каждый фурин был выполнен в форме головы лисы. Он выругался, выплевывая крепкое словцо себе под нос. Лучше бы цутигомо, честное слово. Всю ночь придётся держать ухо востро. Из плюсов: у кицунэ точно есть золото. Много золота. Из минусов: Чонгук всё ещё воняет потом и пылью, а у кицунэ может стать на пять золотых больше.       Чонгук ещё раз выругался. Повернул голову в сторону выхода, чтобы подтвердить свою догадку, и ожидаемо не обнаружил его на прежнем месте. Тот пропал. И на его месте остался одинокий фурин, дразнящий и самый большой из всех в помещении. Он будто охранял образовавшуюся пустоту и насмехался над всяким, кто пожелает покинуть это место по своей воле, а не по желанию хозяина. Такими фокусами Чонгука не удивить.       Он закатил глаза, поджал губы, обдумывая дальнейший план действий. Упрямо шёл вперёд, гордо расправив плечи, и оказался на пороге большого круглого зала. Дальнейший путь имел множество преград в виде хаотично разбросанных на полу обнажённых тел. А вот и пропавшая молодежь деревни нашлась. Все они были не в себе, но глаза их были открыты, а на лицах застыло блаженное выражение лица. Они пили из золотых кубков, постоянно подливая в них вино из таких же золотых кувшинов и передавая друг другу. Сидели на каменном полу, не чувствуя ни холода, ни смущения. Касались друг друга и смеялись. Они явно не искали возможность сбежать, наслаждаясь своим пленом. Кто-то танцевал, стоя на коленях. Кто-то ел фрукты, многие из которых Чонгук видел впервые. Кто-то занимался любовью или просто целовался, не обращая внимание на всех остальных. На оргию это пока не походило, но Чонгук не сомневался, что приди он на полчаса попозднее, застал бы ещё более развратную картину. Осталось только найти повелителя этого греха.       Повелитель нашёлся сразу. Стоило Чонгуку поднять голову и оторвать взгляд от того, что творилось на полу, как он встретился с наглыми жёлтыми глазами. В их золоте плескались насмешка и чувство собственного превосходства. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, какой именно ёкай, возвышаясь надо всеми, сидит на деревянном троне, укрытом красными подушками с блестящей бахромой. Но не такой блестящей, как волосы ёкая. Свет от них отражался, делая их ярче самой луны. Нечеловечески красивые губы тронула улыбка, полная предвкушения. Фарфоровая кожа казалась ненастоящей, как и сам её обладатель.       Тяжело было поверить, что это существо из плоти и крови. Хотя кровь ему заменяла магия. Магия же делала кицунэ подобными божествам. У Чонгука перехватило дыхание. Он уже встречал кицунэ раньше, но этот экземпляр заставлял поверить в легенды о том, что лисы могут ослепить своей красотой. Этот точно мог. У Чонгука заслезились глаза, но он продолжал смотреть завороженный. Как глупец, уставившийся на солнце. Только вот спасительные чёрные пятна не скрывали пленительный лик.       Губы ёкая изогнулись в выразительной улыбке, обнажая острые клыки, которые добавляли его виду кровожадности, но совсем не уменьшали красоту.       Чонгук впервые в жизни задумался о том, какого это? Умереть от укуса этих зубов должно быть не худшей смертью. Чонгуку хотелось ещё пожить. Но в голове так явно нарисовалась картина, где охотник стоит на коленях перед троном, пока ёкай кусает его в изгиб шеи. Как кровь тонкими струйками стекает по предплечью на пол. Как боль заменяется блаженством. Как… Чонгук тряхнул головой, сбрасывая наваждение. Он тут совсем не за этим.       Чон, приложив все усилия, на которые был способен, опустил взгляд ниже лица, разрывал зрительный контакт. И понял, что перестал чувствовать витающий вокруг сладкий запах, потому что перестал дышать. Воздух наполнил лёгкие, и Чонгук вновь непроизвольно задержал дыхание. Распахнутое кимоно грозилось вот-вот соскользнуть с плеч. Но дорогой шелк, вручную расшитый какими-то искусными мастерицами, Чонгука не привлекал. Гораздо больше его привлекла широкая полоска обнажённой кожи. Хотелось увидеть больше. Чонгук выдохнул. И о чём он только думает.       Насколько это возможно, Чон не спускал глаз с привлекательного тела, ухитряясь при этом не наступать на тела под ногами. Чужое благополучие его не заботило совсем, а вот споткнуться, потерять равновесие и упасть — перспектива весьма унизительная.       Кицунэ с любопытством склонил голову на бок, стрельнул глазами из-под ресниц и, вытянув руку перед собой, манерно поводил ей в воздухе. Чонгук насторожился, что ёкай начнёт колдовать. Но тот, вопреки ожиданиям, всего лишь поманил изящным пальцем, сгибая и разгибая его. На каждом пальце манящей руки красовался увесистый перстень с камнями того же цвета, что и глаза лиса. Того хотелось рассмотреть всего целиком. Ожившее искусство, на которое не способен ни один зодчий.       Чонгук неосознанно прикусил губу, когда смог подойти достаточно близко и ещё лучше разглядеть кицунэ.       Тот кокетливо заправил прядь длинных светлых волос за ушко. Вполне себе человеческое. Но Чонгук знал, что имелись у ёкая и лисьи. Стоило мысли промелькнуть, как на чужой голове показались те самые лисьи уши. Ёкай с ним играет.       — Зачем пришёл, человек? — первым заговорил лис, и Чонгук бы слушал этот голос часами. Но нельзя. — Явно же не на светлячков посмотреть.       Кицунэ улыбнулся на одну сторону и прошёлся по Чонгуку оценивающим взглядом. Остановился на ноже, нахмурил брови и медленно облизал губы.       — Вздумал убить меня этим жалким огрызком? — нараспев спросил ёкай и вальяжно откинулся на спинку своего трона. — Неужели думаешь, что сможешь победить меня с этим, человек?       — Не думаю, — Чонгук медленно завёл руку себе за спину и так же медленно достал катану. — А вот с этим смогу.       Весь этот разговор был жалким фарсом. Чонгук действительно мог бы убить кицунэ. Все его оружие и доспехи пропитаны магией, а боевых навыков достаточно. Но убивать разумных ёкаев Чонгуку не нравилось. А настолько совершенное творение, как этот экземпляр, Чонгук предпочел бы доставить во дворец, как сокровище, а не убивать. Кицунэ вздохнул. Он мог убить Чонгука голыми руками. Или, например, заточить его в иллюзиях и дождаться, когда сам умрёт от истощения. Этот вариант ёкаю нравился больше. Он не любитель пачкать руки.       Забраться в чужую голову получалось легко. Чонгук сам его пускал. Но вот похозяйничать там не получалось. Лис пригляделся и заметил в ушах охотника серьги-талисманы. Они и защищали их обладателя от морока.       Ёкай закатил глаза. Не любил трудности и вообще не планировал сегодня никого убивать. Люди придумали горы легенд, где кицунэ едят человеческие сердце и печень. Но это совсем необязательно. Питаются кицунэ не так. Им нужна человеческая энергия, чтобы преобразовывать её в магию и колдовать. Есть они могут и обычную пищу. А человечинку употребляют только гурманы или ярые ненавистники человеческого рода, считающие, что мир должен принадлежать ёкаям, а не людям.       — Мне заплатили за твою голову, — не соврал Чонгук, но про себя отметил, что такая голова должна была стоить намного дороже.       — Может, мне удвоить цену? — тут же предложил лис. Он не любил драться. И не чувствовал угрозу от человека. Прекрасно знал, как хорош собой и какое впечатление производил на людей. Но и сам был доволен видом человека перед собой. Тот явно был чужестранцем. Слишком высокий и крепкий для местных, сильный и мужественный. И достаточно храбрый, чтобы угрожать кицунэ прямо в его логове. Безрассудно ли это было? Абсолютно. Имело ли шансы на успех? Возможно. И ёкай рисковать не хотел. Он прожил уже не одну сотню лет и не планировал умирать.       — Удвоить цену? — повторил Чонгук себе под нос и усмехнулся. Это все ещё было чертовски мало. Он отрицательно замотал головой, продолжая смеяться, выглядя при этом пугающе.       Кицунэ он понравился сразу. Лис вообще питал слабость к человеческим воинам. Но достаточно редко встречал их на своем пути, избегая лишних опасностей. Лис предпочитал спокойную, размеренную жизнь, останавливаясь в глухих местах и пополняя запасы энергии. После такого некоторые попавшие в его ловушку умирали от истощения, но бывали и выжившие.       — Утроить? — осторожно предложил кицунэ. Он никак не мог разгадать причин чужого веселья.       Кривая улыбка застыла на губах Чонгука. Он насмехался. Только вот непонятно: над лисом или над собой.       — Назови свою цену, — не дождавшись ответа, выплюнул кицунэ и недовольно отбросил светлую челку со лба.       — Драться не умеешь? — показательно разрезая воздух катаной, дразнил Чонгук. Тонкие черты лица лиса, его хитрый и пронзительный взгляд, смотрящий прямо в душу, будоражил. Весь ёкай будоражил, разжигал любопытство и желания, которых стоило остерегаться.       Человеку сложно устоять перед очарованием кицунэ. Даже обереги не спасали. И Чон понял, что пропал. Ему позарез нужно было выиграть немного времени, иначе сгинет в этом шатре. Вся эта напускная самоуверенность ничуть не соответствовала тому, что на самом деле чувствовал Чонгук. Его тянуло невидимыми золотыми нитями. Такими же яркими, как вышивка на кимоно кицунэ. Чон терял контроль над собой, готовый отбросить катану и преклонить колено перед монстром, которых поклялся убивать.       Ситуацию усугубляло то, что однажды ему уже приходилось терять контроль, сдаваться перед чужими чарами и делить постель с кицунэ. Он тогда истинным чудом сохранил свою жизнь. Тот лис был высоким и ладным, но не таким изящным, как этот. И не таким прекрасным, хотя и не был лишен очарования, присущему их виду. И всё же Чонгук поддался тогда. И в момент наивысшей уязвимости вместе с неземным удовольствием почувствовал, как острый меч одним точным движением вспорол его грудную клетку, оставив длинный косой шрам от самых ребер и почти до плеча. Уродливый и глубокий. Принесший за собой океан боли, десятки ночей, полных лихорадочного бреда. Рана была такой глубокой, что кицунэ не стал добивать человека. Бросил его в лесу и исчез.       Чонгука тогда спасли монахи. Они же подарили амулеты, спасающие от лисьего морока. А охотник, обретя силы, укрепил свою ненависть к хитрым ёкаям. Укрепил недоверие и злобу. Да, он был обозлён. И даже жаждал мести всему их виду. Вот только ёкай перед ним соблазнительный, нежный, самый изящный из всех, кого только встречал Чонгук. А встречал он многих. И не со всеми вёл светские беседы.       Но от этого лиса не пахло кровью людской. От него пахло похотью и совсем немного страхом. Это будоражило, заставляло кровь быстрее бежать по венам. Чонгуку стало жарко. Его всегда заводил страх в глазах тех, кого он убивал. При условии, что у них был хотя бы один глаз. Всё же некоторые ёкаи обходились совсем без них.       На задворках сознания голос разума вопил: «Назови цену, забери деньги и уходи! Не рискуй! Не ведись!» Но Чонгук все ещё был человеком. Тщеславным, гордым, жадным человеком из плоти и крови, что так же жаждала плоти и крови чужой. Рука дрогнула от желания сжать не катану, а наверняка нежную шею. Ощутить под пальцами бархат кожи. Стянуть кимоно ниже и увидеть обнаженное тело полностью. Хорошенько его рассмотреть. Запомнить в мельчайших деталях.       — Хочешь проверить? — ёкай подпер подбородок кулаком, оперившись на подлокотник локтем и посмотрел прямо. Угрожал. Пытался угрожать. Но получилось только соблазнять. Отчего-то Чонгуку подумалось, что этому кицунэ он без сожалений позволил бы оставить на своем теле шрам. Желательно несмертельный, а памятный. О, Чонгуку очень хотелось проверить, как хорошо этот лис умеет драться. Он даже готов поддаться при условии, что получит возможность ощутить это тело под собой.       — Я за этим и пришёл, — Чонгук коротко кивнул. Хотелось тряхнуть головой. Сбросить наваждение, но разорвать зрительный контакт — значит проявить слабость. Непозволительно.       Лис поджал свои полные розовые губы, обещающие самые сладкие поцелуи. Выдохнул через нос и постучал пальцами в перстнях по бедру. Он видел своё отражение в чужих чёрных глазах. Видел в них и заинтересованность, и желание, больше похожее на вожделение, и восхищение, и даже сомнения. За всё это можно было ухватиться. На дурман охотник не реагировал, значит, оставалось только два варианта: договориться или драться. Договариваться было слишком скучно и просто. Победить в честной драке у ёкая шансов было мало. Но он и не умел никогда драться честно. Посему неохотно поднялся, приоткрыл рот, кровожадно улыбаясь и облизывая губы, медленно моргнул, на поражение стреляя из-под своих длинных густых ресниц, поправил кимоно, возвращая его на плечи, на что услышал разочарованный вздох. Лис ещё ярче улыбнулся и достал из рукава катану, рукоять которой была украшена алыми лентами.       Чонгук сделал шаг назад, чуть не споткнувшись о людей, которые минуту назад находились под его ногами, но в мгновение ока все исчезли. В зале стало пусто. Но Чонгуку и не нужны были зрители. Он думал только о лисе. И о том, что так и не попал в онсэн.       Сначала они обходили друг друга по кругу, как два хищника. Наблюдали, искали слабые места, изучали. Лис был почти вдвое меньше Чонгука. Но быстрым и лёгким, как долгожданный летний ветерок. Он быстро отскакивал от всех выпадов в свою сторону, без труда уходил из-под удара, избегал острого лезвия и тяжёлой руки. Кицунэ не оставлял попытки швырять заклинания, которые отлетали от человека, не принося ощутимого вреда, и искрами рассыпались в воздухе. Каждое движение ёкая было грациозным, наполненным скрытой силой и видимой ловкостью, словно танец. Искусство. Лис легко оборонялся и с усилием нападал. Чонгук никак не подпускал его на достаточно близкое расстояние, помня прошлые разы и всё-таки вынеся из них свои уроки.       Чон отвечал мощными ударами, отчаянно пытаясь пробить защиту порхающего вокруг него кицунэ. Он использовал силу и весь свой опыт, но волшебство играло против него: оно витало в воздухе, окутывая лиса золотой дымкой. Мешало. Чонгук злился от собственной предсказуемости и допускал ошибки, стоящие ему слабых порезов на доспехах. Кицунэ то растворялся в воздухе, чтобы неожиданно появиться, то делал подсечки прямо в лоб, чего от лисы тоже ожидать было сложно.       Но сдаваться Чонгук не планировал. Не в его характере. Он, как мог, сконцентрировался на движениях кицунэ, выискивая закономерности, и, наконец, начал предугадывать его дальнейшие шаги. Подумал так и в следующий миг остался без своей катаны. Та отлетела, звонко ударяясь об пол, и Чону пришлось достать из ножн острые кинжалы. Маленькие кинжалы для маленького бойкого кицунэ. Чонгук врал себе, что не сдерживает силу. Не мог признать, что не хочет убить. Не хочет даже поранить. От того драка становилась бессмысленной. Но была такой красивой, что остановиться невозможно.       Сердце бешено колотилось в груди, зрачки расширились, Чонгук наслаждался происходящим и даже этого не скрывал. Немного привыкнув и смирившись, он смог подгадать момент и со спины обхватил лиса, прижимая к себе. В нос ударил запах розовых цветов и скошенной травы. Нежный и сладкий. Чонгук потерялся на короткую секунду и спиной ощутил твёрдость пола. Лис сидел сверху, возвышаясь и прижимая выхваченный раннее у охотника кинжал к горлу. Кожа разорвалась под натиском острия, и наружу выступила густая капля алой крови. Кицунэ облизал губу и сильнее сжал ногами тело Чонгука. Из приоткрытого рта показались клыки. Небольшие, но ярко выделяющиеся. Чон и раньше видел, как ёкаи являют свою суть, стоит им учуять каплю человеческой крови. И, честно говоря, такие моменты ему нравились больше всего. Маска трещала по швам и слетала, демонстрируя уродливый лик чудовища. Но этот кицунэ почти никак не поменялся.       Чонгук успел лишь на мгновение заметить лисьи уши на чужой голове. Но они исчезли так же быстро, как и появились. Охотник усмехнулся. Их положение его ничуть не смущало и не напрягало. Он смиренно смотрел снизу вверх и ждал своей участи. Отчего-то не было сомнений, что лис не настроен его убивать.       Кицунэ наклонился вперёд, втягивая носом запах чужой крови. Он знал, что она сладкая на вкус только у убийц и лжецов. И охотник под ним пах слаще персика. Лис не удивился. Хорошие люди редко шли убивать чудовищ. Это всегда была жажда денег, славы и жестокости. Но его это не волновало. Он и сам своего рода чудище. По крайней мере, таким его считают люди. И даже сладко пахнущий охотник под ним. Хотя к такому вкусному запаху крови подмешивались и куда менее приятные. Ёкай почувствовал, как его бёдер касаются мужские руки, сжимают ощутимо и замирают. Попался.       Лис перехватил нож, оставленный Чонгуком на полу, и двумя неуловимо быстрыми движениями перерезал талисманы в ушах человека. Тот напрягся. У ёкая не было сомнений, что имеются и другие. Но именно эти раздражали, как бельмо на глазу.       Чонгук ощутил, как защита спадает. В его кармане действительно имелись ещё обереги, но их надо было активировать, что крайне сложно сделать, когда верхом на тебе сидит соблазнительный и опасный кицунэ.       Лис воткнул кинжал рядом с головой охотника и, поморщив нос, провёл рукой в воздухе, прошептав что-то на древнем языке. Нож с горла пропал, но только для того, чтобы поддеть зазоры между щитками нагрудной защиты. Те поддались, и ёкай одним движением отбросил их в сторону.       — Как тебя зовут? — решил поинтересоваться Чонгук. Ёкаи не называли своих имен. Особенно лисы. Назвать своё имя ёкай мог только своей будущей жертве. За секунду до негуманного убийства. Он не рассчитывал узнать настоящее имя. И не мог толком пошевелиться от осознания собственной глупости. От страха, внезапно парализовавшего тело. Клинок в руках кицунэ был направлен в сторону его часто вздымающей груди.       Ёкай открыл было рот, но передумал говорить или просто дразнил. Вспорол ткань рубахи, полностью обнажая тело под собой. И Чонгук почувствовал, как мурашки пробегаются по коже. Как внизу живота сладко трепещут бабочки. Воздух коснулся обнаженной плоти, соски затвердели, а лис, поёрзав, сполз ниже.       Чонгук не сдержал стон, когда острие кинжала уперлось под его ключицей и заскользило вниз, не раня. Вместе с потерей брони Чон лишился и своего последнего шанса уйти отсюда на своих двоих. Только вот он уже не хотел уходить. Не смог бы, даже захоти он это сделать. Но в его голову уже пробрались скользкими изворотливыми щупальцами жгучие мысли.       Он поддался. Он хотел поддаться.       Лезвие очерчивало невидимые линии, задевало соски, Чонгук шипел, но не отстранился. Он дрожал уже не только от страха за свою жизнь. Эта дрожь была куда приятнее. Нож ощутимо упёрся чуть ниже левого соска, и если бы не боль, Чон бы этого не заметил. Кицунэ, наклонив голову, потянул за пояс своего кимоно, позволяя тонкому шёлку полностью соскользнуть с плеч вниз.       У Чонгука во рту скопилась слюна. Лис на нём остался абсолютно голым. Под кимоно не было ничего, кроме безупречного гладкого тела. Ёкай обнажил клыки и нетерпеливо проехался промежностью по чужой твёрдой эрекции. Хищно усмехнулся и повторил толчок ещё раз, а потом ещё. Тонко и высоко простонал, пуская очередной табун мурашек по телу под ним, и Чонгук, наконец, позволил себе прикоснуться к лису.       Он больше не чувствовал грязь на своих руках. Очевидно, кицунэ постарался.       Нож соскользнул, оставляя после себя еле заметную царапину, и ёкай прошёлся по ней языком, зализывая оставленную после себя рану, но следом нанес ещё одну. На этот раз зубами. Клыки проткнули кожу, губы очертили участок, втянули в жар рта, и на месте укуса расцвёл засос. Чонгук шипел, стонал, дрожал и разрушался от этой боли. Да, он был готов умереть вот так, на полу, только бы до последнего своего вздоха чувствовать лиса на себе.       Нож воткнулся с другой стороны головы, когда ёкай изогнулся до хруста в позвоночнике и излился на чужой обнажённый живот. Кицунэ выдохнул. Прошёлся языком по шраму на груди охотника, обвёл его своим изящным пальцем и вновь показал клыки.       Чонгук вздрогнул. Был уверен, что это всё, и лис наигрался с ним. Но невидимые оковы вдруг спали. Он смог нормально шевелить руками, исследуя ими чужое тело, и тут же подмял его под себя, нависая сверху.       Охотник смотрел в золотые глаза, полные неприкрытого желания, и сделал то, чего ещё не делал никогда в своей насыщенной и полной опасностей жизни: поцеловал ёкая. Кицунэ охотно отозвался, со всей страстью толкаясь языком в чужой рот и неосторожно царапая клыками, которые не торопился прятать. Не хотел или не мог.       Чонгук ласкал это тело, искренне веря, что делает это в первый и последний раз. И от этого не мог насытиться, покрывая поцелуями каждый сантиметр кожи, жарко, несдержанно, торопливо, чувствуя вкус собственной крови. Глаза закатывались в удовольствии.       Каждый стон лиса заставлял простонать в ответ. Каждое ответное касание полностью лишало связи с реальностью. Все происходящее казалось сном, но Чонгук точно знал, что не спит. Он угодил в ловушку к лису и планировал задержаться в ней так надолго, как сможет.       — Как тебя зовут? — снова спросил Чонгук, устроившись между ног ёкая. Лениво водил языком по блестящей от смазки головке, наслаждаясь чужим вкусом. — Как тебя зовут? — принялся посасывать сначала неторопливо, потом ускоряясь и вбирая плоть целиком.       Это должно быть унизительно. Охотник, ублажающий ёкая — посмешище. Но Чонгук не чувствовал себя униженным. Скорее возвышенным до небес. На небе этой ночью звезды не зажглись, но они раз за разом зажигались под веками Чонгука.       — Ммм, — кицунэ вплёл свои пальцы в чужие чёрные волосы, стянул с них ленту и надавил на затылок, заставляя уткнуться носом. Чонгук мелко задышал им, впитывая чужой запах. И закатил глаза от дурманящего удовольствия, когда семя потекло по стенкам его горла. — Чимин, — наконец ответил лис и отпустил. Они оба старались отдышаться. — А твоё имя?       Чон даже не сразу понял, что ему представились и задали вопрос. Он сомневался, что имя настоящее, в противном случае рядом с одним шрамом на груди уже мог расцвети второй. Смертельный. Но его потянули ближе для нового поцелуя, и Чонгук поддался.       — Чонгук, — просто ответил он.       Его собственное бельё было мокрым и неприятно липло, раздражая опадающий после оргазма член. Если бы ему кто-то сказал, что можно так бурно кончить без какой-либо стимуляции, он бы рассмеялся в лицо, не поверив. Если бы Чимин предложил повторить — согласился бы без тени сомнений.       Лис под ним был податливым, изнеженным, таким отзывчивым и мягким, что невозможно оторваться, и Чонгук пошёл дальше. Он неохотно разорвал поцелуй, утягивая за собой ниточку слюны, и перевернул лиса на живот. Покрыл поцелуями нежную шею, острые лопатки, каждый выпирающий позвонок и спустился ещё ниже. До алых отметин схватившись за чужие бёдра, приподнял и развёл их в стороны, чтобы приласкать чувствительное место. Толкнулся языком и с удивлением обнаружил, что мышцы легко поддались и были влажными от естественной смазки.       Магия это или естественная особенность всех кицунэ — Чонгуку было откровенно плевать. Всё, о чём он мог думать: толкающийся навстречу его языку кицунэ. Чон обхватил рукой чужой член и задвигал в такт толчкам. Чимин перешёл на скулёж. Он шипел и повизгивал, как дикий зверь: то хрипло, то высоко стонал и снова кончил, на этот раз на пол.       Остатки одежды пропали. Чон пришёл в себя, когда начал задыхаться от очередного долгого поцелуя. Кицунэ на нём был ненасытен. Направив головку в себя, медленно опустился на член и раскачивался на нём в своём темпе, почти полностью выходя и опускаясь до шлепка. Выводил бёдрами фигуры, почти не выпуская член из нутра, и стонал. Как же красиво стонал. Ни один сямисэн не сравнился бы с этими чарующими звуками.       Чонгук был большим. Везде большим. Горячим, твёрдым, сильным. Ёкай не притворялся, когда заламывал брови, принимая в себя всю длину. Когда закусывал губу, насаживаясь на твёрдый и горячий член, до предела растягивающий узкие стенки. Когда ствол напрягся и запульсировал, лис замер, прижимаясь бёдрами к чужому паху, и принял в себя всё до последней капли. Ему хотелось ещё. Но он не был уверен, что человеческое тело выдержит такую нагрузку.       Однако через несколько минут он уже стоял на коленях, пока его грубо трахали до тёмных пятен перед глазами. Быстрые неглубокое толчки чередовались с сильными и глубокими. Руки оплетали тело. Держали, не позволяя соскользнуть. Слишком много ощущений. Слишком хорошо. Оба дошли до пика в одно время и без сил повалились на татами.

***

      Чонгук понимал, что отключаться — плохая идея, но не смог остаться в сознании. Тело обмякло и провалилось в сладкую негу. И Чон не рассчитывал, что проснётся. Но удивления никак не хотели заканчиваться.       Он, не веря своим глазам, всё-таки их открыл и увидел перед собой лежащего на боку и разглядывающего его лиса. Чонгук всё ещё был обнажен, а вот на лисе было красное кимоно. И бело-серебристые лисьи уши кокетливо виднелись из-за копны сияющих волос.       Чонгук растерялся под масляным взглядом золотых лисьих глаз. Что-то было не так. Сердце в груди билось медленнее. Воздух ощущался иначе. Всё вокруг казалось другим, кроме Чимина.       — Тебя правда зовут Чимин? — надо было что-то сказать. И этот вопрос пришёл на ум первым.       — Правда, — подтвердил кицунэ, не мигая.       — Почему я ещё жив? — никак не мог поверить.       — Потому что вчера на небе не было луны, — снисходительно улыбнулся лис, и во взгляде его промелькнуло что-то тёплое, нежное. — Глупый.       — И звёзд тоже не было, — дополнил Чон. — Но как это связано с твоим решением сохранить мою человеческую жизнь? — ему сложно было принять этот факт на веру.       — А так, — Чимин откинулся на спину, и под его головой появились мягкие разноцветные шелковые подушки. — Что она больше не человеческая.       Чонгук уставился в ответ во все глаза. Мысли в голове превратились в беспокойный муравейник. Он долго силился ухватиться за одну из них, пока не вспомнил одну старую легенду, которую слышал ещё ребёнком в родных землях.       «…Когда ночь будет так темна, что её не осветят ни звезды, ни луна, человек по собственной воле найдёт дорогу в логово лисы и узнает её имя, назовет ей своё в ответ. И примет лиса его кровь в дар, но не убьёт, как и он её. И разделят они ложе, пока с первыми лучами не переродится человек. И сам станет лисой. И свяжутся их жизни на века...»       Охотник, если он ещё мог им называться, сел, резко подняв корпус. Зачем-то посмотрел на своим руки, видимо, проверяя, не отросли ли у него за ночь когти. Не отросли. И лисьи уши тоже не появились. Чонгук издал нервный смешок.       — Ты смеёшься надо мной!       — Ты сам настойчиво хотел узнать моё имя и назвал мне своё, — Чимин прикусил губу. — Тебе все по порядку пересказать?       Чонгук отрицательно кивнул. Он ещё не переварил информацию, но перспектива провести вечность с этим безрассудным лисёнком его не пугала.       Чимин повторил чужую позу, садясь рядом и прижимаясь к чужому боку:              — Поздравляю, — улыбнулся ёкай и кончиками пальцев прошёлся по оставленному им самим меткам. — Теперь у тебя тоже есть клыки.

***